Помоги проекту - поделись книгой:
Тем не менее заключения его отличались такой же туманностью, как звездное небо, затянутое облаками. Он был осторожен, зная, что ошибка может стоить ему головы. Поэтому ни разу не допустил промашки.
— Да, оно благоприятно для твоих замыслов. Русские несомненно устрашатся, быть может, даже отодвинутся от наших границ. Однако прежде я все-таки советую тебе обратить стопы к его величию, к нашему повелителю. Он наставит тебя, он предложит тебе план действий. Одно могу тебе сказать с твердостью: несмотря на все зловещие Слухи, распространяемые врагами ислама, войны меж нами и Россией не будет. Русские весьма опасаются нашего могущества, особенно они дорожат Крымом, столь неправедно отторгнутым от нас, и боятся его потерять. В случае же войны они его непременно потеряют, ибо каше оружие победоносно.
— Но мы же проиграли войну, эфенди, неужели ты забыл?
— То было давно — пятнадцать лет прошло. Мы обрели опыт, мы стали сильней, франки нам помогают вооружить и обучить нашу армию. Шейх-уль-ислам благословил штык — это испытанное оружие гяуров, и теперь наша пехота может отразить атаку и перейти в наступление, переколов солдат врага, как прежде ОКИ нас.
— Ты уверен, эфенди, что звезды благоприятствуют нам?
— Решительно. Сказано в Коране: и не держи свою руку привязанной к шее, ко и не раскрывай ее очень широко, чтобы не остаться тебе порицаемым, жалким. Поистине, Господь твой простирает милость свою, кому он благоволит.
Садразам вздохнул. Он не был уверен в благоволении Аллаха. Денег в казне не было. Более двенадцати тысяч нахлебников жили в султанском дворце: титулованная знать, слуги и служанки, евнухи черные и белые, пажи, жены и наложницы… Они пожирали большую часть государственного дохода, ибо были прожорливы и жадны, как саранча.
Все были продажны, всех можно было подкупить. Но если где-то за морем это регулировалось общественным мнением и имело допустимые пределы, то с благословения султана под голубым небом этой земли пределов не соблюдали.
Его величество султан, он же падишах земли и неба, он же верховный эмир и правитель, владыка живота всех мусульман и подлунной Абдул-Хамид I был жертвою порядков, царивших в султанском дворце с незапамятных времен.
Как и все наследные принцы, претенденты на престол, для которых дворец — тюрьма, узилище, где их тщательно скрывают и к ним никто, кроме слуг, не имеет права входа, Абдул-Хамид в ожидании своего часа провел целых тридцать восемь лет! Тридцать восемь лет он провел в этой камере одиночного заключения, окруженной показным почетом.
Разумеется, характер его вконец испортился, а все представления о мире исказились. Он был круглый невежда, но, как всякий царственный узник, считал себя великим и всесильным.
Он правил пятнадцать лет. То была почти бесплотная тень правителя. Он всецело отдал бразды валиде — своей матери, начальнику черных евнухов, трем младшим женам во главе со старшей и едва ли не в последнюю очередь великому везиру и его кяхье.
Все вышеперечисленные торопились набить мошну. Назначения во дворце и вне его зависели от них и продавались. Каждое место имело свою цену, в том числе и великого везира.
Приближенным в последнее время казалось, что их повелитель не в себе. В редкие свидания с ним садразам замечал, что султан заговаривается либо внемлет ему вполуха.
Стоит ли держать с ним совет?
Положение обязывало.
Предстояло одолеть многочисленные затворы султанского дворца, не считая внешних. Их было три. Султанские стражи молча кланялись ему. Садразам шел в сопровождении свиты и мысленно готовил речь. Свита осталась ждать перед покоями его величества.
Султан был капризен и подозрителен. Случалось, малая оплошность стоила жизни его слугам. Поэтому, когда наконец садразама впустили, у него болезненно сжалось сердце.
Он почти прополз несколько саженей, отделявших его от трона.
— Встань, — ободрил его Абдул-Хамид. — И говори.
— О владыка поднебесной, величайший из падишахов, — начал привычно великий везир, — я явился к тебе за повелением…
— Как тебя зовут? Назови свое имя, — неожиданно перебил его султан.
— Коджа-Юсуф-паша, с дозволения твоей высокой милости и с соизволения Аллаха, — недоуменно пробормотал садразам.
— Ну вот, теперь я знаю. И чего ты желаешь от меня? Какой милости?
