Помоги проекту - поделись книгой:
Трио ре минор… Оно нравилось многим меломанам, даже такому брюзге, как граф Карл Цинцендорф, слывшему законодателем в высшем свете. Стало быть, оно нравится и императору. Что ж, он постарается, чтобы оно прозвучало как можно лучше…
Его размышления прервало появление скрипача и виолончелиста. Не из лучших, но, надо полагать, оказавшихся под рукою. Послали за нотами. Император терпеливо ждал.
Наконец все было на месте, и Моцарт сел за клавесин. Он кивнул в знак того, что начинает. И ударил по клавишам.
Память его была совершенна. Все, что было когда-то написано, теснилось в его голове, готовое по первому зову тотчас излиться наружу, в звуках. Он не глядел в ноты. Он помнил свою партию и вел ее с божественной легкостью.
Нежная мелодия скрипки переплеталась с виолончельной. Они шли за клавесином, словно бы дети за матерью, они были послушны и вместе с тем в них чувствовалась некая самостоятельность. Но и зависимость была несомненной… Мелодия то вздымала ввысь, то опадала. В ней было все: грусть и тоска по чему-то неизбывному, горестному и требовательному. Ее сменило напористое аллегро, однако оно не разрушило прежнюю постройку, нет, оно высветлило ее…
Иосиф слушал, наклонив голову. Он то сливался с музыкой, то вдруг вырывался из ее чар и уносился мыслью далеко-далеко. В просторы России, куда ему надлежало ехать. Грядущее свидание с русской императрицей полонило его чувства. Оно было важно, очень важно. Оно могло перевернуть судьбы Европы.
Иосиф не сомневался: дело шло к войне. Он не хотел и вместе с тем хотел ее. Хотел, инстинктивно опасаясь, ведь это именно ему предстояло вести армию. Он знал, все взоры будут устремлены на него, от него будут ждать подвигов, побед…
«О Боже мой, — невольно вздохнул он, — я не хочу войны. — Это музыка умиротворяюще действовала на него. — Хочу покоя…»
Моцарт сложил руки на груди. Он рассеянно слушал похвалы, которые расточал ему император, и думал: может, и в самом деле отправиться в Россию, где ждет его, как уверяют русские вельможи, обеспеченная жизнь. Сарти, Паизиелло и другие, как говорят, прекрасно устроены. Екатерина, эта северная Семирамида, покровительствует талантам. Правда, уверяют, что она равнодушна к музыке и страдает полным отсутствием музыкального слуха. Но зато там есть страстный меломан князь Потемкин. Он может озолотить полюбившегося ему музыканта.
— Вы свободны, господа, — размягченным тоном произнес Иосиф. — Благодарю за доставленное наслаждение. Я унесу с собой чарующие мелодии вашего трио, маэстро Моцарт.
Моцарт поклонился, подумав: уж лучше бы он распорядился платить ему жалованье придворного музыканта.
И был апрель. Месяц пышного цветения, месяц торжества жизни.
И с ним пришла Пасха — священный праздник христиан, праздник Светлого Воскресения Христа-Спасителя.
Воскресный день — первый день Пасхи — пришелся на первое апреля. В цветущих садах заливались соловьи, аисты — вестники счастья — возвратились в свои гнезда, перелетные птицы стаями летели на север.
Храмы Константинополя были переполнены молящимися. Люди возносили молитвы Спасителю, прося защитить город, защитить их и их семьи от нашествия врагов Христова имени, от поругания святынь.
Казалось, Господь внял их молитвам. Турки в этот день не предпринимали никаких действий. Но вот под стенами показались первые атакующие — в понедельник, 2 апреля. Похоже, то была пробная атака.
Защитники великого города предприняли боевую вылазку и отбросили нападавших, убив и ранив несколько турок. Но вот со стороны вражеского лагеря двинулась орда на помощь солдатам, и грекам пришлось поспешно убраться под защиту своих стен. Их было слишком мало.
Спустя четыре дня город был обложен со всех сторон. Кольцо осаждавших стало мало-помалу сжиматься. И император приказал удвоить бдительность. В сопровождении свиты он стал обходить наиболее уязвимые участки стены, особенно у Влахерны, там, где стена была одинарной, где располагался новый императорский дворец.
Стало ясно, что штурма следует ожидать со стороны сухопутных стен. С высоты было видно, как полчища турок укрепляют свои позиции и готовятся к атаке.
Защитники города надеялись на крепость своих стен, которые во многих местах были двойными и даже тройными, и на мощь своих башен. Протяженны были и рвы, предусмотрительно заполненные водой, некоторые из них почитались непреодолимыми — так глубоки и широки они были. Прежде через них были переброшены мосты. Но император приказал их разрушить.
Обходя стены, император с грустью убеждался, что силы защитников слишком слабы, малочисленны и что на некоторые участки стены просто некого поставить. Пришлось сделать башни опорными пунктами: туда были подняты пушки, которые могли стрелять тяжелыми ядрами и откуда можно было лить кипящую смолу и метать камни.
Пятого апреля защитники заняли свои позиции. Сам император избрал своим местопребыванием Месотихион, где река Ликос пересекала стены. Здесь были сосредоточены отборнейшие отряды греков. И неспроста: за стенами, почти насупротив, виднелся султанский алый с золотом шатер и были расположены янычары и султанская гвардия.
К императору присоединился генуэзский военачальник Джустиниани с отрядом своих соотечественников: он в полной мере оценил опасность, грозящую именно на этом участке. А его место занял другой отряд генуэзцев под командою братьев Баккарди.
Венецианцы во главе со своим бальи Минотто обороняли стены Влахерны, при том что им пришлось основательно вычистить ров перед ними. Их соотечественник, почтенный, седобородый Теодоро Каристо, взял на себя оборону участка стены между Калигарийскими воротами и стенами Феодосии.
Слева от императора позиции заняли генуэзцы под командою Каттанео, а далее — греки во главе с Феофилом Палеологом, родней императора…
Все стояли на своих местах в томительном ожидании. Было ясно, что турки вот-вот двинутся на штурм.
Глава девятая
Лед тронулся…
Тот, кто не уважает заслуг, не имеет их сам; кто не ищет заслуг и кто их не открывает, не достоин и не способен царствовать.
Каковы цесарцы бы ни были и какова ни есть от них тягость, но оная будет несравненно менее всегда, нежели прусская, которая совокупленно сопряжена со всем тем, что на свете может быть придумано поносного и несносного… Я видела, к несчастию, слишком близко это иго и прыгала от радости — вы сами тому свидетель, — когда увидела только намек освободиться от него.
День отъезда Ее Императорского Величества из Киева назначен 22 сего апреля, а потому и должны ожидать Высочайшего Ее Императорского Величества в Кременчуг прибытия 24 или 25 числа. Употребите все силы, не теряя ни минуты, чтоб все было в исправном порядке и готовности к тому времени. Постарайтесь по всей возможности, чтоб город был в лучшей чистоте и опрятности. Безобразящие город строения разломать или срыть, особливо прибрать около рядов и приказать переменить драные или замаранные завесы. Чем многочисленнее будет корпус дворянства, тем лучше. Я поручал уже вам собрать дворян в Кременчуг с их фамилиями и надеюсь, что вы потщились сие исполнить. На других воротах, что на мосту, прикажите надписать: «ЕКАТЕРИНЕ ВЕЛИКОЙ». Все комнаты дворцовые наилучшим образом очистить и также квартиры в городе прибрать почище. Правление наместническое, палаты и все присутственные места содержать в готовности к собранию сенаторскому; сверх исправности в делах должны все канцелярские служители быть в совершенном опрятстве. Г-ну Сартию предписанную ему пиесу скорее приуготовить и постараться, чтоб она была произведена наивеликолепнейшим и огромнейшим образом. Обмундирование музыкантов и певчих буде не окончено, то тотчас оное совершить.
…Меня обкрадывают, как и прочих… Я в этом уверилась собственными глазами: рано утром видела из окна, как потихоньку выносили огромные корзины… Несколько лет назад, проезжая по берегам Волги, я разговорилась с тамошними обывателями.
Они жаловались на непомерные поборы чиновников: большую часть улова красной рыбы велено-де доставлять в царские конюшни. Представьте, я и не знала, что мои лошади едят стерлядей…
Вы приказали червям работать на людей… Ахтуба приносит Вам на платье. Ежели моление мое услышано будет, то Бог продлит лета Ваши, и Ты, Милосердная Мать, посещая страны, мне подчиненные, увидишь: шелками устлан путь.
Я беспрестанно делаю ошибки против языка и правописания. Сегюр знает, что у меня порою претупая голова: ему так и не удалось побудить меня к стихосложению. Без шуток, я думаю, что… если бы я была простою женщиной, то ваши милые парижские дамы не нашли бы меня, пожалуй, достойной своего общества…
Тихую весеннюю ночь вдруг сотряс неистовый грохот. Киевляне проснулись в холодном поту. Они уже успели привыкнуть к пушечной канонаде в честь ее величества императрицы всероссийской. Но это было похоже на начало военных действий…
Осада? Турки? Татары? Охота на императрицу и весь цвет российского вельможества и воинства? Для сего избрана мирная ночь?..
Грозный гул постепенно сменился треском и скрипом. Он то затихал, то снова нарастал… Затихало и смятение человеков.
Ледоход. Днепр тронулся. Окончилась его зимняя спячка.
Подходило к концу и почти трехмесячное пребывание императорского кортежа в матери городов русских — Киеве. Градская и губернская власти были обласканы, награждены и ублаготворены сверх меры. Все это время город жил взбудораженно и напряженно. Балы, маскарады и приемы сменяли друг друга. Было сделано все для увеселительного препровождения досугов ее императорского величества со свитою.
Проснулся от спячки, а лучше сказать, затянувшейся хандры и светлейший князь Потемкин. Государыня, зная этот его недуг, повелела князя не беспокоить, пока сам не придет в чувство.
Все это время Потемкин находился в монашеском затворе. Время от времени он припадал к чтимым иконам и горячо, даже как-то судорожно молился. О чем он просил Бога и его святых угодников, никто не ведал, даже его доверенный Василий Степанович Попов. А о других и говорить нечего.
Он появился в свете как ни в чем не бывало — весь сверкающий и ликом и регалиями. Ослепительный князь Потемкин, как назвал его принц де Линь, расточал направо и налево улыбки и остроты.
Екатерина была рада его появлению и радости этой не скрывала.
— Вы, князь, выглядите посвежевшим. Общение с монашеской братией, гляжу, благотворно.
— Да, ваше величество, не могу скрыть: святые стены дарят благостыню. Душевное отдохновение превыше всего есть. В коий раз в этом убедился.
— Оставьте нас, — велела Екатерина, — я хочу побеседовать с князем тет-а-тет.
И когда все вышли, спросила с легкой усмешкой:
— Ну что, Гриша, хорошо ли хандрилось?
— Днепр тронулся, и я с ним, — в тон ей отвечал Потемкин. — Тебя, моя благодетельница, видеть захотел, припасть к твоей руке. Равно и обозреть, каково идут приготовления в водному шествию.
— Что ж дальше-то? — отрезала Екатерина.
— Должно ждать, покуда Днепр очистится да лед сойдет в низовье. Тогда и поплывем. Полагаю, в последних числах апреля. Повсеместно ожидают, государыня-мать, твоего пришествия. Надеюсь, нигде не оплошают, все исполнят по моему велению. А веление мое есть тебя сколь возможно ублаготворить и порадовать.
С какой-то странной жадностью впился Потемкин зрячим глазом в Екатерину. Не то изучая, не то вспоминая. Наконец, словно бы в озарении, радостно промолвил:
— Видел я лик твой, запечатленный в Троицкой надворной церкви в лавре. Ровно чудное видение мне было средь моего заточения.
— Не во сне ли, Гриша, я тебе привиделась? — Улыбка тронула губы Екатерины.
— Нет, государыня. Словно с тебя писана Пресвятая Богородица чудным изографом. И ведешь ты жен-праведниц в рай. А праведницы те с дам твоих списаны.
Екатерина разразилась смехом. Глядя на нее, рассмеялся и Потемкин.
— Ох и насмешил ты меня, Гришенька, ну и насмешил! — наконец выдавила Екатерина. — Коли найдешь ты средь моих дам хоть одну праведницу, поднесу тебе кубок из литого золота с бриллиантами. Да и я не Богородица — грехов на мне налипло видимо-невидимо. Сам знаешь. Знаешь и каковы наши дворские.
— Знаю, матушка, как не знать. Да больно схожи все вы на той стенной картине. Будто изограф тот подсматривал.
— Живопись та небось старинная, и подсматривать сквозь века ему не дано было, — трезво заметила Екатерина. — А ты всюду меня тщишься видеть.
— Глаз у меня так устроен, ничего не могу поделать. И во снах моих ты являешься. Душа моя тебе принадлежит, — с обычной откровенностью сказал Потемкин.
— Ведаю твою преданность, Гришенька, — растроганно произнесла Екатерина. — Да и я от тебя не отстаю — к тебе привязана, ровно супружескими узами…
Горло перехватило: при всех своих волевых качествах Екатерина оставалась женщиной. Молодые любовники проходили чередою, а Гриша, Гришенька оставался в ее закаленном сердце незаменимым, главным. Что бы ни случилось, каковы бы ни были искушения, она обращалась к нему.
Высота, на которую она вознеслась, несчастливое супружество, которое испытала, все эти опыты жизни вытравили из нее способность к тому счастью, о котором мечтает каждая женщина, в том числе и венценосная. Она уже не могла позволить себе какое-либо подобие обычного счастья не только потому, что не верила в него, но и со своей монаршеской вершины. Она могла выбирать любовников, но не могла выбрать мужа. Порой это ее тяготило, но ненадолго. Она удовлетворилась своим положением — вседозволенностью государыни. И в душе перестала надеяться на отпущение грехов, о чем не осмелилась поведать никому, разве только Гришеньке. И это несмотря на то, что была прямодушна и откровенно говорила о своих недостатках даже тем, кто мог развеять ее исповедь по белу свету.
Потемкин растроганно прижал к губам ее пухлую руку, потом вторую и стремительно вышел. Он был полон обычной энергии, и свидание с Екатериной зарядило его, как обычно, неиссякаемым зарядом.
Днепр все еще качал на своей груди льдины и льдинки, унося их к югу, но весна уже сильно и влажно дышала. Казалось, это дыхание несли на своих крыльях птичьи стаи, все тянувшиеся и тянувшиеся к северу, чтобы и там запахло весной.
Снег на буграх стаял, а в низинах пожух, готовясь излиться в звонкие потоки. Санный путь все еще стоял, но вот-вот готов был обратиться в тележный.
Карета Потемкина направлялась к затону, где в ожидании своего часа ошвартовалась флотилия галер и мелких судов, которым предстояло понести императрицу со свитой вниз по Днепру, к новым владениям России, меж тем как западный берег могучей реки все еще принадлежал Польше.
Потемкин уже не раз наведывался сюда. И хотя надзор за работами был поручен надежным людям, он каждый раз находил несообразности и неустройства.
Затон был заперт нагромождением льдин. Иные стояли торчком, вздыбленные сильным течением. Иные навалились на суда, грозя выдавить их на сушу либо повредить борта.
— Что ж вы, дьяволы, смотрите! — накинулся светлейший. — Труды насмарку, льдины краску обдерут либо борта продавят.
— Стихия, ваша светлость, — пробормотал мастер. — Супротив нее человек слаб. Мелкота человек супротив нее.
— Рассуждай мне! — освирепел Потемкин. — А ну тащи багры!
Выхватив багор, он принялся с силой отталкивать льдину, навалившуюся на борт императрицынской галеры «Днепр». Вены на лбу вздулись, казалось, хрустальный глаз вот-вот выскочит от напряжения. Льдина качнулась, подалась и рухнула с треском, давя соседние.
В сильных руках Потемкина багор казался соломинкой. В конце концов шест обломился, и Потемкин с сердцем швырнул деревяшку за борт.
— Давай еще!
— Помилуйте, ваша светлость. Статочное ли дело сию работу сполнять!
— Коли вы тут дрыхнете да поруху на казенное добро попущаете, то должен я вас в чувство привесть! — рявкнул князь, хватая новый багор.
Застоявшись в своем затворе, он с каким-то яростным наслаждением разминал бока.
— Хватит! — наконец бросил он, тяжело дыша. — Верно, не княжеское это дело. Еще три-четыре дня, и лед сойдет. Тогда и выйдем на чистую воду. Быть всем в готовности. Коли все будет справно, быть награждению. Коли нет — кнуту.
И он удалился, глухо ворча под нос. Мало кто представлял себе, во что встало шествие. Только на его первой сухопутной дороге от Санкт-Петербурга до Киева лежало 76 станций, каждая из которых требовала ночлега и прокорма для сотен людей и сорок одной тысячи восьмисот лошадей.
Это стоило ему, Потемкину, бессонных ночей и лихорадочной распорядительности. Теперь перед кортежем императрицы простиралась водная дорога до низовьев Днепра. И тут все было не просто, хотя иным казалось — вода гладка, сама несет.
Он самолично обследовал порожистое русло. И скалы, препятствовавшие судоходству, приказал взорвать.
Легко сказать — взорвать. Исполнили, как могли. Однако были каменные зубья, которые не поддавались пудам пороху. Светлейший выходил из себя. Но в конце концов смирился: понимал — не все подвластно ему.
Киевские холмы оделись молодым зеленым пушком. Зацвели яблони, запахи весны напоили воздух, тревожа и будоража всех — и двуногих и четвероногих. Дороги превратились в коричневое месиво из снега, земли, конских катухов и мочи. Ручьи вспухали, становились речонками, в них копались вороны и прилетевшие грачи. Вороны по-хозяйски отгоняли их — постоянные жительницы пришельцев.
Снежные колеи стали непроезжими, и на улицах появилось все больше верховых. Лошади с трудом тащили сани, рачительные хозяева не припоздали с колесами.
Днепр вздулся и вышел из берегов. Он стремительно нес запоздалые льдины, неведомо где застрявшие, торопясь очиститься ото льда и снега, а заодно и от разного мусора, сброшенного в реку людьми и самой природой. И уже в устах многих затрепетало слово «навигация», столь любимое Петром Великим. Да, пора было открывать навигацию. И открыть ее предстояло великому флоту государыни императрицы, возглавлявшемуся ее галерой «Днепр».
Поделиться книгой: