180–193. ТРИЛОГИЯ ДОЖДЯ
© Перевод К. Липскеров
ГОЛОС СИНИЦЫ
Сквозь тьму докучную дождей, Сквозь гомон тусклых площадей, Сквозь окна, полные слезами, Сквозь грусть, плывущую над нами, — Синицы голос-голосок Не замолкает, одинок, Сухими иглами он колет: Пусть серый дым по небу пролит,— Земля обильней в дни дождей, Сверкают камни площадей, Сквозь окна, полные слезами, Глаза сияют огоньками. I. ЛЮБОВЬ
1 О детстве по-разному можно… К примеру, мы так повернем: Дождь по полю бьет осторожно, Водой напоен чернозем. Зеленый простор серебрится, А всходы у почвы красны, Свистит где-то в роще синица, Картофеля кучки видны, За полем, спокойно и гордо, Раскинулись в бронзе дубы, В росинках собачья морда, Последние пахнут грибы, И сочно дроздов клокотанье, И вальдшнеп упружит крыло, И радости, и желанья, И сердце, что расцвело. 2 Сквозь дождь прорвется луч упруго, И в сердце он ударит вдруг. Любовь — ведь это встреча друга, Любовь — улыбка в час разлук, Любовь — касания услада, Неистовых объятий жар… Любовь — ведь это чаша яда, Где солнечный кипит пожар. Взлетели к облаку качели, Доску нажала ты ногой, Две искры весело блестели, И пел нам ветер голубой… Лишь грач, лишь небо надо мною, И всё дома, дома кругом, И мы над пестрою толпою Одни — вдвоем — одни — вдвоем. 3 Дождь, по пруду заплясав, Бьет за ворот, за рукав, Свищет серый, свищет сивый. Прячься, прячься, несчастливый! Несчастливый? Это — я? Дождь, шипящий как змея, Плещется, шуршит, шипит, На пруду волна бурлит. Живо, лодочка моя! Цель простую вижу я: Берег, клуня у дороги… Юные спешите, ноги! Дождь быстрее заплясал… Несчастливый? Кто сказал? В темной клуне тень примечу. Руки юные — навстречу! 4 То встречались мы, то разлучались. Мы блуждали в разных сторонах. И различно судьбы развивались — Как листки на разных деревах. Тот листок трепещет, еле дышит, Этот — тает, словно звук струны… Только ветер, что листки колышет, Из одной несется стороны. 5 Мы встретились в трамвае на площадке. В твоих глазах таился темный сон… Кричал советчик, радуясь догадке: «Вперед пройдите! Ведь пустой вагон!» Над мостовой дождя летели сети, Катились капли быстро по стеклу. Подняв глаза внимательные, дети Смотрели ввысь, в растрепанную мглу. Раскланялись мы — ты ль была мне близкой? — Так просто, что мне сердце сжал мороз… Твоей усталости поклон мой низкий И белой пряди в сумраке волос! 6 Скользкий тротуар не просыхает, Фонари в туман глядят, качаясь. Огонек какой-то всё мигает, В лужицах вечерних отражаясь. Под осенней влажной этой сенью, Меж огней, дрожащих на асфальте, Юному шепчу я поколенью: К берегу сияющему чальте! Осень — грусть?.. Но с грустью сходство где тут? Нет! Напор — она, она — отвага! В красном Октябре ведь в пору эту Сломлена годов ненастных шпага! Осенью — сквозь ливень, сквозь туманы — Помню грозы, плывшие над нами, Воздух юный, майский воздух пьяный, Сад вишневый, полный соловьями. Было так: дождя забили зёрна, Забурлило тотчас же по стокам, Озарилось небо синим клоком, Гром ударил взрывом животворным. По плечам твоим огнем плеснуло, И покрыло сумраком их снова, И ко мне ты горячо прильнула, И умолкло в поцелуе слово. Осень и весна! Зима и лето! Мир! Земля! Ненастье! Грохот грома! Воедино слить бы мне всё это — И тебя, любовная истома! 7 Сын, скажу тебе я, что сказала Мне жена во мраке давней ночи, В дни, когда она еще не знала — Сына мне она подарит, дочь ли. Так она сказала той порою: «Слышишь? Бьется! Тут, под сердцем самым!» Я коснулся тихою рукою — И любовь повеяла меж нами. Да! Любовь недаром прозвенела В мгле ночей пылающей стрелою, В глубине возлюбленного тела Прорастая жизнию иною… И когда иду домой с работы В изморось, в осенний день унылый, — Я теперь еще не знаю, кто ты, Человечек маленький мой, милый. Всё же эти ручки — для работы. Эти ножки — им идти лишь прямо. Голове — гореть в пылу заботы: За народ борьбу вести упрямо. II. БОРЬБА
1 Четырнадцатый черный год был зол. Угрюмый дождь над хмурой нивой шел. Жилища вкруг нерадостно чернели, Средь них, в грязи, — солдатские шинели, И вязли ноги, и была тяжка Людей и землю гнущая рука. Глаза мрачнели. Черными крылами Кружился ворон черный над штыками. Но шли. Болото. Падали. Окоп. Стреляли. Кровь. Туманы. Черный поп. И смертный хрип. Помещик. Царь. Болото. И мерзко квакал голос «патриота». 2 Я помню, вернулся с позиций Филипп, рядовой солдат. Глаз вытек. Чему дивиться? Ослепших ведь целый ряд. «Лучи», — твердили селяне, Учитель же — газ признал. Филиппа воспоминания Не радовали — он молчал. Техника — дело большое, Еще важнее — война. Калека — чего он сто́ит, Всего единица одна! Ведь каждому проповедано, От умника до глупца, Что надобно до победного Воевать конца! Но как-то под вечер вещий, Под сонного ветра хрип Чудны́е сказывал вещи Солдат, рядовой Филипп. Говорил: сквозь кровь и муки, И пушки, и грохот мин Протянули друг другу руки Рабочий и селянин. Чтоб вместе, напором властным, Сломить угнетателей фронт, Чтоб взвиться знаменам красным Среди низин и высот. К Керенскому пусть взывали И поп, и кулацкий брат,— Других уже люди знали, И знал их Филипп, солдат. Глазом одним, горячим, Он видел: пылает клич. Безмерность раскрыл незрячим Самый зоркий из всех — Ильич! 3 День Октября мы справляли алый, Холодный дождик бил остриями. Дождей холодных еще не мало — Мы знали — будет шуметь над нами. Но на трибуне встал арсеналец. Встал арсеналец — его все знаем… «Дождик? Мы бури бы не побоялись! День Октября нам пылает Маем!» III. ТВОРЧЕСТВО
1 Дождь утихает. С ветки намокшей — Если рванет ее ветер холодный — Падают капли, А в небесах Сквозь дым проступают озера лазури. Озера лазури! Озера лазури! Я вас люблю, Как девичьи взоры, Как дружеское рукопожатье, Как призыв к сраженью, Как песню любви! Вами любуясь, Думаю о созиданье: О дикаре, что некогда создал Небывалое дивное диво — Сук заостренный, чтоб землю царапать, Чтобы, землю засеяв, хлеб свой добыть; О дикаре, что камешком острым На стене нацарапал пещерной Мамонта очерк или медведя. На удивленье великое людям; О том, кто задумал одежду из кожи; О том, кто впервые обувь скроил; О мудреце, смастерившем цеп; О мастере, что любоваться выходит На созданье свое — так солнце с зарею Мир озирает, им сотворенный; О всех, чей мозг и рука Пустили жить большие машины И стройные зданья взнесли; О тех, чьи симфонии, песни, Трактаты, рисунки, формулы, цифры, Поэмы, статуи, драмы, картины Сквозь ночь и века нам сияют Слепящим — нет! — животворящим сияньем! Озера лазури! Вам — слава! Хвала вам! 2 Поэт! Прими же от собрата Завет «святого ремесла»: Уметь ты должен из квадрата, Из круга или из числа, Из меры мудрого отбора Построить зданье, где фронтон — Как слово «ввысь», где гневом взоры И счастьем блещут из окон. Кому чертог ты строишь новый? Народ — твой друг. Так с ним иди, И мастерством свой стяг багровый, Как позолотой, обведи. 3 Он зло ругается, а пот течет по коже, Он теребит пиджак, вконец рассвирепев, Но скрипки лишь визжат, ревет гобоев зев,— И, руки опустив, он смолк в бессильной дрожи. «Что им до Шуберта? Поймите же! Ну что же? Тут заговор! Еще!» Он сдерживает гнев, Но мутно пенится по-прежнему напев… «Пиано, сто чертей! Три форте! Правый боже!» Но вот из темных глыб, огниста и ясна, Уже пробилась и встает она — Триумфом поисков сверкающая мука… Мгновенье — и всплеснут крылами над землей И скрипка и гобой, в гармонии одной, И вот пиджак его — камзол маэстро Глюка. 1935–1936 194. НЕСВОЕВРЕМЕННАЯ ЛИРИКА
© Перевод Л. Длигач
Черт побери порыв души к полету И лермонтовский голубой туман — Они нарушили мою работу И производственный сорвали план. Да что я? Краб, ракушка иль медуза, Которой забавляется прибой? Сквозь толщу книг прорвавшаяся муза Опять нарушит распорядок мой? Упали чайки, словно хлопья пены, На воду (изумруд, и хризолит, И прочее) — за облаком мгновенно В веселый мир одна из них летит. Рыбак молчит, латая невод вялый. Табачный дым вдохнув разок один, Он глухо говорит, что с ним, бывало, Рыбачил здесь когда-то сам Куприн. «…Вот был писатель! Нынешним не ровня! Придет, бывало, с четвертью вина…» (Вот рифмы сразу стали полнокровней! Здесь техника высокая видна.) Куприн… О Куприне мы, вероятно, Еще поговорим… А воздух свеж, И солнце смело разбросало пятна По морю! Ветер, молодой помреж, Спешит расставить облака и тучи, Людей-статистов, чаек-примадонн… Изменчив цвет любой волны летучей, — Как назовет художник дивный тон, Как назовет?.. Я чую глазом, носом И образов и тем водоворот,— Но слов бесспорных мы, увы, не носим Там, где хранятся ручка и блокнот! Кудлатый пес, носящий титул Лорда, Валяется на влажном берегу, Сияет счастьем ласковая морда, — А я, как пес, резвиться не могу? «Дай лапу, — я упрашиваю Лорда,— Я — человек, пойми же наконец! Смотри, аэроплан взлетает гордо, И скромный человек — его творец. Передо мною — пушкинский Евгений… Он человеком выдуман, пойми! Он плод его восторгов и сомнений, А ты триумф собачий свой уйми!» Конец. Я музе послужил не мало, Лирический закрою васисдас. Пословица годится для финала: Работе — время, а потехе — час! 14 августа 1936 Одесса Переводя «Евгения Онегина» 195. «Мы в саду каштаны собирали с сыном…»
© Перевод Б. Иринин
Мы в саду каштаны собирали с сыном, Проплывали тучки, тая в небе синем. Как играют тучки, любовался сын, И как зыблет ветер струны паутин. И сказал я сыну: «Наша Украина Лишь в семье советской дивно расцвела!» Голубело небо, нитка-паутина, В воздухе белея, медленно плыла. Желуди сбирали с сыном мы, и сыну Завтрашнего дня я рисовал картину. И, алея, тучи плыли в вышине, И звенела осень песней о весне! 20 октября 1936 Киев 196. ОТЧИЗНА МОЯ
© Перевод М. Комиссарова
Отчизна моя — не дворец золотой Над кровлями хат захудалых, Не церковь, не трон, не война за войной На крыльях кровавых. Отчизна моя — не пожар, не разбой, Где трупам, обуглясь, качаться, Отчизна — не вдовья полоска с межой, — Поля колосятся. Отчизна моя — перестук молотка, И трактор, в просторах ведомый, Покорные скалы, и топь, и река, Комбайны и домны. Отчизна моя — то Мичурина сад, Высокое Горького слово, Отчизна не знает призыва «назад!» С пути боевого. Отчизна моя — это поле побед, Заря на знаменах багровых, Обилье плодов, виноградников цвет В пустынях суровых. Отчизна моя — свет грядущих веков, На камне взрастающий колос, Отчизна моя — это Ленина зов И Партии голос! Цветут Казахстан, Украина, Кавказ — Народов семья молодая… На вечную дружбу сплотила ты нас, Отчизна родная! 1936 197. ДРУЖБА
© Перевод Б. Турганов
Закончил сцену сумасшедший Лир, Закончил сцену дивный Айра Олдридж — И в кресло рухнул, обессилев вновь От жизни, именуемой искусством, — И неожиданно к нему вбегает Поэт Тарас Григорьевич Шевченко, Сжимает Олдриджа в своих объятьях И жаркими слезами обливает, Да, жаркими слезами!.. Ни полслова Понятного сказать они не могут Один другому, — но без слов, однако, Один другого понимает лучше, Чем те, которые рукоплескали Безумному от горя королю, Раба-поэта славили, гоня На барщину рабов — родню поэта… …Еще картина: в мастерской убогой Художнику позирует артист. Тот песни родины своей поет, Неволею рожденные, невзгодой Повитые, согретые тоской, Взлелеянные нищетой суровой, — А тот припоминает чудный строй Своих напевов, будто бы несхожих, Но кровно близких им одним стремленьем, Одною мукой. И обоим вдруг Издалека, за дымкою туманной, Забрезжил день, когда для всех рабов — Для чернокожих, белых, желтолицых — Оковы рабства навсегда падут, — И слезы блещут на глазах у них, Прекрасные, как светлый сон свободы. Шевченко! Олдридж! Этот день настал! Нашлась рука — и темный склеп разбила, Нашелся голос — и огромный мир Услышал: «Черный! Белый! Желтолицый! Сомкнитесь все под знаменем одним!» И поднялись повсюду голоса, И с голосом сливаются могучим, И всем голодным и рабам простерта Могучая рука Страны Советов. 1936 198. НАДПИСЬ НА УКРАИНСКОМ ДВУХТОМНИКЕ ПУШКИНА
© Перевод Ю. Саенко
Тебе, жена и друг мой милый, Двухтомник Пушкина несу. Немало мы в него вложили Уменья своего, усилий; Суди же — передать смогли ли Его величье и красу? Учитель наш, он нас, пожалуй, Корить не станет за грешки: Несмело, как и подобало, Рука у каждого дрожала, Когда касаться начинала Творений пушкинской руки. Ошибок много, и не скрыть их, Но перевесит их любовь. За правду образов, отлитых Не в громе, суете и криках, За звучность слов его великих Подъемлю слово вновь и вновь! Он наш! Мы за него горою! Он наш, как солнце и вода! Несет он в «племя молодое» Стихов богатство золотое… Враг не сотрет рукою злою Его горячего следа! 30 марта 1937 Киев 199. ИЗ СТИХОВ О ПУШКИНЕ
© Перевод Б. Турганов
Нет, весь я не умру…
Пушкин Хмурая усмешка Николая, И Дантес — и в профиль, и en face…[20] Друг бранит, и недруг зла желает, И короче жизнь, за часом час. На балу жеманница-мадонна Мотыльком бездумным пропорхнет, А кругом страна тоскует сонно, А на сердце неизбывный гнет! Что там счастье! Хоть бы тень покоя, Тихий дом, песчаный косогор, Где жандармы не стоят толпою, Где придворный позабыт позор. Томики в лазоревом сафьяне, Память о лицейских временах, Воркотня седой старушки няни, — Неужели это всё лишь прах? Только бледный прах — любовь, и дружба, И томленье, и мечты, и сны? Неужели всё — лишь сон ненужный Никогда не виданной весны? Нет! Рука, как прежде, не устала Верное перо вести вперед, И когда пора уйти настала, Твердо знал он: весь он не умрет! 1937 200. НАРОДАМ СОВЕТСКОЙ ЗЕМЛИ
© Перевод Н. Ушаков
Народы! Море урожая Вмещают житницы едва. Скажите, дружбу уважая, Живые, гордые слова: «Соединяйтесь повсеместно, Вы, пролетарии всех стран!» Да сгинет тот, кому так лестно Раздоры сеять и обман, Кто сеет ссору между наций, Чтоб легче их держать в ярме, Чтоб им мешать объединяться, Чтобы открыть дорогу тьме. Распахнутыми воротами Рассвет встречайте, а не тьму, — Ведь правда — наша, правда — с нами, И с нами солнце потому! Ведь украинские селяне Шли к Разину; ведь, молода, Над нами льет свое сиянье Пятиконечная звезда. Забыто разве, что когда-то Нас общий недруг угнетал, Что Чернышевскому, как брату, Шевченко руку подавал? Народы! Дружными рядами Вперед, на старых дней тюрьму! Ведь правда — наша, правда — с нами, И с нами солнце потому! 1937 Ирпень 201. «Тебе одной… Хоть это уж не раз…»
© Перевод Е. Шумская
Тебе одной… Хоть это уж не раз, Мильоны раз и пелось и писалось, — Но много ли таких на свете фраз? Тебе одной — всё, что в душе осталось. Еще немало сохранилось в ней — И шум травы, и лепестков дыханье, И до сих пор отрадны для очей: Лицо в окне, росинки на поляне. Морозный ветер за моей спиной, Седых волос касается усталость, И грозный час встает передо мной… Одной тебе — всё, что в душе осталось. Тебе одной… Теплу руки твоей И сердцу твоему я покоряюсь, И говорит мне сердце: «Молодей, Живи, твори!..» И я ему вверяюсь. 14 марта 1938 Ирпень 202. «Хоть ночь баюкала упорно…»
© Перевод Д. Бродский
К. Герасименко
Хоть ночь баюкала упорно, Но крепкий сон не брал никак… О, будь ты проклят, кофе черный, Что жадный не допил Бальзак! Бессонница была упряма, Рос неотвязных слов прибой, Как будто бы толкался в рамы И в стекла — птиц горячий рой. Встал. Закурил. Писал, марая, И в реку выкинул сполна, И плавно понесла, играя, Листков флотилию — волна. 16 марта 1938 Ирпень 203. «Нет воспоминаний горячее!..»
© Перевод Е. Шумская
Нет воспоминаний горячее! Горькой хвои чистый аромат, Крылья птиц на солнце и за тучей, Скрип возов, вдали — неясный город Вечера багряного разлив… Подмерзало, стыло, стекленело, Эхо откликалось меж дерев, Вырастали тени и надежды, В корневищах дуба шевелилась Прошлогодней осени листва. Лишь один такой бывает вечер В долгой жизни каждого из нас, Только раз так замирает сердце В сладостном предчувствии, что счастьем Было бы вернее называть. Голоса детей в лесу звучали, Как звучат лишь в сумерках весной, Тихий звон катился по опушке, И ледок хрустящий, говорливый Под твоею ножкою трещал. Мы зашли вдвоем в какой-то погреб. Занавеска, фуксия, герань, И тарань сухая на тарелке, И стаканчик водки контрабандной — Всё осталось в памяти моей. Грешницей себя ты называла, Чужемужняя тогда жена… Слышен был в словах твоих случайных, В поцелуе крадено-коротком Горькой хвои чистый аромат. 17 марта 1938 Ирпень 204. «Дымом катится весна…»
© Перевод Е. Шумская
Дымом катится весна, Ветер гонит, ветви клонит, Капли солнца в снег уронит — Зарокочет, как струна. Свежий ветер пахнет хлебом, Дымной влагою земли… Синевой слились вдали Ширь полей, река и небо. Ты дорогу перешла, Ведра полные качнула… Не одна весна минула, Не последняя пришла. Март 1938 Ирпень 205. ГРИБОК
© Перевод Б. Турганов
Мой сын, грибок на двух тончайших ножках, Сегодня в первый раз уходит в школу. Пенал, портфель, костюмчик голубой Так необычны и неповторимы, Как первый плач, как первый возглас: «Ма…» В потоке темных, русых, белокурых Он прошагал ко входу — и несмело И с твердостью. И двери затворились, И я остался в коридоре. Где-то Звенел звонок. Я вынул папиросу, Побаиваясь строгого швейцара И чувствуя себя таким же крошкой, Таким счастливым, как и мой грибок. Учиться! Слушать дальний гул веков! Расти и развиваться! Ясно видеть, Всё зорче видеть юными глазами: И землю нашу, лучшую из лучших, Возделанную общими трудами, И небеса, куда пилоты наши Всё выше мчатся на стальных крылах! Мой маленький! С тобою я и сам Вновь сел бы на скамью, свою тетрадку Раскрыл на парте, подтолкнул соседа В бок или в спину (вечная забава, Какой, наверно, дань в былом воздал И сам Декарт, и Гете, и Гораций) И слушал бы… Но поздно! Слишком поздно! Тебе ж не поздно, милый мой глупыш! Расти, живи — и знай, что нет нигде Сильнее муки и сильнее счастья, Чем в творчестве, — на всей планете нашей, Прекраснейшей — клянусь — из всех планет! Так думал я. А сверху, со стены, Поглядывали на меня с улыбкой Мичурин, Павлов, Маркс, и Менделеев, И наш родной учитель, Ленин наш. Сентябрь 1938 206. ЦИРК
© Перевод Л. Вышеславский
Людей различных вереница — И мальчик, и старик седой — Рукоплескать и веселиться Идут под купол цирковой. Как в песнях Беранже рефрены — Слова здесь бойки, всё кипит. Вдыхая запахи арены, И конь здесь ржет, и слон трубит. Под самый свод людское тело Взлетает дерзновенно-смело, Рассчитан точно каждый взмах, Лишь восклицает зритель: «Ах!» Хвала артистам вертким, быстрым, Веселой ловкости хвала! Здесь юность наша золотистым, Цветистым маревом прошла. <1939> 207. «Вьются во́роны встревоженно…»
© Перевод М. Комиссарова
Вьются во́роны встревоженно, — Значит, вот уж и весна… Сколько строк об этом сложено, А не выпито до дна! Первой мартовской синицею Предвесенний сад звенит — И тебя мне, смуглолицую, Сердце вновь любить велит. 1 марта 1939 Ирпень 208–220. МОРЕ И СОЛОВЬИ
© Перевод А. Гатов
П. Тычине
I. ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ
1 В зеленой бухте солнце и дремота. Вдали дымится белый катерок. За ним замкнулись водные ворота, И ржавый ключ на дно спокойно лег. И грудь тяжелодышащего моря, Вздымаясь, опускается с трудом, И мир прозрачен весь и так просторен, Как для ребенка материнский дом. Но облако стоит над горным склоном, И тени от него простерлись ниц, И розовые вьются стаи птиц, Как снег, над морем тусклым и соленым. 2 Каплей в гулкую криницу День скатился, отпылав… Может, снова мне приснится Белый вышитый рукав? Молодость моя, быть может, К изголовью припадет, Руку жаркую приложит К сердцу, чтоб растаял лед? Может быть, я снова встречу Всех, кого любил в былом, Пиром праздник я отмечу За сверкающим столом? В русых косах — мята-рута… Веря снам и соловью, Я чужую свадьбу чью-то Повстречаю, как свою… II. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ
В долинах персики цветут, Но снова снег в горах; Дельфиньи морды там и тут На вспененных волнах. И солнце льется, как поток, Сквозь сумрак площадей, И ручейки шумят у ног Смеющихся людей, И вновь мерещишься ты мне — Сквозь небо и туман В любезной сердцу стороне, Где киевский каштан. Он почки, как уста, раскрыл — И кровь его шумит… А я письма не получил, Тобою позабыт!.. III. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ
1 Я десять лет не видел Аю-Дага[21] И снова встретил. В дымке облаков Он пил из моря, — так века веков. И та же самая валов отвага, И та же древняя, как вечность, сага Шумела здесь, у моря, средь песков, Когда Мицкевич силою стихов Глушил в себе печаль сердечных тягот. И вот мне показалось, — шутки прочь! — Что десять лет былых — одна лишь ночь, Что с Аю-Дагом я не разлучался, Что то был сон, — и каменный медведь, Сумевший среди моря замереть, Владимирскою горкой показался. 2 Моря в солнечных искрах Ветру не потушить, И зарниц его быстрых В строфы не заключить. Сказка… И золотая Рыбка молвила так, Чешуею сверкая: «Чего хочешь, рыбак?» 3 Мне Крыма берега милы, Как другом, восторгаюсь Крымом И всё зову его любимым, Не ждя за рифмы похвалы. Пусть ясный день или туманный, Пусть тучи по небу плывут, Пусть мачту злые ветры рвут, Пусть вечер — тихий и желанный, — Он нам родной, он дорог нам Могучим, красочным разливом, И шумом улицы счастливым, И чайкой, близкою к волнам. И жаль, что средь необычайной Красы, какой пленялись вы, Певец Москвы, певец Литвы, Тарас, ты не был, хоть случайно! 4 Невозмутимый сын украинской долины, Тебе привет и честь несу я, «Взлет орлиный»![22] Ты улыбаешься: дрожал средь облаков Я на твоем краю, что вправду для орлов… И даже слово край не к месту, хоть почтенно: Я не был на краю, признаться откровенно… И всё ж благодарю за сосны в вышине, За села, в дружеском согретые огне, За синеву лесов, за ветви черных буков, За ветер, веющий волнами нежных звуков, За синь подснежников, за блеск иглистых трав, За кружевную даль, как вышитый рукав, И… даже и за то, — друзья, прошу прощенья! — Что гнулись у меня от страха там колени. IV. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ
1 Там, в саду, листва густая И разумный соловей. Как артист, свой голос зная, Вот запел он, — огневая Льется песня меж ветвей. Притаился я в покое И слежу за ним тайком: Он поет… Но что такое? А! Смотри! Уже их двое Залились в кусте густом! 2 Стал легкомыслен я: пишу хореи Про соловьев (от них схожу с ума), Читать согласен Дориана Грея, Не отказался б даже от Дюма, Купил себе цветную тюбетейку И только трость случайно не купил… Знать, ты меня, лукавый соловейка, В курортного гуляку превратил! 3 Звук флейты слышен на лужке: Тиу, тиу, люлю. Висячий мостик на реке, Подобной хрусталю. По мостику она идет — Я так ее люблю, Она ж не любит… Я — не в счет! — Тиу, тиу, люлю. А мостик узок и высок, И далеко земля… И отзывается смычок: Тили, тили, ляля! V. ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ
1 Сквозь прогнившую листву подснежник Тоненьким пробился стебельком. От весны и трав чудесных, вешних, С болью вспоминаешь о былом. Ну, конечно, тяжело в разлуке С жизнью, рвущейся вперед и ввысь. Почки, погляди, на старом буке До самозабвенья налились. Снова он покроется листвою, Лишь просторы лето обовьет, — И над павшею листвой, весною, Вновь подснежник синий расцветет. 2 …Мне вспомнилась (за прорезью окна Пахучий темный сад, объятый мглою), Мне вспомнилась из детства ночь одна: Село, умывшееся после зноя, И хаты призрачные под луной, Росистое дыханье летней неги, И там, за сказочною стороной, Стук дальней затихающей телеги. Куда-то вдаль печаль меня влекла, И надо мною взрослые шутили, — Но эта ночь сладчайшею была Из всех ночей, что сердце полонили. VI. ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ
Не зная устали, по штукатурке дома Ползут глицинии. Округлый, как роса, Играет светом день. Вдруг — тени полоса, И море меркнет вновь, исполнено истомы. Безмолвный кипарис, хороший мой знакомый, На переменчивые смотрит небеса; А тут, внизу, цветы, — янтарная оса Их светлый дар несет к себе, в свои хоромы. Прощайте! Я хочу, чтоб в лето вы вошли, Как входят в гавани большие корабли: К покою мудрому, к заслуженной дремоте. А мне сегодня в путь — там ждет меня весна; Весна скромна, но как зовет она! Скорей к Днепру, к друзьям, к родной моей работе! Апрель 1939 Ялта 221. ПИСЬМО ПО УТЕРЯННОМУ АДРЕСУ
© Перевод А. Гатов
Сутулый, в гимназической фуражке, Рассеянный мечтатель и позер, Терявшийся среди чужих, — замашки Я эти сохранил и до сих пор, — Таким в зеленом Корсуне, над Росью, Я был, когда тебе сказал я «ты» И в первый раз в твоих тяжелых косах Почувствовал и росы и цветы; Когда из пригоршни твоей пил воду — Ты помнишь? — у криницы ледяной, И голос иволги горячим медом Плыл, опьяняя в тишине лесной; Когда из погремушки-пистолета, Приревновав меня, стрелялся друг; Когда, волнуясь, мы читали Фета; Когда под летним ливнем во весь дух Мы бегали — и под душистым сеном Украдкой целовались в час ночной, И колыхалось над твоим коленом Лишь платьице батистовой волной; Когда я был такой наивный, дикий, Каким хочу я быть — и не могу… Там, среди клевера и повилики, Быть может, счастлив был я на лугу. А спицы бабушки! Она поди-ка Чулок связала чуть не миллион! А спелая и сладкая клубника, Глядевшая на нас со всех сторон! На белый подоконник на рассвете Ее ты клала мне… Я помню их, Рассветы рдяно-золотые эти, И всплески весел, верных и живых! Всё это было: и река в купавах, И яблоня, и песня, и окно, И жадность рук, тревожных и лукавых, Во тьме провинциального кино, И влажных уст сердитое молчанье, Когда, быть может, я и не был прав, И без большой печали расставанье — Слезинки не упало на рукав… Куда там — слезы! Синяя от века, В лебяжьих облаках манила даль, И верилось: на то лишь человеку, Чтоб радость подчеркнуть, дана печаль. Еще не знал я, что асфальт перрона, И лестничка, и переход к окну Родят когда-то столько слез соленых, Или слезу — но жгучую — одну. Я сыпал шутки и краснел при этом, Махал фуражкой, шумен, бестолков, Не знал еще положенных поэтам К подобным случаям идущих слов, — И был я даже рад, когда помалу Мой поезд двинулся и взял разгон, И чудеса дорога раскрывала, Покачивая мчавшийся вагон. А дальше — Фастов, где я нанял пару За пять рублей, последних у меня, И развалился в фаэтоне старом, И клячи потащились семеня. Звенели бубенцы, и балагула, Качаясь, восседал на передке, И роза увядавшая уснула На синей куртке, в левом уголке. Ты сорвала ее мне на прощанье И приколола — миг неповторим! Но красных лепестков очарованье Казалось вечно только нам одним. Что было дальше?.. Что всегда бывает! Возницы нет уже давно в живых, И кто-то вновь в дорогу провожает Кого-то юного, — и взоров их Случайная слеза не затуманит… Без берегов и жизнь и счастье их, И может быть, надежда не обманет Мне незнакомых этих молодых! Не знаю, где ты, кто́ ты, что́ ты ныне, Былое отлетело без следа… Но верю я, как надлежит мужчине, Что ты и хороша, и молода. Октябрь 1939 Львов 222. ТРУДА И МИРА ДНИ НАСТАЛИ
© Перевод А. Прокофьев
Отцокали в походе кони, Пыль улеглась на старый шлях, Как дым веков. На тихом лоне Земли, в долинах и полях, Где однотонною струною Звенела вечная печаль, Сегодня радостью живою Горит, зарею рдеет даль. Стучит в седые камни Львова Шаг молодецкий. Всюду взлет Ширококрылых птиц багровых, И мчатся молнии вперед. И не вражду, а братство дали Солдаты армии родной… Труда и мира дни настали, Земля цветет в красе иной! 1939 223–224. В АЗЕРБАЙДЖАНЕ
© Перевод С. Спасский
1. БАКИНСКИЕ ТЕРЦИНЫ
