E-LIT (Э-Лит) Читать Стихотворения и поэмы - Максим Фаддеевич Рыльский / e-lit.me

Читать: Стихотворения и поэмы - Максим Фаддеевич Рыльский на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит

Помоги проекту - поделись книгой:

Еще малыш — с отцом по лесу, вдоль прогалин, Я шел тропинкою (куда глаза глядят). Казался ледяным простор небес на взгляд, И, как живые, в нем листочки трепетали. Как дружно за руки друг друга мы держали, Как бледный горизонт, чуть холодком объят, Нам предвещал в пути часов счастливых ряд! Какое кружево сплетали ветви в да́ли! И я не знал тогда, что над отцовским лбом, Как черный коршун, смерть взмахнет своим крылом И, когти выпустив, прокаркает разлуку… Зачем, зачем тогда не вышел я на бой? Зачем не стиснул я ребяческой рукой Горячую его, натруженную руку?

<1928>

134. СДВОЕННАЯ ЛИРИКА

Земля волненье укротила, Затихло море. На камнях Осела пена. И ветрила Не мчались в сумрачных волнах. И ты сказала: «Как чудесно На свете жить! (Совсем Олесь!)» А я в лазури поднебесной Летел мечтою вечер весь К Десне, что моет корни вязов, Ребят несет под всплеск и шум, И мудрым усыпляет разум, И глупым людям дарит ум, К тем ласточкам, что день осенний Кроили крыльями в тиши, К завечеревшему селенью, К беседе, сладкой для души. А море стыло. Не играли В волнах дельфины. Взор лишь твой Да волн темнеющие дали Мне предвещали непокой.

23 февраля 1928

135. «Кто храмы для богов, из мрамора чертоги…»

Кто храмы для богов, из мрамора чертоги Возводит богачам, в прикрасах изощрен, Иль безупречною гармонией колонн Пленить умеет вкус, взыскательный и строгий, — А я под буками, где сходятся дороги, Взяв простоту себе в единственный закон, Лачужку вылепил, — и, словно долгий сон, Текут года мои, размеренно-убоги. Но не скуплюсь ничуть я для гостей — и вот Всё то, что на земле возделанной растет, К весне посажено, до крохотной былинки. И козы водятся, и слово я даю: Вкуснее сыра нет у нас во всем краю, А слова доброго не купишь ты на рынке!

26 февраля 1928

136. ПОЭТ

Напрасно музыка далекая струится, Довольно торжища, не надо больше вин. Он слышит — рядом с ним суровый властелин, И разговор немой в суровом зале мнится. Еще мгновение — и выкрадут царицу. И встанут воины на вызов, как один, С орлиным клекотом, — и над золой руин И побежденные и кони станут биться. Старейшин соберет Агамемнон в своей Палатке золотой. И головы вождей На головы богов разгневанных похожи, И гнев их справедлив. Но кто подымет лук, Кому сразить того, кто на богатом ложе Из рук Елены пил, из розоперстых рук?

26 февраля 1928

137. КОНИ

Напившись из ручья прозрачнее стекла, Они идут домой под оклики пастушьи, И чуткие торчат у первогодков уши… Минута — и табун помчится как стрела. А ночь спускается. Сиреневая мгла Окутывает степь, голубит, нежит души, И пятна облаков разбрызганною тушью Покрыли горизонт, где даль еще светла. Идут усталые, притихшею гурьбою. Пора и ко дворам. И лишь молодняку Не надо ни овса, ни стойла, ни покоя. Досадует пастух — и любо старику: «Малы еще, глупы! Всё б им скакать, брыкаясь!..» А ветер гладит их, как мать детей лаская.

26 февраля 1928

138. «Вдруг тучка набежит, и брызги дождевые…»

Вдруг тучка набежит, и брызги дождевые Прозрачной россыпью сирень осеребрят, Вдруг солнце выглянет, и отсветы живые На зелени листвы то гаснут, то горят. Бушуй, раскидывай раскаты громовые, Играй, младая жизнь, где был надгробий ряд. Пусть мир откроется для нас как бы впервые, Пускай всё темное рассеется стократ. Глянь: наливается под солнцем и дождями Земля, могучими взлелеяна трудами, От города к селу и светел путь и чист, — А там, в степной дали, не всадник сказок лживых, Нет! Будит заспанных и кличет нерадивых, Весь в масле, в копоти, веселый тракторист.

1931

139. «Деревья шумят за окном…»

Деревья шумят за окном, Их кроны вонзаются в просинь. Задремлешь, овеянный сном,— И розовой кажется осень. И годы далекие вновь Встают у родного порога… Возьми мое сердце и кровь, Моей новой жизни дорога! Не легкого жду я труда: У юности легкая участь, А зрелость приходит всегда, Не легкими думами мучась. Пусть годы летят всё быстрей — Еще далеко до итога: Со мною цель жизни моей — Моей новой жизни дорога!

1931

140. «Вода и воздух, молния и гром…»

Вода и воздух, молния и гром, Кора земли, подземный пласт могучий — Всё это в стройный превратится дом, Что, словно меч, прорежет сумрак тучи. Утесы шумно разлетятся в прах, Коней покорней, запрягутся воды, И, человек, ты у себя в ногах Увидишь горделивую природу.

1931

141. «Да, знак Весов — эпохи новой знак…»

Да, знак Весов — эпохи новой знак. Какие вспышки, озаряют дали! Вы, чьи сердца и помыслы увяли, Спасайтесь! Бурей полон Зодиак! Не перебранка пьяных забияк — Две силы в грозном поединке встали, За драгоценные борясь скрижали, И рядом да и нет, и мир — двояк. Но клонится решающая чаша… Мы твердо знаем, что победа — наша, Как молния, блистает меч, подъят. Бойцы, равняйтесь! Будьте наготове! Развеет мглу во имя светлой нови Глашатай правды — пролетариат.

<1932>

142. «Мы стучим, мы звеним топорами…»

Мы стучим, мы звеним топорами,— И не всякая бритва острей! — И ложатся дубы перед нами Всей тяжелой лавиной ветвей. Отлетают от дерева щепки, Мы беремся за мел и шнурок, Чтобы дуб, узловатый и крепкий, Стать точеной колонною смог. Дуб и мрамор нам служат от века, И удары гремят, говоря: Вся земля отдана человеку Оттого, что он — та же земля.

<1932>

143. «Любовь изранит и обманет…»

Любовь изранит и обманет, Любовь умеет изнурить… Не под ее знамена станет Боец, чтоб землю обновить! Да, ратоборец мой чернильный, Поэт, иссохший от забот! Лишь гнев, творящий и всесильный, Зачнет с землею новый плод. И лишь когда, пылая кровью, Рассвет зардеет наконец — Еще неведомой любовью Зажгутся множества сердец.

<1932>

144. «Голубым струистым дымом…»

Голубым струистым дымом Копны застланы вокруг. Рядом с озером незримым Травянистый веет дух. Крик испуганный бекаса, — А попробуй-ка найди! Лег туман густою массой Впереди и позади. Дай лишь солнце, — краски, звуки Оживут и здесь и там, И земля протянет руки К смуглым трудовым рукам.

<1932>

145. «Волосинкой позолоченною…»

Волосинкой позолоченною Пролетает образ твой: Над дорогой, над обочиною Взор сияет молодой. Громче стук и смех заливистее. На пригорках стаял снег… Песенки свои насвистывая, Голый март берет разбег. И с утра, морозцем скованного, Ты с рабочими, в толпе, Зова моего взволнованного Не слыхать уже тебе. Помню ясно: ты — решительная — Поднимала руку «за»: Юность смелая, стремительная Бушевала, как гроза. Вот такую озабоченную Повстречал я на пути… Волосинкой позолоченною В будущее пролети!

<1932>

146. «Сердце! Тает снег! Дохнул…»

Сердце! Тает снег! Дохнул Влажный ветер на дорогах! С неба светлый луч скользнул И прильнул Вдруг к веселому порогу. Шум травы и зов любви В голосах весенних ясных… Сердце! Ты лучи лови И живи Для грядущих лет прекрасных!

<1932>

147. ПРОМЕТЕЙ

Прометей, титан мятежный! Отлетел твой хищный коршун: Не допил твоей он крови, Плоти он не доклевал. Ржавые распались путы, В прах рассыпались утесы — Распростерта пред тобою Гор кавказских череда. Ходит ветер, светит солнце, Журавли летят на север. Словно голос журавлиный, Клич доносится людской. Прометей, титан мятежный! Черный коршун не вернется: Ты прогнал его навеки Гордым светочем своим.

<1932>

148. ИВАН ФРАНКО

Сын кузнеца Иван, поэт рыжеволосый, Мудрец и каменщик, художник и рыбак, — Нет, не польстился он на блеск, на внешний лак, На Чайльд-Гарольда плащ и Лорелеи косы. Громады книг прочтя, не книжные вопросы Решал он, не искал в борьбе житейских благ: Он гордо шел сквозь жизнь, насилья страстный враг, Любил простых людей, пускай их ноги босы. Жизнь в одиночестве сурова, нелегка; Кругом снуют враги так вкрадчиво, лукаво, «Любители Руси» и жирного куска… Но метко беркута он ранил и удава, И до сих пор горит немеркнущая слава Мирона малого, великого Франка.

<1932>

149. ЛЕНИН

С жестом простым и суровым, С мудрою лаской во взоре, Неувядаемо новым Встал он в решающем споре. Да, он титан, и рассеял, Сбросил «титанов» с их тронов; Только взглянул — и развеял Прах омертвелых законов. Да, он титан, и на крови Битв, где столкнулись две силы, Здание радостной нови Воля его заложила. Этот порыв непреклонный, Сила вот эта — откуда? Мозг его — это мильоны Мыслей рабочего люда. Нищим, безродным, голодным Слово его — не затмится! И маяком путеводным — Взмах огненосной десницы.

<1932>

150. «Другая жизнь другого ищет слова…»

Другая жизнь другого ищет слова, Но как найти и в песне воплотить? Вновь колыбельная звенеть готова,— Марш победит, хоть трудно победить. И Блок, и Григ, и грезы молодые, И ласковое колыханье вод… …На улицу Заливчего Андрия Тебя гвоздильный требует завод.

<1932>

151. «На солнце ясень в жар одет…»

На солнце ясень в жар одет. И каплют ягоды с шелковиц… Печать сломай, сними запрет, Сожги старинный часословец! На солнце мир блестит живой, Пред ним — твои ничтожны тайны… Хвала, хвала, тебе, забой! Живите, радуйтесь, комбайны! На солнце прежним дням конец, И лесть истлела вместе с ними: Рабочий — а не вождь и жрец — Поэта подлинного имя…

Между 1930 и 1932

152. НА ПРИСТАНИ

Сонетоид

Подходит пароход. Зигзагами, кругами Средь черных вод дрожит огней неверный свет Я снова думаю: приедешь или нет? — И безнадежными толпу сверлю глазами. Какой-то гармонист безрадостно ведет Свои веселые и грустные мотивы. Мешки с картофелем. Прожектор суетливый Рукою белою Венеру достает. А есть еще в толпе и древнее и злое: На поле — тракторы, а взгляд скребет сохою… Что ж! И таких люблю крестьян и горожан! …Пришел!.. Командует, как бури повелитель, Охрипший волк морской — деснянский капитан… И снова нет тебя. Терпенье — наш учитель.

9 августа 1932 Остер

153. ЛАСТОЧКИ

Ласточки на проволоку сели… Будущее — вот прообраз твой: Окрыленный, светлый мир земной, Гения полет к великой цели! Трубам фабрик, чей смолистый дым Поднимается по-братски к тучам, Городам, полям, лесам дремучим Стало электричество родным. И стоят машины-великаны, Как слоны, послушны малышам, И звучат слова радиограмм, Словно птицы, облетая страны. Победит врагов звериный ряд Человек, грядущего наследник, Вся планета будет заповедник, Где шумят ковыль и виноград. Наша воля в жажде неуемной Грань труда и праздника сотрет; Для тебя, земной счастливый род, Звезды вспыхнут и зажгутся домны, Хлынет музыка без берегов Над коврами яркого металла… — Это мне и сыну щебетала Ласточка с гудящих проводов.

26 августа 1932 Остер

154. «Вот полночь августа, сигналы паровоза…»

Вот полночь августа, сигналы паровоза, Шум поезда живой, кровь жаркая земли… Да! Жить и знать любовь, и ненависть, и слезы, Смеяться рваться вдаль, сжигая корабли! Ведь остановка — смерть. Иди не отступая, Свое усилие прибавь к мильонам рук, Будь с теми, кто живет, одним огнем пылая, И в радость перекуй ничтожность личных мук. «Ты одинок! Ты горд!» Нет слов презренней в мире! За пышностью одежд их смысл убог и мал! Подумай: темные пересекает шири Зов к подвигам труда — тебе и нам сигнал!

Августовская ночь 1932 Киев

155. ПОСТРОЙКА

Не прихотью миллиардера, Не на потеху томных дам, Не сон, не призрак, не химера, Не лупанарий и не храм, — Нет! Воплощенье мускулистых, К работе устремленных рук В сплетеньях плавных, взлетах быстрых Над мостовой явилось вдруг. Вот почему, когда рубанки Шуршали в стружке золотой, Напев свободной «Варшавянки» Летел над нашей головой. Вот почему так вдохновенно Звенели юных голоса, Когда, освобождая стены, Сошли последние леса. Вот почему из подворотни Мещане плакались вчера, Что отошла бесповоротно Их беззаботная пора. …И сыплет золотом червонным Луч солнца, рдея и горя́, И над торжественным фронтоном Встает грядущего заря.

1932

156. БЕТХОВЕН

Д. Балацкому

Когда до слуха гения глухого Не достигало уж людское слово, Когда он знал лишь бунт стихий немых И, страстью опьяняемый, из них Слагал гармонии чредой чудесной,— Смерть подошла. Великий и безвестный, Прославленный, осмеянный, титан И раб — он умирал. Сплошной туман Окутал небо. Дали застилая, Росла гроза. Жестоких мыслей стая Навстречу ночи реяла над ним. Вдруг, жаждой ненасытною томим, Он поднялся — орел, еще могучий. Он слышал, слышал! Ах, взлететь на кручи, Изрыть всю землю, лишь бы радость дать Сынам земли! — Он слышал, как опять Ударил гром в небесное подножье! Охваченный неповторимой дрожью, — А смерть уже на лбу чертила знак, — Он небу, гордый, показал кулак. Бетховен! Этот взмах твоей ладони Страшнее самой страшной из симфоний!

1932 Остер

1933–1947

157. СТРАНИЧКА МЕМУАРОВ

Помню день, когда я, гимназистом, В Кожанку из Киева попал. В воздухе, прозрачном и душистом, Поезд прогудел и замолчал. Я на мокром постоял перроне И подводу нанял. Не спеша Поплелись лоснящиеся кони, Грязными колесами шурша. Тучи грозовые где-то сзади, То сливаясь, то редея, шли, А деревья в утренней прохладе Пахли щедрым запахом земли. Был апрель, и зацветали груши, Пряный запах шел со всех сторон. Камни грома глуше всё и глуше Падали за гулкий небосклон. И нисколько странным не казалось, Что с гуденьем, с грохотом громов В ранней дымке утренней сливалось Сладостное пенье соловьев. А когда увидели село мы, Лес кудрявый, синий водоем, — Солнце, встав над крышей из соломы, Замахнулось огненным копьем. Улицы, собаки, птицы, люди — Всё веселым показалось мне. Думалось: конца вовек не будет Светлой и веселой той весне. Подле белой хатки в два окошка (Есть такие милые дома) Ждал меня, растерянный немножко, Добродушный дядя мой Кузьма. Что со мною? Дядины рассказы Горько взволновали сердце мне,— Цвет весенний омрачился сразу, Кровь течет по голубой весне, Соловьи погасли. Потемнело… «С братом брат сцепился за надел И ударил топором… Сгорело Восемь хат, народ не доглядел… Лукашевич-пан поймал у пруда С удочками хлопцев, и сейчас Под замком они сидят, покуда Пан смягчится…» И пошел рассказ. Нет печальней повести, чем эта… Счастье жизни чувствуешь, дожив До весны народной, до расцвета Новых сел и безраздельных нив! Дядя мой! Сейчас весна просторней, Ярче той, что в старину цвела! Пусть тебе болезнь из пасти черной Вырваться когда-то не дала, Пусть тебя уже на свете нету, — Но твои сыны в стране родной В большевистское вступают лето, Большевистской взращены весной.

<1933>

158–160. В ПЛАВАНИИ

Плывет. Куда ж нам плыть?

Пушкин

1 О, пристань тихая рабочего стола, Где рифмы спят еще, и якоря под ними, Где мысли мачтами возносятся прямыми, Клубятся образы, как утренняя мгла! Уже моя рука и парус напрягла, А ум не ведает, путями плыть какими При ветре крепнущем, что стал непобедимей Ударов мощного орлиного крыла. Еще, за крохами охотясь близ таверны, Кружатся стаи птиц у масляной воды, И кто-то — на молу, — слезы не пряча верной, Смеется, — но уже мгновенные следы Средь волн шумящих руль чертит неудержимо… Прощайте, берега! Прощай, наш край родимый! 2 Мы долго плавали, мы видели чредой Пыланье кактуса, банана плод узорный, Лагун голубизну на фоне бури черной И ночь графитную над океанской тьмой. Встречали города, где катится порой С откоса виноград, где на стене соборной Гирлянды нежных нимф и фурий взор упорный, Где музыкою речь струится неземной. Но всюду — в маревах маисовых плантаций, В лазурных гаванях, на верфях громовых И в зданьях — труд рабов, отученных смеяться, Повсюду гнет, и кровь, и свист бичей тугих, Красавиц суетность и детворы мученья… Будь проклят этот рай! О, Рим в часы паденья! 3 И в беспокойный, стоязыкий порт Нас, гневных, вскоре вал принес высокий. Смеется город, и теснятся в доке Рули к рулям и к борту — каждый борт. Как сотни вен, артерий и аорт — Теченье улиц. И людей потоки Под смелый марш равняют шаг широкий; И над садами гордый виден форт. Оттуда льется медною трубою Клич: «Стойте все могучею стеною, — Пусть в труд и солнце превратится свет!» Я узнаю тебя, тебя я знаю, Мой край родной, страна моя родная! Земля Советов! Слава и привет!

<1934>

161. «Положи ты мне на сердце руку…»

Положи ты мне на сердце руку… Слышишь — бьется? Почему так бьется? Я сквозь труд и творческую муку Понял, для чего нам жизнь дается. Молода ты, хороша, нарядна, Ты не скажешь, но тебе ведь странно: Как это идет с тобою рядом Человек, седеющий так рано? В тех разливах голубых, осенних, Что багрянцем праздника богаты, Самое седое поколенье Юно, как ребята-октябрята. Много раз говорено про это — Чудо на земле у нас свершилось! Глубже загляни в глаза поэта: Там весна — так ты в них отразилась!

<1934>

162–165. В КОСЬБУ

1 Отзвенела коса моя, Сохнут в долах сена́. Прохожу вновь лесами я — Тишина, тишина… Не дремали, работали, Пот, как водится, лил… Здравствуй, с ясной погодою, Всё раздолье долин! 2 Вечер ясный, тихий-тихий Лег на реки и поля, И к ногам его гвоздики Клонит светлая земля. Наша смена докосила, Нашу смену отдых ждет… Где же твой платок красивый, Как гвоздика? Где цветет? 3 Ты целый день копнила на лужок Вином и медом пахнущее сено, И зной без всякой жалости обжег Открытое без умысла колено. Устала ты. Повеяло дымком. Окликнут скоро ужинать, родная. Мы вместе… Кто-то плещется веслом. «Люблю… А ты?» — «Не спрашивай, ведь знаешь!» 4 Ой, земля, вся нарядная, В голубом — берега! Исполинскими пятнами Зеленеют луга. Весь работой обласкан я — Сотни радостных кос… От платка ярко-красного Ветер песню принес.

<1934>

166. СКАЗКА

Для ребенка мир кончается За соседним частоколом,— Был в стихах Мицкевич прав: Грядка, матери рукав И цветы кружком веселым, — Дальше сказка начинается. Был для дикаря простор Прежде отделен рекою, Тьмой вершин, лесов громадою… Он за них и не заглядывал, Даль казалась сказкой злою, Огражденной цепью гор. Паруса подняв наивные, Мореплаватель под ними Сине море переплыл, — А вернувшись, расстелил Перед близкими своими, Словно коврик, сказку дивную. Был не сразу мир открыт, Как страницы книги вещей, Человеческому мужеству… Ныне, со своим содружеством, Здесь, где лед во тьме зловещей, — Весь огонь и смелость — Шмидт! Стратосфера подчиняется Нашей общей воле властной, Нашей мысли и рукам… Где предела нет мирам, Там, за горизонтом ясным, Наша сказка начинается!

1934

167–169.ИЗ ЦИКЛА «ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА»

1. КИЕВ

На синих кручах над Днепром, В плаще былой старинной славы, Он сторожил сундук свой ржавый С давно слежавшимся добром. Прикрыв монашьим клобуком Наживы, грабежи, погромы, Он измывался над рабом И красил кровью стен изломы. Меж ветхих кровель из соломы, Меж трудно поднятых полей Вздымались храмы и хоромы Глухим виденьем старых дней. И вновь о праве палачей, О святости удавьих правил, О непреложности цепей Герольд подкупный лгал и славил. И поп за них молебны правил, И неба мутное стекло Докучный фимиам кудрявил, И молча раб клонил чело. Но всё росло, росло, росло, Чтоб мощным стеблем стать в грядущем, Зерно, что из глубин взошло, На страх, на горе власть имущим, На радость нивам, селам, пущам, На процветание городов. И не лучом быстробегущим Светил тот стебель в даль веков. О нет! Сквозь ряд былых гробов, Сквозь ад унылых желтых тюрем, Сквозь муки, войны, кровь рабов, Сквозь ночи с их лицом понурым, Над кругом стен вставая хмурым, Он рос, и там, где кровь текла, Навстречу животворным бурям Багрянцем роза расцвела. От города и до села Ростки росли всё непреклонней, И к своему исходу шла Ночь в хрипах яростных агоний. Но долго, долго ржали кони, Не умолкал доспехов гром, И в этом лязге, в этом стоне Склонялись всадники челом. Когда ж горячим рукавом День стер туманы вековые, Погиб — и вновь родился Киев На синих кручах над Днепром.

<1934>

2. Я И КИЕВ

Взлелеянный в тиши певучей Садов и поседелых хат, Как полюбил я улиц кручи, Уступы каменных громад, Где всё влечет тебя куда-то Извечной тайною своей, Где за оградами церквей, Разинув клювики, галчата Вовсю от счастья жить кричат, Где, не сгораючи, горят Каштанов розовые свечи, Где ночи как влюбленных речи! По-новому воспеть в стихах Хотел я с силой неуемной — В вечерних трепетных огнях Улыбки женской отблеск томный, И искорки голубизны, Что высекает зорь огниво, И ночи праздник прихотливый — Прибой немолкнущей волны, Базары в пестряди осенней, Влюбленных слившиеся тени, — Всё, что вокруг мы видим все, Во всей представшей нам красе. Что ж, был, признаться, молодым я, А в эту пору, как ни мерь, Звучали тон, и звук, и имя Иначе, чем звучат теперь: Ведь, зовом сердца увлеченный, Легко, по молодости, я В те дни за пенье соловья Принять мог хриплый крик вороны; Но всё ж, друзья, когда б весь свет Таким же, как во цвете лет, С такой же яркостью и силой Был виден нам вплоть до могилы! Теперь до старости рукой Подать… иль до ее порога… И только тень любви порой Перебегает мне дорогу. Уже, казалось бы, пора Стать черствым, если не трухлявым… И всё ж подъемлю с полным правом Я тост за берега Днепра, За тех людей, что силой дивной Связали град мой неразрывно С высоким словом «большевик» — Он им прославлен и велик. С тобою, молодость, шагаю! Пусть сто чертей прут напролом, — Как ты, всем сердцем презираю Харона древнего паром! Хочу я жить, творить, каррамба! Трудиться, строить, создавать, Обтесывать слова, вгонять В упрямые теснины ямба; А если кликнут на войну — Ударить в звонкую струну, Чтоб накрепко рука сжимала Меч, выкованный из орала. Со всеми я иду вперед И гордо поднимаю знамя За нашу власть, за наш народ, За счастье, созданное нами, За гулкий звон весенних рек, За наши города и села, За зеленеющие долы, За цель, к которой человек Всей силою души стремится, За то, чтобы в улыбке лица, Как зори майские, цвели, За счастье всей родной земли! Кто ж дал нам молодость и силу, Мой город? Кто, резцом стальным Веков ушедших слой постылый Отбив, придал чертам твоим Красу чудесную такую, Где всё — и пламя, и порыв, И зорь пылающих разлив, Где дни сияют, торжествуя? Ведь имя названо… Оно Небес лазурных полотно Нам раскрывает в полдень ясный, — Светло, бездонно и прекрасно!

1934

3. ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА

Они — большевики. …Среди проклятий Пожар переползал из дома в дом, И задыхались площади кругом В дыму, от огненных его объятий. Кто не радел тогда о «нищем брате», Не призывал, знамена ввысь подъяв, Под вспышки молний, в громовом раскате Стать на защиту «вековечных» прав? Кичась казацким чубом, дик, кровав, Широкоштанный, пьяный друг традиций Метлой железной выметал, поправ, Всё «племя инородцев» из столицы, И улетел потом быстрее птицы, Набив народным золотом карман. И появился вслед из-за границы Другой спаситель — именитый пан,— И он исчез, рассеясь как туман, Теряя в бегстве по пути подковы. Тут, с бандой налетая на крестьян И флаг трехцветный поднимая снова, Старался «потрясенные основы» Восстановить свирепый генерал. Он, на любые мерзости готовый, Разбойничью резню благословлял И кровью залил Ярославов вал, Грудных младенцев попирал ногами И выл кровавой пастью, как шакал, У виселиц под черными столбами. Пропали все. Лишь, закопчен боями, Наш красный Арсенал стоял, суров: Звезды рубиновой зажегши пламя, Покрытый славою, к боям готов. Чернел наш Киев пустотой домов, Клонились тополя от непогоды… Но на позор он не послал послов В стан вражеский! Прошли страданий годы. В сиянии труда, наук, свободы, С несокрушимой твердостью руки Подняли счастье своего народа На плечи люди, мощны и крепки, — И вот на берегу Днепра-реки В грядущее, в просторы вековые Открылись нам Ворота Золотые! Кто это всё свершил? — Большевики.

1934

170. ПЕРЕД СТАРИННЫМ ЗДАНИЕМ

Сколько гения, как много Человеческой мечты Тут потрачено, чтоб строго Эти гордые черты, Эти линии к порогу Деспотического бога Мир взнесли от суеты. Сколько тут людской работы, Сколько пота… Боль и страх В этом блеске позолоты, В этих легких куполах. Как колонн крылаты взлеты! Как работали илоты, Нищий люд, в ярме заботы Изнывая на лесах! Дни церквей и черных келий, Как миражи, отлетели, Свет навек их позабыл. Шум работы и веселья Побережья огласил, И дороги запестрели Сквозь леса и мрак ущелий, И растет иной Растрелли, Где Растрелли старый был.

<1935>

171. ДОМ ГОРОДЕЦКОГО

О странном здании не ратуя, На нем мы остановим взгляд: Окаменели там пернатые, Там когти и клыки висят, Газели там, и с павианами Меж ибисов — гиппопотам, — Пустынными мы дышим странами И джунгли вспоминаем там. О стиле вовсе забываючи В пылу охотничьем своем, Убийца львов, губитель заячий, Пан Городецкий вывел дом. Он строил дом, как в детстве клеим мы Избушку для своих забав,— Его различными трофеями Или подобьем их убрав. О вкусах спорить не положено, Но разве речь о вкусе тут — Ведь эти окна и прихожая Как символ той поры встают. Хоть следопыта африканского Не увенчает свежий лавр, — Но памятник каприза панского Занятней, чем ихтиозавр.

<1935>

172. ЛЮДИ

Я этим не хвалюсь, что мало я знаком С чудесной техникой, с величьем индустрии, Но солнце и гроза здесь, в Киеве моем, Волнуют душу мне — чудесные, родные. Любуюсь я людьми, жму крепко руку им, Внимаю их словам, ловлю в глазах сиянье, И небо кажется мне куполом большим Многоколонного, торжественного зданья. Еще есть уголки, где плесневеет тлен, Усмешки злобные, предательские взгляды, Еще потайный враг готовит ряд измен — В счастливой гордости слепыми быть не надо. Торжествовать — о нет! Работать — да! Нужна Работа! Напрягать все мускулы, как струны! Потоплен злой кумир, но хочет всплыть со дна… А вольный Днепр шумит: «Не выдыбай, Перуне![19]»

<1935>

173. НА БЕРЕГУ

Высокий взлет холмов, деревьев рост могучий, И Днепр, атласные взметнувший рукава, Дома и здания, обрывов желтых кручи, И марево песков, и камни, и трава, И эта даль, леса́ в струистости бескрайней, И склоны, где растет полынь и зверобой, Оркестра медный рев, и звон, и шум трамвайный, Работ и отдыха напевно-мерный строй, И черно-сизый дым в низине над Подолом, Покрасок запахи, асфальт в котлах, костры, И пляж, где счета нет телам бронзово-голым, И эта суетня весенней мошкары — Весь этот кругозор с чертою огневою, Переломляясь в блеск глазных несчетных призм, Течет одним путем с Батуми и Москвою В обширный океан, течет — в социализм. Прозрачна синева, как будто вырезная, И пурпур паруса окрасил, золотя… Как дивно всё цветет, сверкает даль какая, Певучий Киев мой, немых веков дитя! Свет электричества в закутах тьму рассеет, Рука рабочего поднимет звонкий щит, Широководный Днепр уже не обмелеет, И солнце прорастет сквозь киевский гранит.

<1935>

174–177. ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

1 Над землей сентябрь и август Шпаги длинные скрестили, Несмертельные две шпаги — Желтый луч и серый дождь. Над медвяною землею, Над пустынным колким жнивьем, Над баштанами, где зреют Зеленеющие тыквы, Над протяжным птичьим свистом Несмертельный бой идет. Сталь о сталь звенит неслышно, То сверкнет, то снова гаснет, Очи синие встречают Серых длинные ресницы, Только злобы нет в очах! Сколько сил в любом движенье, Кровь живет в ударе каждом, На десницах обнаженных Бьются мускулы, как струны, Смех слетает с полных губ. А земля — в красе медвяной, А поля, мечтая, дремлют, А в просторных огородах Тыквы стелются на грядах, И в протяжном птичьем свисте — Крыл широких ровный взмах. 2 Как слово милой, в памяти моей И молния зеленой гибкой вербы, И тот холма зеленого зигзаг За стеклами вагона. Пастушата С ногами загорелыми, с мешками Заплечными бежали нам навстречу, Махали нам руками. И мохнатый Щенок — веселый, шустрый их приятель — На поезд лаял в радостном презренье, А ветер голубые тени гнал Над лугом, над девической фигуркой, Такой изящной, стройной, как бывают Одни лишь незнакомки, — над леском, Уже пронизанным лучом заката… Писать об этом долго на бумаге, И в памяти остался долгий след, А всё — мгновенье только продолжалось. Один из мальчуганов дольше всех Махал руками нам; его друзья, Щенок мохнатый — все к делам вернулись, И только он один еще смотрел Вслед поезду, что круто выгибался По колее, загадочно блестящей, Но что́ он думал, неизвестно нам. И я припомнил прежних ребятишек, Мимо которых весь их рабский век — От детских лет, иссеченных кнутами, До старости печальной — пробегали Составы желтоглазых поездов, Им оставляя только клочья дыма Да робкие мечтанья о чужой, Счастливой жизни, шумной, многоцветной, — И думал радостно, что, может быть, Вот этот загорелый пастушонок Сам поведет когда-нибудь в просторы Веселые большие поезда, И сам проложит ровные дороги Сквозь наши оснежённые поля, Сам будет ветром, молнией, огнем Пересекать зеленое раздолье. 3 Был ранний час, и пассажиры спали, И сонный умывался пароход И фыркал, словно конь. Едва вставали Лучи зари над серой гладью вод. На палубу я вышел. С удивленьем Скамья сырая встретила меня. Вился дымок над лугом в отдаленье, Дыханье трав над берегом гоня. Какой-то дед, потягиваясь, вышел, Сел на скамейку — тоже на мокрень — И закурил. Махорка духом вишни Мне в сердце детства колыхнула тень. Заговорили мы (над берегами В бубенчики звонили кулики), Дед вынул узловатыми руками Какие-то потертые листки. А, понимаю! Там, по всем равнинам, Где стелются посевы и сады, Летает мотылек, на вид невинный, Несет он людям пригоршни беды. Приносит он на крыльях год за годом Пустыни призрак, желтый, как скелет… Чтоб истребить разбойничью породу, Простое средство изобрел сосед. Старик прошел сквозь дебри издевательств, Он их запомнил, как проклятый сон. Над ним смеялись: «Вот изобретатель! Кулибин! Самоучка! Эдисон!» Теперь всё по-иному — глянуть любо! Земля чудес не видела таких! И на лице, морщинистом и грубом, Цвели глаза моложе молодых. А день всё рос… И чайки подымали Протяжный крик над бурою водой, И пассажиры сонные вставали, И рыбий плеск взлетал над глубиной, И профиль комсомолки рисовался На синеве распахнутых небес, И мачтами высокими вздымался, Как будто сон прекрасный, Днепрогэс. 4 Над землей сентябрь и август Подали друг другу руки: В этой — солнце золотое, В этой — месяц молодой. Просвистели сонно кряквы Над болотом утомленным; В лозняке густом и низком, Где прозрачный лег туман, Гомонят перед ночлегом, Легким облаком спускаясь, Говорливые скворцы. А земля — в красе медвяной, А над северными льдами, Над суровым океаном В острой, птичьей высоте Путь прокладывают новый Храбрецы аэронавты, Молодою сединою, Как венком, покрытый Шмидт. А земля — в красе медвяной, А в пустынях азиатских, Где склоняется без ветра Звонким стеблем саксаул, Наши братья, наши сестры Добывают в недрах воду И, пустыни орошая, Сеют щедро золотое Живоносное зерно. Я стою, ружье сжимаю, Ожидаю перелета, Я вдыхаю грудью жадной Сырость легкую лугов, — А душа уж набухает, Как весною почка дуба, И распустится, и скоро Песней новой запоет. Всё тебе, земля родная, Всё тебе, моя Отчизна, Где над полем обновленным Ходит смуглый смелый труд! Всё тебе несу с любовью, Приношу на юг, на север — Дело рук, работу мозга, Блеск очей и сердца кровь!

<1935>

178. ЖЕНЕ́

Тихий час передвечерний, Как ты землю незаметно, Как ты сердце наполняешь! Как ты мглою одеваешь Всё, что было многоцветно, — Краски всей земли безмерной! Снежные синеют глыбы, Низко пролетают птицы, Тишь во всех движеньях сонных… Тени в окнах освещенных — Словно ходят вереницей Фантастические рыбы. Расскажу подруге верной Сказку детства золотого, Слово ей скажу простое… Породнился я с тобою — Так прильни же к сердцу снова, Тихий час передвечерний!

Между 1928 и 1935

179. СЛАВА

Слава солнцу молодому В животворной вышине! Слава яростному грому, Слава радостной весне! Слава девушкам, чьи очи Лучезарны навсегда, Слава дню и слава ночи, Слава доблести труда! Слава разуму и воле, Возносящим над землей На пустынном, диком поле Небывалых зданий строй. Слава силе, неустанно Создающей нам оплот И в заоблачные страны Направляющей полет! Пусть сияют светлой славой Между гор, среди долин Все, кто в мае величаво Выступают, как один!

1935

Предыдущая глава

Следующая глава

Поделиться книгой:

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.