Везир был озадачен.
— Я явился, чтобы испросить твоего повеления, — пробубнил он.
— Готов повелеть, но говори же чего, — нетерпеливо перебил султан.
— Русские опять угрожают нашему владычеству в мире. Они хотят вторгнуться в земли твоего султанского величества…
— Ну так объяви им войну! Хотя… — И султан провел рукою по лбу. — Нет, пока не надо. У нас мало солдат. Сколько?
— Мы наберем тысяч сто…
— Что такое сто тысяч! — оборвал его султан. — А где остальные? Где моя могущественная армия? Отвечай!
— Великий падишах, мы призовем тайю… Мы соберем…
— Соберем! — передразнил его Абдул-Хамид. — Нет, войны не надо. Война — это потрясение, а я не хочу потрясений. — Он говорил вполне разумно.
— Тогда дозволь прибегнуть к угрозам, о великий.
— Угрожай без всякого стеснения. Все-таки мы великая империя и вправе угрожать. Прежде нас боялись, не правда ли? И теперь нас должны бояться. Прежде всего русские… Потом австрийцы… Потом весь остальной мир. Я полагаюсь на тебя, Коджа-Юсуф. Но старайся всеми силами избегнуть войны. Составь ферман, я подпишу его. Я полагаюсь на тебя и доверяю тебе. Ты ведь верно служишь?
— Я твой раб, о великий падишах.
— Мне нравится твой ответ, — удовлетворенно произнес султан. — Служи усердно и впредь, и Аллах вознаградит тебя, а я не оставлю своими милостями.
Садразам, как положено по этикету, удалился пятясь. Оказавшись за порогом, он смог наконец свободно вздохнуть. Халат весь взмок от пота.
«Он, однако, вполне разумен, — размышлял Коджа-Юсуф. — И выглядит куда лучше, чем в прошлый раз. Главный придворный врач, должно быть, ошибается, говоря, что ему недолго осталось. Нет, он еще протянет…»
Хорошо это или плохо? Новая метла начнет со свирепостью выметать все и всех. Выметет и его. Лишь бы сохранить голову на плечах. И тогда он сможет безбедно провести оставшиеся ему годы. Слава Аллаху, он успел скопить немало благодаря щедрости подданных и собственной распорядительности.
Ногам стало легче. Султан разрешил ему свободу действий. Прежде всего, следует вызвать русского посла и наорать на него. Пусть трепещет. Потом — австрийского: они с русским, похоже, в одной упряжке.
Он приказал послать за русским тотчас же. И чтобы немедленно! И стал ждать.
Однако посланный вернулся и доложил, что господина посла России Якова Булгакова нет[33] — он отбыл в свое отечество. По слухам же, которыми воспользовался один из его агентов, Булгаков призван в Крым на свидание с царицей Екатериной.
— Но кто-то там заменяет его? — раздраженно воскликнул везир.
Кяхья благоразумно заметил:
— Давай сначала составим ферман, притом в самых резких выражениях. Нам нужен сам посол, что толку в его заместителях? Одного из них я знаю, его зовут Виктор Кочубей[34]. Он молод и не имеет достаточного весу. Подождем самого Булгакова, а пока отправим с пашой ферман их царице. Она получит его в Крыму, близко от наших кораблей, которые должны быть в Очакове к ее приезду в Крым, как можно больше кораблей.
— Призовем же капудан-пашу, и ты повелишь ему от имени султана отправить наши крепчайшие суда к северным берегам Черного моря. Там есть для них укрытия. Тот же Очаков, на который зарятся русские.
«Как бы ни были длинны и ухватисты наши руки, — думал меж тем садразам, — им невозможно удержать все наши владения. Но ведь при игре в шахматы выигрывает не тот, у кого больше фигур, а искусно ими маневрирующий. У нас нет такого игрока, — с горечью продолжал размышлять он. — Я ничего не смыслю в военном деле, и, если меня поставят во главе войска, как у нас заведено, я либо откажусь, либо проиграю партию. И в том и в другом случае мне отрубят голову…»
Он знал — многочисленные агенты доносили, — что у русских есть искусные военачальники. Были известны и их имена: Топал-паша — Суворов, Румянцев-Задунайский — страшила, самый непримиримый враг турок — Потемкин, есть и другие, помельче; на море же Ушак-паша — Ушаков, Спирид-паша — Спиридонов, ренегат из испанцев Дерибас… Они выигрывали все сражения на суше и на море.
«А у нас? — размышлял он уныло, — Кто поведет армию? Прежде во главе ее вставали султаны, они были победоносные полководцы. Уж давно султаны предпочитают воевать во дворце со своими женами и гуриями, с раболепными придворными».
Впервые у него появилось желание забиться подобно насекомому в какую-нибудь щель и переждать там лихолетье. А потом высунуть голову и оглядеться, ибо после бед непременно наступает затишье. И уж тогда выползти на свет Божий. После всего.
Он, как, впрочем, все чиновники Порты, жил в постоянном страхе. Когда начинала бунтовать чернь, либо какой-нибудь своевластный паша окраинного пашалыка объявлял себя самовластным владыкой, отложившимся от империи, султан приказывал отрубить головы дюжине-другой высокопоставленных чиновников, виноваты-де в случившемся. Окровавленные головы «виновников» выставлялись на всеобщее обозрение у стен дворца. И все затихало. На время.
Так или иначе, но надлежало действовать, ибо глухой ропот недовольства низов, словно надвигающийся прибой, уже бился о стены Порты и медленно катился к дворцу. Его подогревало духовенство — имамы и муллы: им-то ничего не грозило, они были неприкасаемые. Пока что во всех бедах обвиняли русских, иноверцев-гяуров. Но придет черед и султанских чиновников. Так было, так будет.
Призвали русского посланника. Великий везир начал спокойно. Пригласил за столик с кофе и шербетом, поглаживал бороду, потом спросил:
— Зачем ваша государыня покинула дворец и отправилась в долгую дорогу?
Кочубей пожал плечами:
— На то ее высочайшая воля.
— А зачем она призвала императора австрияков?
Кочубей по-прежнему глядел недоуменно. Более всего его удивил этот последний вопрос. Откуда ему было знать? Он и слыхом не слыхал, что император Иосиф II отправился на свидание с государыней: об этом нигде не было объявлено. Его удивление было так неподдельно, что великий везир смягчился. Однако он сказал:
— Нам все известно, ибо у нас есть глаза и уши повсюду в подлунном мире, не исключая и вашего государства. От нас ничто не может укрыться, помните это… — Напор его становился все более жестким. — Мой повелитель, да пребудет над ним благословение Аллаха, извещен свыше, что уже готов сговор государей, направленный против нашего благополучия. Он повелел мне объявить его высочайшую волю…
Он отпил кофе из своей чашечки и сказал, как рубанул:
— Крым должен быть возвращен под султанскую корону!
— Сие должно зависеть от государыни и ее министров, — промямлил не ожидавший такого оборота Кочубей.
— Но это далеко не все. Вы должны выдать нам изменника Маврокордато, господаря подвластного нам княжества Молдавского, нашедшего убежище у вас. Равно и грузинский царь Ираклий должен быть признан нашим данником, меж тем как вы склонны оказывать ему покровительство и даже объявить его под царским скипетром.
Кочубей молча слушал и дивился: давно России не предъявлялся ультиматум, а везир говорил с ним тоном ультиматума. До турок дошло нечто такое, что заставило их переполошиться. Греческий проект? Но слухи о нем давненько докатились до ушей первых турецких вельмож, и они, посмеиваясь, судачили о нем. Шествие государыни в Тавриду? Да, это был несомненный раздражитель, некая демонстрация, которую задумал светлейший князь…
А садразам продолжал:
— Мы будем досматривать все суда, выходящие и входящие в Черное море, — предупреждаю вас. Черное море — турецкое море. Так было всегда. И так будет впредь!
Вот тебе на! Кочубей несколько оробел: это было похоже на объявление блокады, а затем и войны.
— Ваши консулы должны быть удалены из Бухареста, Ясс и Александрии — они стали там возбудителями черни. Однако турецкие консулы должны присутствовать в ваших гаванях, дабы могли знать о ваших военных приготовлениях.
«Не иначе как война», — решил Кочубей.
Итак, император Константин в багряной тоге в сопровождении сановников взошел на стену против Влахернских ворот, ближайших ко дворцу, сооруженному не так давно.
Он поздоровался с воинами, оборонявшими этот участок. Все было готово к отражению приступа. В котлах кипела смола, возле них были сложены камни. Мушкеты и арбалеты были насторожены, подле лежали копья и метательные дротики.
Франдзис указал ему вдаль. Там клубилась пыль от тысяч копыт и десятков тысяч босых ног. Кое-где темнели палатки турецкого бивака.
— Они медлят начать. Они чего-то ждут. Прикажи бить в колокола, — повелел император.
Воздух загудел от звона колоколов десятков городских храмов.
— Надежно ли заперты ворота? — спросил император.
— Да, монарх.
В многоверстных стенах, окружавших великий город, было более трех десятков ворот. Важнейшими из них считались Влахернские, Харисийские, Св. Романа, Калигарские, Золотые, Псамфийские, выходившие на берег Мраморного моря, а со стороны Золотого Рога — Фанарские, Платейскис, Еврейские и Патрионские.
— Где моя супруга Мария? — спросил Константин. — Призовите ее на стену, и пусть она увидит размер грозящей нам опасности.
Меж тем, несмотря на турецкую блокаду, в Константинополь продолжали прибывать подкрепления от христианских государей. Императору представился знаменитый кастилец дон Франсиско из Толедо, явившийся с небольшим отрядом. Он был из Комненов, а потому считал себя кузеном императора. Венецианцы из самых знаменитых фамилий: Мочениго, Корнаро, Контарини и Веньеро явились, чтобы защищать великий город во имя Бога и чести всего христианского мира. С ними были воины. Шесть купеческих кораблей из Венеции и три с Крита, ошвартовавшиеся в гавани Золотого Рога после плавания по Черному морю, решили добровольно обратиться в боевые.
Увы, флот, готовый оборонять великий город со стороны моря, был невелик. Вместе с иностранными судами он насчитывал двадцать шесть кораблей, могущих называться боевыми, не считая мелких, годных разве только на транспортные нужды. У турок же на море была целая армада — около двухсот судов. Вдобавок большинство их было маневренней и лучше вооружено.
В величественном храме Святой Софии шла непрерывная служба. Служили поочередно патриарх Григорий и кардинал Исидор со причтом.
— Господь Вседержитель, яви чудо и с сонмом ангелов своих рассей полчища гнусных агарян, саранчиною тучей явившихся под стены святого города, оплота христианской веры! — возглашали они.
Горожане, стар и млад, коленопреклоненно вторили им. Каждый возглас заключался тысячеустым «Аминь». Люди верили в чудо, ибо и в прежние времена Господь являл свою волю, спасая Константинополь от полчищ нечестивых агарян, равно и от рыцарей-крестоносцев, жаждавших завладеть его богатствами.
Доселе все покушения на святой город отражались с помощью божественной десницы. Так, верили жители, случится и на этот раз. Эта высокая вера поднимала дух защитников города, ибо вера есть великая сила, способная творить чудеса.
Император лично объехал все пространство великого города. Заметив, что кое-где остались в целости мосты через рвы, он приказал сломать их.
Мы готовы не только выдержать осаду, но и отразить ее.
Глава седьмая
Торопиться ли?..
Остерегайтесь, по возможности, издать, а потом отменить свой закон; это означает вашу нерассудительность и вашу слабость и лишает вас доверия народа, разве это будет только закон временный; в этом случае я желала бы заранее объявить его таковым и обозначить в нем, если возможно, основания и время, или, по крайней мере, обозначить в нем срок в несколько лет, по истечении которых можно было бы его возобновить или уничтожить.
Императрица намерена короновать в Херсоне внука своего Константина в надежде возбудить этим в греках желание свергнуть турецкое иго. Вследствие этого громада Оттоманской империи рано или поздно должна будет рухнуть среди ужасов междоусобной войны. План этот казался мне несбыточным, но он встревожил турок, и этого было достаточно, чтобы вызвать раздоры… Мы в таком случае возбудили бы против себя Россию и лишились бы надежды завершить заключение торгового договора…
Красота одежды военной состоит в равенстве и в соответствии вещей с их употреблением. Платье чтобы было солдату одеждою и не в тягость, всякое щегольство должно уничтожить, ибо оно — плод роскоши, требует много времени и иждивения и слуг, чего у солдата быть не может. Завивать, пудриться, плесть косы — солдатское ли это дело? У них камердинеров нет. На что же пукли? Всякой должен согласиться, что полезней голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то и готов.
Я приехала сюда (в Киев) при 20 градусах мороза, но, несмотря на то, не было ни носов, ни ушей отмороженных. Мы провели все эти дни в балах, празднествах, маскарадах (была масленица), а сегодня, в понедельник, слава Богу, начался пост и положил конец всему этому шуму.
Поделиться книгой: