Помоги проекту - поделись книгой:
Суда приткнулись к берегу и терлись бортами друг о друга, словно в нетерпении. Все было готово к отплытию. Но, как ни странно, медлил один светлейший. Отчего? Он ждал гонца из польского Канева с вестью о том, сошел ли там лед. А еще следовало известиться, прибудет ли в Канев польский король Станислав-Август II на свидание — условленное — с ее величеством.
Были серьезные сомнения. Обида? Досада? Разочарование? Екатерина подсадила именитого польского шляхтича на престол в надежде на пожизненную благодарность. Станислав Понятовский находился с нею в любовной связи в ту пору, когда она была великой княжной и еще не помышляла о российском престоле. Ей нравился галантный поляк на дипломатической службе. Была известна и его родословная. Да, он был сыном того самого Понятовского, который верно служил шведскому королю Карлу XII, бежал вместе с ним из-под Полтавы и всегда оставался непримиримым врагом России.
Однако сын, взойдя на престол с помощью Екатерины и при одобрении прусского короля Фридриха II, не оправдал их надежд. Станислав стал игрушкой в руках своевольной шляхты. В его правление собралась конфедерация в Баре[40] во главе с братьями Красиньскими, Пуласким и другими вольнолюбцами из именитых и провозгласила безумные требования, в частности безусловного первенства католицизма в ущерб другим верованиям, далеко заходящих шляхетских вольностей и все в том же роде. В своем безумстве конфедераты объявили войну России и закономерно ее проиграли. В итоге последовал первый раздел Польши, когда к России отошла Белоруссия, к Австрии — Галиция, к Пруссии — Западная Пруссия.
Разочарование Екатерины было велико; ее Станислав оказался никудышным королем. Одной лощености, светскости и смазливости было мало для управления таким государством, как Польша.
Но она продолжала надеяться: урок, преподанный ему, был жесток. Но он оказался не впрок. Увы, не впрок.
Императрица знала: он станет просить послаблений, помощи. Он надеялся, верно, на тот немеркнущий след, который оставил в ее сердце. Все-таки она была женщиной, и ничто женское, как он думал, было ей не чуждо. Он был нелюбим в своем отечестве, конфедераты, даже потерпев поражение, оставались национальными героями. Так, может, Екатерина, прежняя Екатерина, та цесаревна, обласкает его.
Пустая надежда! Прежней Екатерины не было и в помине. Была Екатерина Великая, императрица Всероссийская и прочая, чье сердце было чуждо воспоминаниям и обольщениям. Екатерина, много испытавшая, многому обучавшаяся и слишком много отдававшаяся. Этот опыт и сделал ее жестокосердной. Женщиной она оставалась по собственной прихоти, по собственному выбору. А Понятовский, король Польши, был всего на три года моложе ее… Стало быть, ему уж пятьдесят пять. Это не для нее! Прежде выбирали ее, теперь же — выбирает она. И уж мало кто дерзнет навязываться ей. Пустое!
Был дивный апрельский день, когда ее величество императрица изволила продолжить свое шествие. Она взошла на корабль под пушечный гром, визгливую музыку и шумные приветственные клики обывателей.
Флотилия, долженствовавшая сопровождать ее величество на галере «Днепр», состояла из 80 судов и трех тысяч матросов и солдат. Суда, следовавшие в кильватере, были позолочены, посеребрены и всяко украшены. И на каждом был свой оркестр.
Всем было хорошо. И лишь гребцам на галерах тяжко. Одно слово — галерные рабы, не было только цепей. А так — в чужом пиру похмелье. Потому что господа пировали на галерах вовсю. Мимо текли берега в цвету, мягкие луговины в шелковистой траве, мельницы, приветливо махавшие крыльями, — и они тоже, казалось, радуются шествию государыни, — мирно пасущиеся стада. И наконец, поселяне и поселянки в нарядных костюмах, предупрежденные заранее и согнанные своими господами, которые исполняли роль пастухов.
— Да, в речном путешествии великое блаженство, — заметил принц де Линь, недавно вернувшийся из Вены, куда он отбыл на время киевского сидения. — Ваше величество сделали верный ход, когда предпочли его карете. Даже такой, как ваша, больше похожей на дом на колесах.
— Еще бы, принц, — отозвалась Екатерина. — Нас не трясет, мы можем любоваться прелестными видами и дышать полной грудью. Всем этим мы обязаны распорядительности и энергии князя Потемкина. Так что благодарите его. Думаю, что он скоро явится.
Потемкин плыл вслед за «Днепром» на галере «Десна». Оттуда доносились звуки роговой музыки. Оркестр крепостных из пятидесяти мужиков был куплен Потемкиным у фельдмаршала Разумовского за 40 тысяч рублей. Сейчас он увеселял своего повелителя и его племянниц, равно и иностранных министров Фицгерберта и Кобенцля, и тех придворных, которые не уместились на государыниной галере. Среди них был обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин, чья дочь Марья пленила любвеобильное сердце светлейшего.
Весна потакала царскому кортежу: она была благостной и безоблачной. Большую часть дня государыня и ее свита с гостями проводили на палубе, любуясь торжественно проплывавшими берегами с умело организованной светлейшим радостью российского народа.
Правый польский берег казался пустынным. Лишь изредка взорам открывалась деревенька, припавшая к воде, да рыбачьи челны, приткнувшиеся к берегу. Но когда свечерело и флотилии приблизились к Каневу, в небо вдруг взметнулись тысячи ракет. А Каневская гора запылала словно огромный костер. Колонны жолнежей в пышных парадных мундирах выстроились вдоль берега и салютовали ружейными залпами.
Екатерина приказала отвечать, и обоюдная канонада обратилась в нестерпимый грохот, в котором глохли всякие звуки. И тотчас померкло тихое очарование пленительного весеннего вечера.
— Ничего не поделаешь, — пробурчал Потемкин, когда его гости демонстративно заткнули уши. — Тут король где-то обретается и дает о себе знать по-королевски. А мы по-императорски вынуждены ответить.
Галеры приткнулись к причалу. И тотчас герольд с трубачом взошли на сходни и прокричали:
— Его светлость граф Понятовский.
А по сходням уже поднималась нарядная процессия именитой шляхты, в центре которой шагал, высоко поднимая ноги, граф Понятовский — он же король Станислав-Август инкогнито.
— Если бы я не знал, что это знатные люди, — пробормотал принц де Линь, — то решил бы, что передо мной маскарадная процессия.
— Да и все это войско похоже на маскарадное, — качнул головою Сегюр, стоявший рядом.
Тем временем король и Екатерина сблизились. Станислав-Август опустился на одно колено и прильнул к руке императрицы. Она подняла его, и началось представление. Высокородные шляхтичи, князья, графы, кастеляны и поскарбии один за другим подходили к руке императрицы, а король громко называл их имена.
Потом монархи уединились для беседы тет-а-тет.
Между прошлым и настоящим пролегла пропасть, а не трещина, как полагал Станислав в надежде как-нибудь ее заделать. Он все еще жил прошлым и надеялся на свое обаяние. Они не виделись много лет…
Он помнил другую Екатерину — молодую, живую, а главное — податливую, таявшую в его руках как воск. Тогда он лепил что хотел из этого мягкого, теплого воска.
Теперь перед ним была зрелая женщина, умудренная опытом государственного правления, которая подавляла сама любого собеседника, будь то сановник или король, простолюдин или духовник. В ее глазах светилась воля и ум. И едва уловимая ирония.
— Ваше императорское величество, — начал Станислав, — надеюсь, вы составите счастье мое и моих приближенных, если согласитесь пробыть нашей великой гостьей хотя бы один день.
— Увы, ваше королевское величество, никак не могу. Мы и так слишком поздно отправились в путь.
— Но у нас несколько дней готовился прием в вашу честь. Мы надеялись, что вы откроете бал, — с нескрываемым отчаянием не проговорил, а простонал король. Он уже понял, что все его надежды рушатся. Глаза увлажнились — Станислав с годами стал сентиментален. — Как же быть, как быть?! — продолжал сокрушаться он. — Мы так надеялись на благорасположение вашего императорского величества.
— Буду с вами откровенна, — резко произнесла Екатерина, — я тоже надеялась, что монарх, в значительной мере обязанный мне восхождением на трон, будет благоразумен и расчетлив. И в своих действиях будет сверяться со мною. Однако этого не произошло. Боюсь, ваше королевское величество, что Польша стоит на грани новых потрясений. Так, по крайней мере, доносят мне мои конфиденты, люди, которым я доверяю. Ваша воля и ваши руки ослабли…
— Но я же во всем сообразовался… — начал было защищаться Станислав. Вид у него в эти минуты был вовсе не королевский — он был похож на провинившегося слугу, которого барыня собиралась если не прогнать, то высечь на конюшне, по крайности высечь. Он сидел перед нею, жалкий, с потупленными глазами, казалось, готовый вот-вот зарыдать.
Но Екатерина была непреклонна.
— Мне доносят, что ваша шляхта снова на грани бунта. Что она опровергает новые установления, рекомендованные нами, что усилились гонения на православных, наконец, что вашу власть не ставят ни во что. И вы все это сносите с покорностью.
Станислав молчал. Все его построения разрушались в одно мгновение. Он был совершенно подавлен превосходством той, которая была столь послушна в его руках. В душе он все еще сопротивлялся, не умея постичь происшедшей перемены. Она все-таки женщина. Ему казалось, что сердце женщины не может забыть былых очарований, что он своим видом, своими речами, наконец, своим покорством может его тронуть, пробудить воспоминания…
Екатерина поднялась, давая понять, что свидание закончилось. Только сейчас при ярком свете карселей Станислав увидел, что перед ним старая женщина. Заметил морщины, седые пряди — то, что никак не удавалось скрыть. От этого открытия он пришел в еще большую растерянность.
— Я так надеялся, так надеялся, — бормотал он потерянно. Он не мог признаться, на что надеялся — на былую благосклонность. Надеялся получить денежный заем, ибо казна его была расточена балами и увеселениями, которыми он пытался задобрить своих родовитых феодалов и самому забыться в их вихре. Втайне надеялся на военную поддержку, ибо влияние конфедератов было все еще неодолимо.
Екатерина не отвечала. Король был жалок. Слабому человеку нельзя быть на троне — он обречен. Ей все же придется его подпирать — ничего не поделаешь. Он хоть слабо, но управляем. А другие… Эти надменные Чарторыйские, Сапеги, Любомирские и другие. Не знаешь, чего от них ждать. А этот хоть свой. Своею рукою подсаженный. Вот почему его не любят.
— Я велела князю Репнину выслушать ваши просьбы и доложить о них мне. — Тон ее стал мягче. — А остаться никак не могу: сильно замедлились. Сожалею, но не могу, граф Понятовский.
Губы сложились в легкую усмешку. Она подумала, отчего это все они скрываются под прозрачными инкогнито, которое раскрывают все европейские газеты — Станислав, Иосиф? Стесняются, что ли?.. Вот, мол, ездят на поклон к женщине, а свидание должно быть тайным. Она обходится безо всякого инкогнито, притом что едет к турку под нос.
Она протянула Станиславу руку, он облобызал ее с поспешностью. Когда они вышли к ожидавшим их придворным, все заметили, что король подавлен, а Екатерина, как всегда, излучает довольство.
— Прощайте, господа, — обратилась она к свите Станислава. — Я возвращаю вам вашего короля в целости и сохранности. Берегите его, он заслуживает вашей любви. А я пребываю к вам благосклонна. Но вынуждена продолжать путешествие по причинам, которые я объяснила его величеству. Искренне сожалею, что не могу разделить ваше общество.
С этими словами она наклонила голову и прямой походкой возвратилась к себе. Потемкин, стоявший радом с Безбородко, сказал вполголоса:
— Королек. Карманный, однако не потрафил государыне. — И зычно скомандовал: — Убирай сходни, отдавай швартовы! Бал отменен. Плывем далее.
— Может, остаться здесь на ночлег? — нерешительно сказал Безбородко.
— Не… Государыня не в духе. Полагаю, сказала корольку, что торопится. А потому никак нельзя остаться.
Светлейший, как всегда, проницал. Он хорошо знал свою повелительницу, гораздо лучше всех тех, кто ей служил и ее окружал. Князь вытащил свой берет, глянул на циферблат и сказал Безбородко:
— Знаешь, сколько длилась встреча государыни с его королевским величеством?
Безбородко пожал плечами.
— Часа полтора небось, — предположил он.
— Куда там. Эк хватил! Полчаса всего.
— Характера нету. У короля должен быть характер.
— Знала ведь, кого подсаживала.
— Молоденька была, — отозвался Потемкин. — Не отошла еще от него как следует быть, дистанции не было. Да и в полноте мысли государственной недохват.
Сонно журчала вода под кормой, огни Канева продолжали гореть, словно праздничный бал состоялся. Небосвод уже переливался и торжественно, и вместе с тем равнодушно. Караван продолжал плыть вперед, толкаемый одним лишь течением, словно осторожно нащупывая дорогу. На носу галеры горел огромный фонарь, и свет его, дрожа, плыл по темной воде далеко впереди.
— Далеко ли до порогов? Наслышан о них, — полюбопытствовал Безбородко.
— Еще порядком. Я приказал их убрать, да не все вышло.
— Ишь ты! — с легкой насмешливостью удивился Безбородко: канцлер был язвителен и пользовался покровительством государыни. — Как это так: по твоей воле, да не вышло?!
— А вот так, — чуть рассерженно отвечал Потемкин, — сто пудов пороху извели, а камень устоял.
— Знал бы камень, чей порох, непременно разлетелся бы в куски, — продолжал иронизировать Безбородко.
— Ты, Александр Андреич, не насмехайся, — недовольно пробурчал князь. — Я великое огорчение претерпел. Хоть и берутся казаки провести караван, а придется нам высаживаться да ехать по сухопутью. Куда как худо.
— Тряско будет, — подтвердил Безбородко, — это тебе не зимняя дорога, кою снег уравнял да сгладил.
— Я приказал дорогу сколь можно выгладить. Да исполнили ль?
— Коли ты приказал — беспременно исполнили.
— Ну-ну! За всем не уследишь, — со вздохом сказал Потемкин.
— А опосля взыскивать — статочное ли дело.
Помолчали, вслушиваясь в темноту, окутавшую берега. Она была немой. Лишь изредка, как видно приманенная огнями судов, над ними с криком пролетала ночная птица да бесшумно реяли на мягких крыльях летучие мыши.
— Надо бы стать на якорь, — осторожно сказал Безбородко.
— А зачем? — беспечно отвечал Потемкин. — Вот в Кайдаки придем, тогда ошвартуемся.
— Ты, Григорий Александрыч, ровно заправский моряк — разные такие слова усвоил: ошвартуемся.
— Э, как не усвоить?! Ведь я же швец, жнец, на дуде игрец да речной пловец, — хмыкнул князь. — Я тут, почитай, все острова и мели пересчитал. Здесь река широка да глубока, неча опасаться. Кормчие фарватер выдерживают, можно плыть без опаски.
— А далее-то что?
— А далее, друг любезный, император Иосиф, вот что. Это тебе не польский король. Государыня Иосифа весьма возлюбила, ты о сем ведаешь. Союзник! Может, сладимся вместе на турка идти, потеснить его за Дунай и сколь можно дальше. Даже из Царьграда.
— Весьма я наслышан о твоем с государыней плане, о нем, чай, вся Европа знает, да и сами турки проведали. Да только по пословице: гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. Боюсь я, князь, боюсь. Неурожай нынче, в казне денег, почитай что, нет: ведь на государынино-то шествие восемнадцать миллионов ухлопано. Шутка ли, восемнадцать мильонов! — патетически воскликнул Безбородко. Он по обязанности своей считал деньги, а потому был не просто скуповат, а скуп.
— Знаю я, что немало денег ушло, — мрачно отвечал Потемкин, — знаю не хуже тебя. Так ведь надело. Города ставили, дороги вели, флот снаряжали, гавани строили… Мало ли что… А шествие — политическое дело. Дабы видели все, как возросла и усилилась Россия, как обустроила приращенные земли.
— Что ж, и это дело, — вяло согласился Безбородко. — Однако ты прости меня, князь: спать охота — мочи нет.
И с этими словами он растаял в зыбком сумраке, будто провалился.
И повелел султан, согласно закону ислама и воле Аллаха, послать в город людей под белым флагом еще раз, дабы понудили жителей сдаться на милость воинов пророка. В послании была им обещана жизнь и свобода, если они согласятся, и разорение и смерть, если откажутся. Было это пятого апреля. И даны были тем жителям и их начальникам день и еще ночь на размышление.
Но срок прошел, а город молчал. И тогда повелел султан начать осаду, выкатить вперед пушки и разбивать стены. К вечеру 6 апреля мраморные ядра сильно повредили часть стены у Харисийских ворот.
Султан Мехмед решил, что надо довершить разрушение стены, и тогда в брешь ринутся янычары. И приказал продолжать бомбардировку весь следующий день. Действительно, к вечеру стена в этом месте обрушилась.
Но наступила ночь, и воины Аллаха не решились идти на приступ. А тем временем под покровом темноты защитники города успели восстановить разрушенное.
На следующее утро султан приказал подвезти как можно больше пушек к этому участку и продолжать усиленную бомбардировку. Он был уверен, что стену удастся разрушить. Пока же следовало каким-нибудь образом засыпать довольно глубокий ров, который мог бы стать помехой атакующим.
Со стен стреляли по солдатам, которые засыпали ров, но те, несмотря на потери, суетились как муравьи. Одновременно некоторым из них было велено рыть подкопы там, где это казалось возможным и успешным.
Султан рассылал гонцов с повелениями. В эти первые апрельские дни они были еще сумбурны и не достигали цели.
Капудан-паше Балтоглу было поведено прорваться сквозь заграждения в Золотой Рог. Но у него ничего не вышло, все попытки были отражены. Он потерял несколько мелких судов и вынужден был отойти, решив дождаться подхода Черноморской эскадры и тогда возобновить прорыв.
За городскими стенами высились два флота — в Ферапии на холме над Босфором, другой в Студиосе, недалеко от берега Мраморного моря. Видя неуспех попыток пробить городские стены, султан обратил свой взор на них. Он приказал идти на штурм, что было делом довольно простым — гарнизон этих фортов не располагал достаточными силами. Усиленная бомбардировка разрушила форты, защитники большею частью пали смертью храбрых, а частью сдались на милость победителям либо были схвачены в плен.
Всего в руках турок оказалось семьдесят шесть человек. И тогда султан повелел выбрать такое место, откуда защитники города могли бы видеть ту участь, которая предназначалась и им. Всех предали мучительной смерти: посадили на кол. Предсмертные стоны и корчи несчастных должны были устрашить осажденных.
Тем временем Балтоглу получил приказ захватить Принцевы острова в Мраморном море, где в монастырской башне располагался небольшой гарнизон. Ее защитниками были монахи, надеявшиеся на неприступность и неуязвимость своей цитадели. И действительно, все попытки разрушить башню оказались тщетными. А тридцать монахов, оборонявших ее, отказались сдаться.
Видя, что пушки бессильны пробить стены, Балтоглу приказал обложить башню хворостом, добавить в него смолы и серы и поджечь. В пламени часть защитников погибла, а оставшиеся были схвачены и казнены.
Глава десятая
Звучной славой украшайся…
Я как-то сказала и этим весьма восхищалась, что в милость, как и в жизнь, вносишь с собой зачаток своего разрушения.
Я был с его светлостью в Тавриде, в Херсоне, в Кременчуге месяца за два до приезда туда Ея Величества. Нигде там ничего не видно было отменного; словом, я сожалел, что его светлость позвал туда Ее Императорское Величество по-пустому. Приехав с государыней. Бог знает что там за чудеса явилися. Черт знает откуда взялися строения, войска, людство, татарва, одетая прекрасно, казаки, корабли… Ну-ну, Бог знает что. Какое изобилие в яствах, в напитках, словом, во всем, ну, знаете, так, что и придумать нельзя, чтоб пересказать порядочно. Я тогда ходил как во сне, право, как сонный. Сам себе ни в чем не верил, щупал себя: я ли? где я? не мечту или не привидение вижу? Ну-у! Надобно правду сказать: ему, ему только одному можно такие дела делать, и когда он успел все это сделать? Кажется, не видно было, чтобы он в Киеве занимался слишком делами… Ну, подлинно удивил. Не духи какие-нибудь ему прислуживают?
Что принадлежит до самого Херсона, то кроме известного великолепного Днепра представьте себе множество всякий час умножающихся каменных зданий, крепость… и лучшия строения, адмиралтейство с строящимися и уже построенными кораблями, обширное предместье, обитаемое купечеством и мещанами… казармы, около 10 тысяч служащих в себе вмещающие… Присовокупите к сему и вид приятный, остров с карантинными строениями, с греческими купеческими кораблями и с превосходными для выгод сих судов каналами. Все сие вообразите, и тогда вы не удивитесь, когда вам скажу, что я и поныне не могу выйти из недоумения о столь скором взращении на месте, где так недавно один только обретался зимовник…
Скажу вам и то, что не один сей город занимал мое внимание. Новые и весьма недавно также основанные города Никополь, Новый Кондак, лепоустроенный Екатеринослав. К тому же присовокупить должно расчищенные и к судоходству удобными сделанные Ненасытицкие пороги с проведенным и проводимым при них с невероятным успехом каналом, равно достойны всякого внимания разума человеческого.
Поделиться книгой: