Шествие императрицы, или Ворота в Византию

Иосиф не предпринимал сколько-нибудь значительных шагов, не посоветовавшись с князем. И сейчас, в предвидении свидания с русской императрицей, он чувствовал себя обязанным обсудить его со всех сторон.

Хоть он и был императором Священной Римской империи германской нации, как официально именовалась Австро-Венгрия, хоть империя его была первой в Европе и единственной, если не считать России, которой отказывали в имперском звании, он несколько робел пред Екатериной. То ли потому, что она была старше его на целых двенадцать лет, то ли пред ее магнетической напористостью, то ли из-за неодолимой женственности.

Он не постеснялся сказать об этом Кауницу за чашкой крепкого кофе.

— Говорят, — сказал Иосиф, отхлебнув глоток, что кто-то из придворных Екатерины, попробовав сваренный для нее кофе, потерял сознание. Не знаю, правда ли это, но кое о чем говорит…

— Граф Кобенцль в письме ко мне выдает этот факт за действительный. Русская царица — крепчайший орешек. Ее так просто не раскусишь. Сама история ее воцарения свидетельствует об этом. Так что ты, мой дорогой, должен держать ухо востро, помня о ее чарах, умении завораживать собеседника. — И князь наставительно воздел указательный палец.

— Я готов, учитель, — сказал император, сморщив нос, словно от знатной понюшки табаку. Когда они оставались вдвоем, князь обращался с ним как с сыном, а Иосиф говорил ему «учитель», как в те времена, почти четыре десятка лет назад, когда пятилетний мальчик засыпал его вопросами, иной раз самыми неожиданными.

— И не будь уступчив. В прошлое твое свидание с нею ты легкомысленно обещал присоединиться к ее плану разрушения Турецкой империи. Но это миф. Миф, сочиненный великим прожектером Потемкиным, который оказывает на императрицу и необыкновенное влияние, и даже давление. Судя по всему, она у него в плену.

— Да, любая женщина окажется в плену у такого великана, — подтвердил Иосиф. — Он неотразим, хотя и крив, к тому же умен. А она женщина…

— Вот это-то ты и должен положить в основу всего, — подхватил князь. — Она всего только женщина. Пусть выдающаяся… Женщина, с присущими ей слабостями. Слабое существо. Ее подпитывают любовники своими соками и своим влиянием. Помни об этом, помни.

— Принц де Линь называет ее не иначе как Екатерин Великий, — усмехнулся Иосиф. — Он говорит, что перед ее чарами невозможно устоять не только мужчине, но и женщине. И что женщины, составляющие ее окружение, все у нее в плену.

— Пустяки, — бросил князь. — И это тоже миф. Миф, сочиненный ее угодниками. — Я наблюдал за нею. Да, у нее царственная осанка и такие же манеры. Она играет свою роль необычайно талантливо. И как нас, сидящих в ложе, пленяет талантливая лицедейка, заставляя переживать вместе с нею страдания ее героини, так и русская царица берет в плен своей талантливой игрой. Не более того. Люди чрезвычайно податливы и склонны к заблуждению. Так же, как пастух управляет огромным стадом с помощью двух-трех псов, обученных для этого, так и народ подобен такому стаду, для которого нужны обученные псы. А ведь пастух — это всего лишь пастух…

— Я тоже всего лишь пастух, — усмехнулся Иосиф.

— Ты — другое дело, — ничуть не смутившись, продолжал Кауниц. — Ты правишь своим стадом по закону наследства, и ни у кого никогда не возникало, да и не могло возникнуть, сомнение в твоем праве. Екатерина — другое дело, совсем другое. Она, если говорить без уловок, самозванка, каких много в России. Ты должен постоянно помнить об этом и соответственно держать себя с нею. Я согласен с тем, что Турция представляет для нас и для России общую опасность, но если вы вознамеритесь ее разрушить, то погибнете под ее обломками.

— Ну уж, так-таки и погибнем! — Иосиф передернул плечами.

— Никто не позволит вам этого, — продолжал свое князь, — ни Франция, ни Англия, ни Швеция, ни Пруссия, ни, естественно, сама Турецкая империя. С ее помощью осуществляется баланс европейских сил.

— Но она представляет собой постоянную угрозу для нас…

— И для России тоже, — перебил его Кауниц. — Ну и что же? Кто позволит тебе и царице усилиться за счет турок? Тотчас возникнет альянс государств, противостоящих вашему утопическому плану. Да и все захотят иметь свою долю в вашем дележе. А это никак невозможно.

— Но война неизбежна, учитель. Турки жаждут взять реванш у России. И тогда я буду вынужден взять сторону Екатерины.

Ложечка, которую он держал в руке, дернулась, фарфор жалобно зазвенел. Дверь тотчас приоткрылась, и дворецкий вопросительно глянул на Иосифа.

— Нет, нет, никто мне не надобен, — сердито произнес император.

Дверь тотчас захлопнулась: было достаточно не только слова, но и взгляда.

Кауниц обдумывал последние слова своего повелителя. Да, Иосиф в случае войны принужден быть в одной связке с русской царицей. Это, к великому сожалению, не принесет ему лавров. Австрийская армия при всей ее показной пышности никуда не годится. Он предвидел, что отдуваться придется русским. Что ж, у них есть превосходные полководцы.

Наконец он сказал:

— Вам — я имею в виду тебя и Екатерину — надо приложить все усилия, чтобы избежать войны.

— Я не вижу возможности, как это сделать, — пожал плечами Иосиф, — лично от меня ничего не зависит. Король Людовик гнет свою линию. Его агенты науськивают турок на русских. Они твердят об их слабости, о том, что потеря Крыма легла позором на Порту. С другой стороны, в России есть могущественная партия войны, возглавляемая Потемкиным. Екатерина во всем ему потакает. Она, эта сильная женщина, излучающая флюиды властности, тем не менее находится под его влиянием. Меж тем, когда я впервые встретился с нею шесть лет назад, должен откровенно признаться, сам попал под ее магнетизм…

— Ты забываешь, что тогда она была на целых шесть лет моложе, — вставил Кауниц. — А шесть лет для женщины — много.

— Судя по тому, что она то и дело меняет своих любовников, которые с каждым разом становятся все моложе, ее желания остались неизменны. Верно, и магнетизму не убыло, — убежденно произнес Иосиф. — Это, на мой взгляд, исключительная женщина, она и в старости исключительна.

— Твоя матушка, покойная императрица Мария-Терезия, да будет ее память незабвенна, неспроста не любила ее. По-моему, она видела в ней эту чертовщину, которую ты называешь магнетизмом.

— Она боялась ее, — убежденно сказал Иосиф. — Я знаю это доподлинно. Она называла ее ведьмой и распутницей, проклятой немкой, околдовавшей Россию.

Кауниц качнул головой — ему это было известно. Как был известен деспотический нрав покойной. При ней Иосиф был тише воды, ниже травы. Она не допустила сына к управлению государством, все решала сама, даже в мелочах. И только с ее кончиной Иосиф вздохнул свободно, и это несмотря на то, что уже двадцать два года он был официально провозглашен императором.

Семь лет, как ее не стало и он расправил плечи. «Я не давал ему делать глупостей, — самодовольно думал Кауниц. — Я постоянно стоял у него за спиной, я был его тенью. И мы кой-чего добились. Вместе с той же Екатериной поделили Польшу[38] — я настоял, чтобы нам досталась благодатная Галиция. Тем более что ее население единоверно, все больше католики. Правда, тогда Мария-Терезия еще властвовала. Властвовала, но не управляла — управлял я, — с тем же самодовольством думал Кауниц. — Короли и императоры могут выказывать свою волю. Но за их спиной стоят умные люди, которые движут царственными марионетками, дергают управляющими нитями. Важно только дергать так, чтобы нити эти не были видны. Мягко, с деликатностью. И тогда и волки будут сыты, и овцы целы».

Кауниц, кряхтя, потянулся. Потом сказал:

— Мой тебе совет: не иди у нее на поводу, не соглашайся сразу, не принимай ее условия. Помни, она всего только женщина, притом старая, притом все еще в плену своих страстей. Я охотно бы сопровождал тебя в этой поездке, но… — И он развел руками, как бы говоря: ты же сам видишь, я стар и немощен. — А теперь позволь мне откланяться. Да и у тебя есть свои заботы.

Оба поднялись. Кауниц отодвинул кресло и поплелся к выходу. Походка у него была старческая, шаркающая, но стан был прям — почти как у молодого.

«Он прекрасно держится, — отметил про себя Иосиф. — И ум у него все еще свеж. Хотя время от времени ему стоит усилий вспомнить то или иное имя или дату. Но в конце концов он вспоминает. А память у него все еще емка, Бог знает, сколько всего вместила она в себя за семь десятков с довеском лет».

Оставшись один, Иосиф некоторое время пребывал в задумчивости. Свидание с Екатериной виделось ему важным, но в то же время опасным по своим последствиям. Опять она увлечет его в мир иллюзий. Ох, этот ее Греческий проект, она поистине бредит им. С одной стороны, хорошо было бы, разумеется, отвести от Европы турецкую опасность раз и навсегда, отхватить кое-какой кус от этого громадного лоскутного одеяла, распростертого на все стороны света. С другой же…

Другая сторона представлялась ему неодолимой. Не говоря уж о военной стороне, существовала сторона политическая. Екатерина ее и в грош не ставила — чисто по-женски. А между тем именно она-то и была неодолима по своей множественной зависимости.

и хочется, и колется, да сил недостает. Надо быть готовым к изворотам, наконец решил он. Легко ускользать в решительную минуту. Ему это удавалось.

Он позвонил. И сказал явившемуся камергеру:

— Пусть подадут карету. Я собираюсь в Шёнбрунн.

— О, Хофбург! — всплескивают руками венцы. Хофбург прекрасное в прекрасном. Это дворец к дворцу: императорская канцелярия с покоями его величества, зимний манеж, дворцовая библиотека, богатство которой подавляло самого императора — не только парад книг, но и рукописей, скульптуры, живописи и графики, императорские музеи, наконец, увеселительный замок Бельведер в окружении роскошного парка, с Хофбургтеатром.

Был еще и Шёнбрунн[39] — архитектурный шедевр. В его названии сокрыта его же достопримечательность: фонтаны, прекрасные фонтаны, окружившие дворец водяной завесой, живым сверкающим занавесом.

Вена была музыкальной столицей мира. Император слыл меломаном. Он покровительствовал композиторам, музыкантам, певцам, он заказывал музыку. И, стараясь не отстать, двор и вельможи тоже слыли меломанами.

Музикдиректор граф Розенберг обитал в Шенбрунне. Он должен был осведомить императора о здоровье маэстро Глюка — Кристофа Виллибальда Глюка, Божией и монаршьей милостью носившего звание императорского и королевского придворного композитора с жалованьем две тысячи талеров.

Маэстро Глюка разбил паралич. Второй раз. Он, как говорили, дышал на ладан. И то сказать — почтенный возраст, семьдесят три года. Шла речь об его преемнике. Две тысячи — лакомый кусок. На него претендовал Антонио Сальери, фаворит императора и вообще влиятельный человек в музыкальных кругах.

— Ну что, граф, каков маэстро Глюк? — спросил Иосиф выбежавшего навстречу и ухитрившегося поклониться на бегу Розенберга.

— Скорей унглюк (несчастье (нем.) — Р.Г.) — изящно пошутил граф. — Долго не протянет, ваше величество.

— Мое величество надеется протянуть еще хотя бы несколько лет!

— Ох, пардон, ваше величество, вышло неуклюже, — наклонил голову Розенберг. — Вы будете жить на радость народам еще сто лет.

— И вы считаете, что сейчас вышло неуклюже? — с насмешкой вопросил Иосиф. — Ну да ладно. Кого вы прочите на должность, которую пока занимает маэстро Глюк?

— Я бы рекомендовал Моцарта, с вашего разрешения. Молва нарекает его гением.

— Ну, молва, как всегда, торопится опередить время. «Свадьба Фигаро»? — Император поморщился. — Вы же помните, граф, ее недавнюю постановку на придворной сцене. Михаэль О’Келли был превосходен в партии Базилио, остальных я просто не запомнил… А, да Понте, и вы здесь? — Иосиф деланно удивился.

— Где же мне быть, ваше величество, если не здесь. Ведь я ваш придворный драматург и сочинитель либретто.

— Вы, конечно, стоите горою за Моцарта.

— Несомненно, ваше величество. Моцарт — гений.

— Ах, господин аббат, мы с вами говорим в унисон, — растроганно произнес граф Розенберг. — Ведь я только что сказал его величеству то же самое.

— Правда, со ссылкой на молву. — И Иосиф иронически улыбнулся.

Да Понте, Лоренцо да Понте, до святого крещения еврейский подросток Эмануэле Конельяно, пользовался благорасположением императора, а потому разрешал себе некоторую независимость суждений. Впрочем, о его далеком прошлом никто не догадывался — ведь он носил сутану, а это был некий знак отличия от простых мирян. Он был плодовит как сочинитель и несомненно талантлив, хоть это и был мирской талант. Вот почему за его либретто охотились все сколько-нибудь видные композиторы — тот же Сальери, Мартини, Вейгель и другие.

Он тотчас понял, каково место Моцарта в музыкальном мире, и стал писать для него либретто, зная, что это и его обессмертит. Так оно и случилось: «Свадьба Фигаро», «Все они — таковы», «Дон Жуан», три шедевра, жили, живут и будут жить.

— Ваше величество, мы можем потерять Моцарта, — вкрадчиво произнес да Понте. — Эта потеря будет невосполнима, уверяю вас.

— Что значит — потерять? — с любопытством воззрился на него Иосиф.

— За Моцартом охотятся русские дипломаты — князь Голицын и граф Разумовский.

— Что ж, если для них это лакомая дичь…

— Они хотят переманить его. Пошел слух, что главный русский вельможа князь Потемкин, большой меломан и покровитель музыкантов, хотел бы заполучить и Моцарта.

— По-моему, он вполне удовлетворен вашим соотечественником, любезный аббат. Я имею в виду маэстро Сарти, — заметил Иосиф. — Но мы должны сохранить Моцарта для нас, он превосходный сочинитель камерной музыки. Граф, — обратился он к Розенбергу, — пригласите ко мне маэстро Моцарта. И не медлите.

За Моцартом было послано. И вскоре он предстал пред императором.

— Я слышал, господин Моцарт, что вас заманивают в Россию. Это правда?

— Ах, ваше величество, это главным образом слухи. Кто-то из русских вельмож обмолвился, что в России мне была бы создана обеспеченная жизнь. Что там-де ценят музыкантов и многие итальянские мастера нашли там прибежище…

— Мы тоже ценим, — перебил его Иосиф недовольно. — Вы что ж, терпите нужду?

— Увы, ваше величество, — смешался Моцарт. — Приходится заниматься поденщиной, давать уроки. Шестеро детей… Все хотят есть. А за сочинения платят гроши.

— Граф Розенберг, не считаете ли вы возможным дать маэстро Моцарту звание императорского и королевского камерного музыканта?

— Как повелите, ваше величество, — откликнулся граф. — Позвольте только заметить, что у нас нет свободных вакансий.

— Вы имеете в виду жалованье?

— Да, именно так. В остальном же господин Моцарт несомненно заслуживает звания.

— Я предвижу, что скоро освободится место маэстро Глюка, — сказал Иосиф. — Не мог бы Моцарт им воспользоваться?

Розенберг вздохнул:

— У маэстро Глюка большая семья, и заслуги его перед императорским двором слишком велики, чтобы оставить его близких без воздаяния.

— Ну хорошо, хорошо. Я жалую званием маэстро Моцарта безотносительно ко всему прочему. — С этими словами Иосиф положил руку на плечо Моцарта, как бы посвящая его в звание придворного музыканта. — Творите, маэстро, и вы не останетесь без награды. Что касается России… Тамошний климат слишком суров, а вы, как погляжу на вас, человек болезненный. Нет, не ездите в Россию, маэстро Моцарт. Мы позаботимся о вас сами. Тем более что мне со всех сторон твердят, что вы гений.

— Завистники, ваше величество.

— Что новенького у вас из камерной музыки?

— Я сочинил пять квартетов…

— Граф, позаботьтесь, чтобы их приготовили. И сообщите мне. Как только я возвращусь из путешествия, буду иметь удовольствие их послушать.

— Далеко ли изволите отбыть, ваше величество? — вкрадчиво осведомился Розенберг.

— Это секрет. Впрочем, вам, так и быть, я открою. А вы, господа, свободны.

Да Понте и Моцарт удалились, мелко шагая и то и дело кланяясь, как предписывал этикет. Император облокотился о подоконник. Глаза его были устремлены куда-то за окно, в парк. Могучие деревья, одетые молодой листвой, гляделись в стрельчатые окна. Ветер легкими касаниями перебирал зеленую бахрому — привет и прощание.

— Я еду в Россию, граф, — просто сказал Иосиф, нарушив затянувшееся молчание. — Мне предстоит свидание с русской императрицей и важные переговоры. Заодно я хочу увидеть, как русские распорядились теми землями, которые они отхватили у турок. Это были запустелые земли.

— Уверяю вас, ваше величество, они такими же и остались, — поспешно проговорил Розенберг. — Вот если бы они оказались под властью имперской короны…

— Мне, граф, не нужны пустыни, — отрезал Иосиф. — Мы получили Галицию — край населенный и процветающий. А теперь… Теперь, по правде говоря, не знаю, чего бы мне хотелось. Императрица мне подскажет, — закончил он с усмешкой. — Она на все имеет ответ.

Снова воцарилась тишина. Иосиф тяжело уселся в кресло и, казалось, целиком погрузился в свои мысли. Залетный шмель с мягким стуком бился о стекло, пытаясь вырваться из неволи. Его басовое жужжание, как видно, вывело Иосифа из задумчивости, напомнив звук, извлекаемый смычком из струны.

— Граф, верните маэстро Моцарта, пока он не ушел далеко, — неожиданно произнес Иосиф.

Музыкальный директор бросился вон. А Иосиф подошел к клавесину, стоявшему в углу, поднял крышку и взял звучный аккорд.

Он любил музыку, сам музицировал и был вдохновителем многих так называемых академий — концертов камерной музыки. Это было одной из традиций Габсбургского дома. Вот почему в Вену стекались музыканты из многих стран, равно и сама Вена поставляла музыкантов во многие страны. И те и другие испытывали судьбу в поисках лучшей доли.

— Вот, ваше величество, маэстро Моцарт к вашим услугам, — произнес с порога запыхавшийся граф Розенберг. — Тем более что он отныне находится в службе вашего величества, как облеченный званием придворного музыканта.

— Маэстро, мне полюбилось ваше трио ре минор. Помнится, я слышал его однажды, когда вы исполняли партию клавира, в другой же раз — столь же искусно — партию скрипки. Доставьте же мне удовольствие исполнением этого трио.

— Желание вашего величества — закон, — торжественно провозгласил граф.

— Охотно, ваше величество, — отозвался Моцарт. — Дело лишь за скрипачом и виолончелистом.

— Об этом позабочусь я, — подхватил граф. Он засеменил к двери и вскоре вернулся, сообщив, что за музыкантами послано и они тотчас предстанут пред императорскими очами.

Моцарт был непременным участником академий, большей частью платных: это был один из хилых ручейков, который вместе с уроками питал семейный бюджет: денег вечно не хватало. Он был доволен, что смог откровенно поведать императору о своей нужде. Может, его величество и в самом деле раскошелится. Звание придворного музыканта должно обязывать обе стороны. Год этот выдался особенно трудным: умер отец, и он не смог отправиться в Зальцбург для того, чтобы отдать ему последний долг — не было денег. Не было денег, не было денег, не было денег — постоянный припев, нечто вроде речитатива, который сопровождал его всю жизнь.

Он весь состоял из музыки. Она переполняла его мозг, теснила его грудь, все сны его были в мелодиях, которые поутру выливались на нотную бумагу. Ничто другое не занимало его и не отвлекало, даже возлюбленная Констанция, мать его детей. Шагая по улице, он мысленно проигрывал какой-нибудь озаривший его сонатный мотив либо ведущую мелодию фортепьянного концерта, слыша оркестр, сопровождавший ее…