Помоги проекту - поделись книгой:
— Какие же?
— Опера «Двое ссорятся — третий радуется». Он даже использовал одну из тем в своем сочинении. Это способный молодой человек. Но я бы, честно говоря, не воскурял ему фимиам, как некоторые в Вене. Там его объявили гением. Гений, ха! — И Сарти саркастически поджал губы. — Верно, он чрезвычайно плодовит, и в свои тридцать с небольшим сумел сочинить много инструментальной и прочей музыки…
— Так что же ты посоветуешь, маэстро? — И Потемкин хитро прищурился.
— Воля ваша. Вы можете оказать протекцию этому многообещающему молодому человеку. Но выписывать его сюда для того лишь, чтоб послушать… Не знаю. Не уверен, что вам, ваша светлость, придутся по вкусу его сочинения. Особенно, зная ваши пристрастия…
— Ну ладно, коли так. Положусь на твой отзыв.
Мог ли Сарти ответить иначе? Он десятилетиями взбирался на вершину славы. Взобрался ли? Нет, все еще карабкается. Ему пришлось быть органистом, капельмейстером, регентом. Болонья, Фаэнца, Венеция, Копенгаген… Все ради куска хлеба. А Моцарт?.. Хоть он и моложе на целых двадцать семь лет, но уже вознесся на вершину славы. В Вене он свел с ним знакомство и ревниво слушал его сочинения. В них была та надмирность и певучесть, изящество и глубина, которые заставляли трепетать все струны человеческой души. Сарти понимал: то дар Бога. А его Господь наградил трудолюбием и соответственно лишь мастерством. Но признать это?.. Никогда!
— Ступай себе, готовься. Мы государыню музыкой должны разнежить и сердце ее возвысить.
Отпустив Сарти, Потемкин понурился. Ах, эта российская нерасторопность. Строилось много: училища, присутственные места, лавки, много лавок, консерватория… Но все начато и иной раз далеко от завершения. Подрядчики, десятники не умеют организовать дело. И так на пространствах всей Новороссии. Да, он многое успел; не заметить и не оценить сего было невозможно. Даже недоброхоты, коих у него более чем достаточно, прикусят языки. Но хотелось больше, быстрей, лучше.
Он утопал в мечтаниях, ибо ум его парил высоко. Но как соотнести мечтания с действительностью? Может ли ему дать совет преосвященный Амвросий, архиепископ Екатеринославский и Таврический?
Архиепископ охотно являлся на зов светлейшего. Он не чинился, яко духовный пастырь. И Потемкин послал адъютанта своего Бауэра звать его преосвященство. Мол, его светлость нуждается в совете и совместном молении.
Архиепископ не помедлил. Он не переоделся — явился в домашней рясе. Потемкин подошел под благословение.
— Благословляю и отпускаю, чадо мое духовное, — пропел Амвросий. — Что тревожит душу?
— Ах, владыко, все не так, как желалось бы.
И Потемкин стал изливаться. Он говорил долго, все более распаляясь.
— Недостает ни денег, ни людей, владыко, а на носу война с турком.
— Нешто война близко? Верно ли глаголешь? — разволновался Амвросий.
— Непременно. И государыня о том ведает. Она вот секретнейший рескрипт изволила прислать в ответ на мои рассуждения. Тебе, преосвященный, зачту — от тебя секретов нету, яко от исповедника моего.
Он взял со стола бумагу и стал читать:
— «С особенным удовольствием приемлем мы план, вами начертанный… вверив вам главное начальство над армиею, даем вам полную власть и разрешение распространять все поиски, кои к пользе дела и к славе оружия нашего служить могут. Посланник наш Булгаков имеет уже от нас повеление посылать дубликаты своих донесений к вам и предписания ваши по службе нашей исполнять. Мы дали ему знать, что, как скоро получит от нас уведомление о выезде из Царьграда, должен предъявить Порте причины тому и требовать безопасности отъезда…»
— Ах ты Господи, докука какая! — всплеснул руками архиепископ.
— Яша Булгаков, однокашник мой, доносит: турки-де готовятся напасть. Собирается войско, стягивают его к Адрианополю. Хотят во что бы то ни стало Крым отбить. Не могут смириться с тем, что он ноне под Россией. И вообще, известие о моем намерении идти походом на Константинополь дошло до них чрез иноземных послов, подозреваю — французского, и хотят они нас упредить.
— Что же будет, что же будет?! — продолжал кудахтать преосвященный.
— Известно что — война. Решительная. Должен я отобрать у турка Очаков, Измаил, Аккерман, Бендеры и иные крепости, дабы иметь широкий выход к морю и тыл наш обезопасить. Живот положу, а добьюсь своего. Он вон сколь много славянских земель отхватил, оплот и славу православия Византию поработил, храмы наши осквернил. Неужто оставить сие без возмездия?!
— Так-то оно так, — пробормотал Амвросий. — Однако же великое пролитие крови сулит сия война.
— Слышал, владыко, государыня одобряет мой план и дает мне полную свободу действий. Но я не начну, покамест турок не начнет. А он беспременно первым бросится, — убежденно проговорил Потемкин. — Уж учен, кажется, а все норовит укусить. Мне же передых нужен: флот достроить и довооружить, Севастополь укрепить, ибо оттоль все и начнется. Первоклассная крепость будет. И гавань тамошняя способна весь флот укрыть. Опять же армию собрать, дабы у нас не менее двухсот тыщ под ружьем было. Как ни тороплю, а все медлительно выходит.
— Господь с нами, — убежденно сказал Амвросий. — Под Христовым знаменем побьем басурмана.
— Аминь! — И Потемкин широко, размашисто перекрестился. — И да будет так!
— Идут!
— Идут!
— Идут!
Дозорные на стенах, окружавших Константинополь, протяжными возгласами оповестили: показались передовые части турецкой армии.
Но еще прежде на глади Мраморного моря забелели паруса турецких кораблей. Флот врагов Христова имени был подобен бесчисленной стае чаек. Он поверг жителей города в трепет. Но решимость отстоять столицу оказалась сильней страха. Всю зиму они трудились на починке стен и расчистке рвов. На стены сбирались камни, дабы обрушить их на головы нападающих.
Был создан общественный арсенал. Все имевшееся оружие учтено и собрано в одном месте: оно было известно всем — и мужам и женам. Все, кто был в силах носить оружие и принять участие в обороне, знали свои участки, где им надлежало быть, когда начнется осада.
Все было так. Но когда сочли все резервы, вышло: недостает всего оружия, амуниции, припасов, даже камней. Да, камней. Посланцы императора Константина были срочно направлены во все концы христианского мира. Но они мало чего добились, хотя обещания были.
Генуя обещала прислать корабли пшеницы. Король Альфонс Арагонский разрешил закупить пшеницу в Сицилии. Венеция была потрясена судьбою галеры капитана Риццо, потопленной турками выстрелом из гигантской пушки. Сенат, собравшийся 19 февраля, решил: немедленно снарядить и отправить в осажденный город два корабля с четырьмястами солдатами и вдогон еще пятнадцать галер. Спустя пять дней сенат постановил ввести особый налог на купцов, торговавших с Левантом[29], дабы выручить деньги для помощи Константинополю. Тогда же были разосланы послания монархам христианских стран, где говорилось: Византия обречена на гибель, если ей не будет оказана немедленная помощь.
Однако, несмотря на таковой трезвон, венецианские суда все еще не вышли в море: власти и корабельные начальники не торопились.
Папа и кардиналы зашевелились. Николай V повел переговоры с Генуей о закупке оружия, провианта и снаряжения генуэзских кораблей.
Переговоры и туманные обещания — вот итог челобития христианским государям посланцев императора Константина. Европа, свободная от власти турок, затаилась и выжидала. Россия была слишком далеко и не отзывалась. Молчал и великий христианский воитель Янош Хуньяди[30], регент Венгрии. Казалось, он мог бы воспользоваться тем, что турки ослабили границу на Дунае, и ударить на них с севера. Но он был связан по рукам и ногам своим регентством: юный король Владислав V достиг зрелости и намеревался взять власть в свои руки.
Была надежда на генуэзскую колонию в Пере, находившуюся по другую сторону Золотого Рога. Когда в Перу переправился император Константин со своими приближенными, генуэзцы радушно встретили его и заверили, что придут на помощь. В начале февраля в город прибыл знаменитый генуэзский кондотьер Джованни Лонго с семьюстами воинами.
Но все это были капли в море. Когда передовые части турок явились под стенами, император приказал своему секретарю Франдзису переписать всех мужчин, способных носить оружие, не исключая и монахов. Было сочтено 4983 грека и около двух тысяч иностранцев.
Император повелел утаить итог переписи.
Глава пятая
Язык до Киева доведет
Мир необходим этой обширной империи; мы нуждаемся в населении, а не в опустошениях; заставьте кишеть народом наши обширныя пустыни, если это возможно; для достижения этого не думаю, чтобы полезно было заставлять наши нехристианския народности принимать нашу веру; многоженство более полезно для умножения населения; вот что касается внутренних дел. Что касается внешних дел, то мир гораздо скорее даст нам равновесие, нежели случайности войны, всегда разорительной.
Для Высочайшего Ея Императорского Величества по Днепру похода потребно на состоящие в Михайловском заливе суда в греблю солдат 1000 человек. Я покорнейше прошу ваше сиятельство приказать командировать оных из полков начальства вашего с пристойным числом обер- и унтер-офицеров, барабанщиков и флейтщиков без ружей и сум…
Вы имеете учинить строгим присмотром за гошпиталями и лазаретами. В рассуждении больных строго держаться моих предписаний, где наипаче всего чистота рекомендована…
Часто в гошпиталях не болезнь истребляет, но нужда… Гнусный прибыток — нажива на больных…
…Рабочие деньги раздать солдатам все по рукам и не терпеть, чтоб оныя лежали у полковых командиров, ибо сие есть собственность солдатская…
Нет, Вы не северное сияние — Вы самая блестящая звезда Севера, и никогда не бывало светила столь благодетельного. Все эти звезды заставили бы Дидро умереть с голоду. Он был гоним в своем отечестве, а Вы осыпали его своими милостями.
Несмотря на стремление к миру, в чем меня здесь постоянно уверяют, опасность, грозящая Оттоманской империи, постоянно возрастает… Нам ни в коем случае не следует ослаблять бдительность турок в то время, когда Россия столь явно вооружает войска…
Если вы непременно хотите сохранить гнездо чумы и полагаете, что христианское государство или греческая республика будут менее благоприятствовать вашей торговле, чем своевольные и дикие мусульмане, то по крайней мере должны согласиться, что их нужно оттеснить к отдаленным и естественным границам во избежание беспрестанных набегов и войн.
Понимаю: вам нужен Очаков и Аккерман. Это все равно что требовать Константинополь. Объявите войну якобы во имя мира.
Вовсе нет. Но в случае войны мы возьмем то, что захотим. Да и без войны мы могли бы провозгласить независимость Молдавии и Валахии, освободив христиан от меча злодеев и грабителей.
Секретно… Молдавия — в великом страхе: слух — всех бояр и молдаван хотят турки истребить яко бунтовщиков в минувшей войне. Бояре день и ночь молятся о прибытии русских войск, волонтеры хотят перебежать… За десять верст живущий от Могилева на молдавской стороне боер Андроник Рудь говорит, что господарь молдавский секретно присягал с боярами: если увидят злонамерение турок, биться с ними до последней капли крови…
— Воистину язык до Киева доведет. — Екатерина улыбалась, она была в том ровном расположении духа, которое никак не могли омрачить мелкие дорожные неурядицы. То сломался полоз у кареты, в которой ехали ее статс-дамы, то ночью пришлось ехать в кромешной тьме: нерачительные исполнители губернских приказаний не распалили поленницы по сторонам дороги. По этой же причине эскорт сбился с пути и утонул в сугробах… — А мы по-прежнему станем препровождать досуги в болтовне, — продолжала она. — И чем изящней будет наша болтовня, тем быстрее пройдет время. Что вы предлагаете, господа? — обратилась она к иностранным министрам, к коим присоединился англичанин Фицгерберт, степенный и малоречивый, как все англичане.
— Не разыграть ли нам буриме? — предложил Сегюр.
— Ох, граф, вы наступили мне на любимую мозоль, — притворно сокрушилась Екатерина.
— Позвольте, ваше величество, мы все знаем остроту вашего ума, вашу находчивость. Неужто вам это не под силу?
— Даже с готовыми рифмами я справиться не могу, граф. А уж стихоплетство мне вовсе не доступно.
— Вы прибедняетесь, ваше величество, — почтительно заметил Кобенцль. — Ваш слог изящен, это признал такой ревнитель, как покойный Вольтер, ваша речь льется свободно, мы все ею восхищены.
— Полно, вы мне льстите, — улыбнулась Екатерина. — Как государыне и как женщине. Благодарствую. Но мой французский далек от совершенства, равно как и русский — меня поправляет Храповицкий, главный наш стилист. Разве что немецкий как язык детства, как родной не тяготит меня.
— Нет, ваше величество, я должен решительно возразить, я просто обязан это сделать, — выпалил Сегюр с неожиданной для него горячностью. — Ваш французский очень хорош — говорю это как француз и готов засвидетельствовать перед целым светом. Я мог бы принять вас за француженку, если бы не знал, что вы…
Он замялся.
— Что ж вы прикусили язык, граф? — догадалась Екатерина. — Договаривайте же, я дозволяю.
— Что ваш родной немецкий, как вы только что изволили заметить, — нашелся Сегюр.
— Вы изящно вышли из положения. — Екатерина хлопнула в ладоши в знак одобрения. — Как истый француз. Да, я немка, это известно всему свету, но я обрусевшая немка. Корни мои давным-давно выдернуты из той почвы, на которой я произросла. Они заглубились в русскую землю и там ветвятся.
— Браво, ваше величество, — захлопали в ладоши гости государыни. — Ваш ответ в который раз подтверждает остроту вашего ума.
— Хорошо, я согласна, буриме так буриме. Предлагайте рифмы.
Разговор шел на французском, равно общем для всех, и рифмы тоже были французские. Каждый сочинил свой вариант четырехстишия, не давая соседу заглянуть в него.
— Готово?
Все согласно кивнули.
— Читайте, ваше величество.
Все нашли четверостишие Екатерины очень удачным.
— Наверное, вам достанутся лавры победительницы, ваше величество, — заметил Фицгерберт, дотоле молчавший.
— Не наверное, а наверняка, — возразил Кобенцль и прочел свой вариант.
Пришел черед Сегюра.
— На правах женщины, вдобавок старшей среди нас, я беру на себя роль судьи, — провозгласила Екатерина. — Так вот: победил граф Сегюр.
— Теперь вы мне льстите, ваше величество.
— Ничуть. Я никому не льщу, запомните это, граф. Справедливость — мой девиз. Иначе какой бы я была правительницей. Да, у меня, как у всякого человека, бывают пристрастия, симпатии и антипатии. Но и в них я стараюсь быть справедливой по мере сил своих.
— Это делает вам честь, ваше величество, — заметил Фицгерберт. — Мой государь, увы, не всегда придерживается этого принципа.
— Что ж, господин посол, вы вправе говорить о недостатках вашего монарха. Я не возбраняю своим подданным критиковать меня. И готова всегда признать свои ошибки. Это всем на пользу, и прежде всего мне самой.
Поделиться книгой: