Посвящается азербайджанским друзьям-поэтам, которые по давней традиции и по велению собственного сердца взяли себе как излюбленные образы — перелетных журавлей и вешние фиалки.
Над древним Каспием в голубизне — взгляни — Возносится гигант с простертою рукою, — Из тех богатырей, что строят наши дни. Он полон был всегда живого непокоя, И только вверх всегда вела его тропа, — Обязан Партии он славою такою. Он солнце нес туда, где ночь была слепа, Со словом дело слил он волею единой В подобье строгого дорийского столпа. Недаром с юных лет вступил он в полк орлиный: Он знал, что слабый шаг преступным может стать, Что может стать мечта великих дел причиной. Он сплачивал людей в одну большую рать, Своею смелостью готов был сдвинуть горы, И волнам Каспия всегда о нем звучать. Смотрю — внизу Баку раскинулись просторы, Былой и новый век связались тут в одно,— Так старость с юностью сплели Софокла хоры. Огнепоклонники молились здесь давно, И вот мы входим в храм, чье древнее строенье Всё вышек нефтяных толпой окружено. Как предков-мастеров нам дорого уменье! Ты, пахарь, ты, рыбак, каменотес, певец, Вы поняли бы все сегодня, без сомненья. Что счастья своего сам человек — творец, Что горы и моря склонились перед нами, Что каждый среди нас — за лучший мир боец. Мы все за Лениным, сильны его словами, Вершинами идем, чуждаемся низин, Вслед яснокрылому крылаты стали сами… Друзья! Свои слова вам Украины сын Несет как скромный дар, взращенный Украиной. Вот вам — фиалки цвет из киевских долин, С лугов страны моей — вам голос журавлиный! 2. НИЗАМИ[23]
На грани двух эпох в прошедшие века Петрарка, строгий Дант — латыни круг прорвали. Народной речи вдруг прихлынула река В Италии, поя равнин зеленых дали. Так мудрый Низами хотел златую сеть, Что песни оплела, крылом порвать без страха, Чтоб братьев окликать, по-братски людям петь, — Но путь загородил приказ жестокий шаха. Счастливые года настали наяву, Свободным стал теперь азербайджанский гений… Так лебедь, чуть весна расплещет синеву, Скользит родной водой, не зная опасений. 1939 225–226. ИЗ ЦИКЛА «РЫБАЦКИЕ СОНЕТЫ»
© Перевод А. Чивилихин
К. Паустовскому
1. ЗИМНИЕ ВЕЧЕРА
Я вспоминаю вечера зимою, Узор мороза на стекле окна, Безмолвный сад, где снег и тишина, И взрослых разговоры меж собою. Рыбацкий опыт темою живою Был для бесед, что длились допоздна. И так мечталось: «О, когда б весна Настала завтра — с утренней зарею!» В беседы эти редко я — малыш — Вставлял словцо про пруд и про камыш, Про хитрую плотичку или щуку. Давно уж братья померли мои И кум Денис, надежный друг семьи, Но им навек спасибо за науку! 2. ПЕРЕШЛА ДОРОГУ
Что сделаешь? В ходу еще немало Рыбацких и охотничьих примет, Еще проник не всюду знаний свет, Где суеверье сети расставляло. Вот и сейчас: косынка замелькала На огороде, словно маков цвет. Свернем с дороги — здесь идти не след, Не повезло нам с самого начала! Идет навстречу… К речке за водой… Из-под косынки локон золотой Игриво вьется… Ну, беда, ей-богу! Другой дорогой надо бы идти! Пустую торбу рыбаку нести, Коль перешла красавица дорогу! 1939–1940 Ирпень — Киев 227–228. ИЗ ОХОТНИЧЬЕЙ СЮИТЫ
Вадиму Охременко
1. ТЕНЯМ ДАВНИШНИХ ДРУЗЕЙ
© Перевод Ю. Саенко
Искренние други лет ребячьих, Милые, смешные чудаки! От обид людских, недобрых мачех Вы бежали на́ берег реки, Там учились песням соловьиным, Снились сны вам про разрыв-траву, — И сгибались худенькие спины От котомок нищих наяву. 2. ЗАВТРАК
© Перевод И. Поступальский
Тарань сияет под лучами солнца, С чумацкой споря! Хлеб — весь золотой, Насыщенный степным горячим ветром И на ломти разрезанный рукою Охотника, гуляки, рыбака! В траве лукаво притаилась фляжка — Не угадаешь, чем она полна! Немного огурцов — зеленых, твердых, — И это всё. Подобно белым павам, Проходят в небе облака. Кузнечик В полыни дребезжит. Девичья песня Издалека, как близкая, слышна. А даль темнеет. Добродушный гром Спросонок заревел, — но здесь, над нами, Лазурь еще светла. Смотрите! Утки, Блеснув, как нить жемчужная, спустились Вдали на полевое озерцо! 1939–1940 Киев — Коктебель 229. СВИСТНУЛ ОВЛУР ЗА РЕКОЮ
© Перевод Е. Благинина
Князю не спится и спится… Гаснет последний костер, Крикнула вещая птица, Ветер колышет шатер. Накрепко спят половчане, Ночь — будто омут без дна… Встала виденьем печальным У изголовья жена. Нет, уж не ведать покою! Жалит печаль, как змея! Свистнул Овлур за рекою, — Слышишь, отчизна моя? Быстрые кони готовы… Кличет властительный взор!.. Прерваны сны Кончаковы, Буря ломает шатер. 20 мая 1940 Коктебель 230. МАСТЕРСТВО ПЕРЕВОДА
© Перевод Д. Бродский
Н. Н. Ушакову
В безвестный лес идет стрелок порой. Там есть ли дичь? Не дрогнет ли в овраге Рука сегодня? Вот взвились ватаги Чирков, — и сердце участило бой. Так книга кругозор являет свой, И должен в строки те, что на бумаге, Без промаха попасть ты, полн отваги, И людям их отдать, как друг прямой. Но не убить! Для всяких аналогий Предел бывает: нужно, чтоб слова Богатые не сделались убоги, Чтоб мысль осталась в тех словах жива И чтоб души поэтовой глубины На нас родимым веяли с чужбины. 26 мая 1940 Коктебель 231. БУФЕТ
© Перевод Е. Благинина
Приснился мне буфет старинный И дом, где жил я в оны дни И где сиял тот свет невинный, Который детству лишь сродни. Отчетливо припоминаю, Нет, вижу я наверняка — На нижней, левой дверце, с краю Два полированных сучка. Один как птенчик темнокрылый, Вот-вот он выскочить грозил, А всё держался: видно, силой Его соседний заразил. Соседний был похож на деда: Усы, и нос, и борода. Казалось мне, птенца-соседа Он распекает иногда. А из буфета — дух лимона, Корицы, кофе, старины, Как ветер Яффы и Цейлона, Как воздух дальней стороны. Всё это было… Хлеб с вареньем, Ребячьи сны и самовар, И кресло с кожаным сиденьем, И порванный Густав Эмар. И тополя в кипенье света (Их Антонович[24] посадил), И два нескладных пистолета, Что друг Ясько́ мне смастерил. И доброй матери угроза, Совсем нестрашная, совсем!.. Всё это было… Эта проза — Она дороже всех поэм! 26 мая 1940 Коктебель 232. НАРОДАМ МИРА
© Перевод А. Гатов
Среди миров наш мир кружит, На древний лад земля гудит, И каждый атом и микрон Единой воле подчинен, Творящей море, поле, твердь, Одну вершащей круговерть, — И в этой буре мировой Вступает жизнь со смертью в бой, И вы, тревожные сыны Плодоносящей глубины, Живете веяньем весны, И лета солнцем голубым, И осени багрянцем злым, И чистотою строгих зим, И шелковым теплом травы, С которою сроднились вы При воплях муки родовой. Он дорог вам, наш мир живой: Ваш серп, ваш меч, ваш сев, ваш гнев, И струнный перебор дерев, Смех дочерей и сыновей, Любовь, которой нет сильней, Огонь домашнего тепла, Произрастание ствола, Зверь в роще, птица в небесах, И рыба в реках и морях… Но кто владеет всем добром, Что вашим добыто трудом — Своим трудом, своим горбом? Да! Разве и они сыны Прекраснозвездной глубины — Те, кто в живую круговерть Несет раздор и злую смерть, Кто топчет ваш плодовый сад, Кто в воду льет смертельный яд, В дыханье вам отраву льет, Кто сеет бурю, кривду жнет? Кто землю щедрую рассек, Богатства взял из гор, из рек, Чтоб вам их не добыть вовек? Кто мысль, и музыку, и стих Змеей обвил и губит их? Кто ваш благословенный пот — Всё, что свободный труд дает, — И кровь, и плоть, и огнь души Разменивает на гроши, Чтоб услаждал несытый взор Кошмарной роскоши позор? Кто, оторвав от матерей Их свет и счастье — их детей, — Их растлевает до конца, Испепеляет их сердца? Кто жизнь и тело продает За грош, кто множит свой доход, Церковным осенив крестом Кровь, ложь и кражу с грабежом? Кто мирные поля страны Сжигает лавою войны И брызжет мерзкою слюной В твой, земледелец, лик простой, Тебе в лицо, кузнец, плюет? Кто поднимает род на род И племена на племена? Чей бог — торговля, храм — война? И долго ли терпеть вам их — Ту стаю сытых и глухих? Доколь переплавлять вам плуг В орудие войны и мук, Чтоб тешить им гнездо гадюк? О, если б все наречья знать, Все страны мира облетать И всем народам закричать: «На свете правда лишь одна — И только там живет она, Где люди власть господ смели, Где серп и молот в герб вошли, Где с другом друг и с братом брат Лелеют светлый виноград!» Май — июнь 1940 Коктебель 233. ВЛАДИМИР КОРОЛЕНКО
© Перевод П. Карабан
Его я видел в жизни только раз — Здесь, в Киеве, в профессорской квартире. Мне памятен огонь честнейших в мире, Сиявших искрой золотою глаз. И скромен был и прост его рассказ, Как статский зверь в чиновничьем мундире, Из угожденья палачу в порфире, Распяв детей полтавских, мир потряс[25]. Не повторить мне те слова простые, Хоть в памяти всегда звучат они, — В душе храню их, как цветы сухие. Ведь он сказал в томительные дни, Плывя рекой сибирской не впервые: «Но всё-таки… там, впереди — огни!..» 1940 234. ФЕДЬКОВИЧ ПОЕТ
© Перевод В. Владимиров
Одетый в свитку, строен и спокоен, Он встал. И гости тоже поднялись… «Давно уже не чувано такої, Лише, додам — лише тоді — колись…» [26] Поет — а там уж встали двое, трое, И все поют, и песня рвется ввысь, — Как будто люди грозною борьбою Земную ось перевернуть взялись — Чтоб был жолнер не цесарской опорой, А стал опришком Довбуша, который Свой поднял меч за счастие людей… И люди вздрогнули в немом безмолвье. Так Кобзаря, что вырос в Приднепровье, Встречает буковинский соловей. 1940 235. «Осенней порой появляются птицы…»
© Перевод П. Жур
Осенней порой появляются птицы И странно кричат, кружась над рекой, И не знает стрелок: может, это лишь снится, Что такое же видел он прошлой весной. Осенней порой ежедневно — иное: То стебель увял, то листик — желт… Человек мудрее осенней порою И мягче — травы примятый шелк. Осенней порой в озерах зеркальных Залегает рыба для спячки глухой… Осень — это пора бесед прощальных, Но всходит пшеница осенней порой! 1940 236. ПОХВАЛА ВООБРАЖЕНИЮ
© Перевод Б. Турганов
Не видав, как джигу исполняет, Думаю — кубарь напоминает; Фарандолы — я добавлю сразу — Даже вы не видели ни разу. Но на то дано воображенье, Чтоб расслышать тамбурина пенье, И на то я над собою пан, Чтоб творить гитары и гитан. Чтоб Севилья и Гренада тоже С Кобеляками бывали схожи, Чтоб цветы срывать нам тамариска, Крепкий джин глотая в Сан-Франциско, С гарпуном ходить за кашалотом, Быть на «ты» с гидальго Дон-Кихотом, Гнезда кайр отыскивать в скалах, С д’Артаньяном биться на клинках. <1941> 237. ПОХВАЛА РЕАЛЬНОСТИ
© Перевод Ю. Саенко
Земное всё, что нашу жизнь поит, В чем вес и мера и объемность мира, Коня, что повод сбросить норовит, Кота-мурлыку, схожего с Багирой[27]; Роскошное фламандцев полотно, Литое тело, мускулы стальные, И запах сена, льющийся в окно, И в тонкой вазе розы огневые; Объятья крепкие, и труд людей, Что мир колеблет силой вдохновенья, Созревший плод, свисающий с ветвей, Разумных рук крылатые творенья; Возделанные пышные поля, И песню рек, и пущу вековую, — Как это всё люблю безмерно я!.. Но, люди, вас — всего сильней люблю я! <1941> 238. ЦВЕТЕТ АЗАЛИЯ
© Перевод Л. Вышеславский
Цветут гортензии в Батуме…
Н. Ушаков Цветет азалия, мой добрый Ушаков, У года на краю, в конце его дороги, И я любуюсь ей, как взором недотроги, Что, душу истомив, любви услышит зов. Растенью помогать я был всегда готов, Хоть много было с ним заботы и тревоги, Теперь цветет она, окрепшая в итоге, — Зимы живой этюд к поре весенних снов. Так и в поэзии, и в жизни человека: Сквозь пыль, и труд, и пот, сквозь все невзгоды века Мы достигаем, друг, вершин своей весны. Сойдемся ж за своей традиционной чашей, По-братски выпьем вновь за крепость дружбы нашей, За честь и чистоту счастливой седины! 1 января 1941 239. ЗОЛОТАЯ САБЛЯ
© Перевод Б. Иринин
Павлу Тычине
Не помню, где — впервые на Кузнечной Мы встретились, а может, и не там, Но сразу разговор возник сердечный. И, возвращаясь к прожитым летам, К поступкам, лицам, к встречам жизни ранней,— Я с прежним чувством отдаюсь мечтам О той поре. И мы воспоминаний — Я знаю — не сотрем о днях былых, Весенних, полных дум и упований! О, как переливался стройный стих Под Вашею горячею рукою, Звонкоголос, как май, хотя и тих! В дорогу жизни взяли Вы с собою, Павло Григорьевич, певучий дар, Им почтены, как саблей золотою. Впитав в себя души народной жар, Что нас живит, как в сказке ключ целебный, Вы шли вперед, властитель тайных чар. Вот потому ни дебри Вам, ни гребни Высоких гор не страшны. Не для Вас Те блёстки слов, что так иным потребны. Вы в Харькове (давно ли?) как-то раз Про Кожемяку, помню, мне читали — И тот огонь доселе не погас, Который засветив, Вы твердо стали На путь, что на вершины Вас ведет. Пусть в снах иные грезят о привале, О тихой пристани, но Вы — не тот: Покой и легкий путь — Вам чуждо это. Ведь сам народ наш в руки Вам дает Оружие народного поэта. Январь 1941 Киев 240. ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ
© Перевод Я. Смеляков
Весна с зимою на весах Или, вернее, на качелях: То серый снег в моих глазах, То дождь сверкающий апреля. Гляжу, еще больной, в окно: Как весело народ смеется! По жилам улиц, как вино, Работа праздничная льется. Под звон капелей золотых Набухли почки жизнью новой. Не надо разве рук моих Садам весны — садам вишневым? Моих не надо разве слов, Гудящих силой огневою, Среди бойцов и кузнецов, Среди рабочих и героев? Плывет по синей дали дней Работы славное ветрило. О, плодотворный блеск дождей! О, мудрая людская сила! Между январем и июнем 1941 241. СЛОВО О МАТЕРИ-РОДИНЕ
© Перевод Б. Турганов
Благословен тот день и час, Когда раскинулась коврами Земля, которую Тарас Босыми исходил ногами, Земля, которую Тарас Горючими омыл слезами. Благословенна в болях ран Ширь беспредельная, степная, Та, что плывет как океан, Херсона стены окаймляя, Свой молодой девичий стан К Днепру могучему склоняя. Благословенна будь в веках, Как солнце в глуби небосвода, Как птичий голос в облаках, Ты, песня, — скорбь и смех народа: Отвагу будишь ты в сердцах, Когда нависла непогода. Благословенны вы, следы, Не смытые волной тревожной, Мечтателя Сковороды, Бредущего с сумой дорожной На поиски живой воды Своей дорогой непреложной. Благословен мечей стальных Огонь — Отчизны честь и слава, И топот конников лихих, И моря пенная держава, И «Энеиды» колкий стих, И тихие сады Полтавы, Как гром, звучащие в века Шевченка строки огневые, И молот мудрого Франка, И струны Лысенка живые, И лавр бессмертного венка Над Заньковецкой над Марией! И труд, и пот благословен, И все плоды земного сада, И кленов придорожных плен, И строгий огонек лампады, И вдоль седых кремлевских стен Знамен багряная ограда. Благословенна синь озер, И Псел, и терпкий дух полынный. Народа нашего не стер И не сотрет наскок звериный, — Благословенна меж сестер Та, что зовется Украиной. И вы, собратья и друзья! Нас всех, под знаменем свободы, В тот край ведет одна стезя, Где ясны зори, тихи воды. Благословен, врагов разя. Ты, воин русского народа!.. Кто глубину днепровских вод Расплещет хитростью лукавой, Кто клады, что сберег народ, Расхитит силою неправой, Кто сердца самый чистый плод Отравит черною отравой? Настанет день, настанет час, И разольется вновь медами Земля, которую Тарас Своими освятил делами. Земля, которую Тарас Своими окрылил словами. Ужель судьба погибнуть ей, Потопленной в крови багровой, Когда зовет и шум ветвей На правый бой, на бой суровый, Когда жива она в своей Семье — великой, вольной, новой? Как опадут ее цветы, Замолкнут вещие напевы, Когда с низин до высоты Народ, что лев, рычит от гнева, Лисицы брешут на щиты И кличет див с вершины древа? Кто посмеется над струной, Где скрыта память о Бояне, Кто запахи травы степной Погасит в сумрачном тумане, Кто гробовою пеленой Оденет Киев наш и Канев? Нет! Силы не сыскать такой, Нет в мире силача такого, Чтоб наступил на нас пятой, Чтобы надел на нас оковы. Ведь Партия ведет нас в бой, Ее мы всюду слышим слово! Рокочет Днепр, шумит Сула, В Карпатах отзвук отдается, И зов подольского села К Путивлю древнему несется. Иль совы заклюют орла? Нет, правда кривде — не сдается! Земля родная! Знаешь ты: Близки завещанные сроки! Встает народ, гудят мосты, Кипят весенние потоки!.. Лисицы брешут на щиты, Но солнце рдеет — на Востоке! Ноябрь 1941 242. ПИСЬМО УКРАИНЦАМ В АМЕРИКЕ
© Перевод Я. Городской
Как радуга, что два материка Сплотила исполинскою дугою, Как сжатая в другой руке рука, Два сердца, мыслью зажжены одною,— Так слово к слову пусть несется вдаль, Чтоб за морями брат услышал брата, Чтоб неба океанского хрусталь Увидел горе украинской хаты. В огне, в борьбе клокочут наши дни, И каждый звук зовет на подвиг бранный,— Враги коварны, в бешенстве они, Но им не растоптать наш стяг багряный. За нашу волю, — братья, вас зовем! — За нашу правду, — сестры, к вам взываем! — Мы шли на бой и вновь на бой идем, Мы бились, бьемся, биться продолжаем! За ниву, где струился честный пот, За все, трудом рожденные, заводы, За наших песен солнечный восход, За наши зори и за наши воды — Идем на битву против злобной тьмы, Что застит свет над сушей и морями, И твердо верим: ночь рассеем мы, И знаем: смерть отступит перед нами! Москва-река и Волга в этот час Могучий Днепр приветствуют как брата, И поднимает голос свой Кавказ, И гулко отзываются Карпаты. Хоть вражьи крылья застилают высь И тень от них на нашей милой ниве,— Эй, через море, друг наш, отзовись В одной надежде и в одном порыве! Обрубит крылья хищнику мой край, Мы разгромим врага на ратном поле! Вставай, рабочий! Селянин, вставай! За нашу славу и за нашу долю! Когда народ наперекор врагам Встает одним непобедимым станом — Тогда народа не разбить громам, Не захлестнуть вовеки океанам! 18 ноября 1941 243. ВЕЛИКАЯ ПЕРЕКЛИЧКА
© Перевод автора
Слышишь — сквозь ночь и кровавое пламя Голосу голос ответный звенит? Слышишь — идет перекличка над нами, Темных веков сотрясая гранит? Слышишь — плывет над пучиной морскою Байрона слово, как трубный призыв? Пушкин с простертою гордо рукою Встал над землею, сердца окрылив! Видишь — он вновь на «Трибуне народов», Славный Мицкевич, борец и пророк! Видишь — превыше всех каменных сводов Вьется Шевченка терновый венок! Слышишь — гремит всем подлунным язы́кам Песнь огневая народных певцов: «Тесно сплотитесь в боренье великом Против коварных, кровавых врагов!» Все племена, все народы земные — В битву за солнце, за ветер полей! Сила великая, встань, как стихия! Черного зверя разбей и добей! Враг одинок, и идти ему не с кем! Граждане мира, боритесь за мир! Да озарит ослепительным блеском Землю свобода — сверкающий пир! Между июнем и декабрем 1941 244. УКРАИНЕ
© Перевод автора
Украина родимая! Волны полей, Города лучезарные, белые хаты! Украина! Горячею грудью своей Ты встречаешь сегодня врага-супостата. Украина, живого труда сторона, Зори ясные, тихие, синие воды! Украина! Ты в славной борьбе не одна, В ней с тобою под стягом багряным — народы! Не один ты видала разбойный погром, Помнишь топот, и грохот, и хохот Батыев, — Но из пепла, сияя лазурным венком, Вырастал твой певучий, могучий твой Киев. Видишь: русский с тобою, башкир и таджик, Братья все и друзья — грозной рати лавина. Свят союз наш, народ беспредельно велик, Беспредельно силен в своей ярости львиной. Мать родная моя! Вслед за черной грозой День победы наступит, звеня и сверкая. Славен будет вовеки священный твой бой, Славен серп твой и меч твой, Отчизна родная! Между июнем и декабрем 1941 245. МОСКВА
© Перевод Д. Кедрин
Сердце народов, разум земли, Родина вольнолюбивых и смелых. Вражье оружье ржавеет в пыли Сел подмосковных, и прахом легли Черные силы у стен этих белых. Там мы, друзья, собираясь не раз В дружной беседе, сердца свои грели, Там обнимал Украину Кавказ, Там наших песен гранился алмаз, Там наши лучшие замыслы зрели. Там правдолюбца Толстого следы, Смех Грибоедова неугасимый, Там Маяковского дни и труды С Пушкиным встретились — вешней воды Бурные волны с валами морскими. Там негасимой свободы рубин Миру сияет звездою пунцовой. До́рог там каждый, кто вольности — сын, Там, в средоточии гор и долин, Грому подобно народное слово. Пусть же звучат нашей клятвы слова, Перелетая поляны и реки, Все пусть услышат, что, вечно жива, Не пошатнулась, не пала Москва И не падет — наше сердце — вовеки! Ноябрь — декабрь 1941 246. ЗАРЯ ВСТАЕТ!
© Перевод А. Прокофьев
Меркнут звезды, белою стеною Новый грустный день вдали встает, Снег седой заносит поле боя, Черный ворон белый труп клюет. Всё молчит. Глухая даль застыла, От пожарищ вьется мертвый дым. Над Днепром великая могила Речь заводит с ветром снеговым. Ходит ветер, посланец крылатый, На кровавое зовет вино, Припадает где-то к стенам хаты И стучит в замерзшее окно. День придет — залечит Канев раны, Снова древний Киев расцветет. Ходит ветер Ясною Поляной, И заря горит, заря встает! 22 декабря 1941 247. Я — СЫН СТРАНЫ СОВЕТОВ
© Перевод Б. Турганов
Я — сын моей страны. Вы слышите, иуды, С печатью Каина на зачумленном лбу? Нет, кровью матери я торговать не буду, С судьбою Родины я слил свою судьбу. Не только в дни торжеств, на камне пьедестала, В гирляндах из цветов и в золоте лучей, — Стократ милей теперь она для сердца стала, Огнем разящая убийц и палачей. В крови, в стенаниях, в рыданьях несказанных, В порыве подвига, живого навсегда, Блистательнее всех небес благоуханных Сияет нам ее вседневная страда. Нам черствый хлеб ее священнее святыни, Снега зимы ее прекрасны, как весна, И то, что му́кою она повита ныне, — Лишь знак, что оживет для радости она. Я — сын моей страны, той, что своею кровью Всем племенам земным несет свободы свет, — И зацветут поля, заколосятся новью, Советского бойца встречая в час побед. Я — сын моей страны, той, что мечом и словом Сметет противника со всех своих дорог; Еще чело ее горит в венке терновом, Но слава уж плетет лавровый ей венок. Пожар свирепствует, вздымается всё выше, Но встретит гибель враг средь вековых равнин… О светлая заря, тебя я вижу, вижу! Страны Советов сын — я нашей правды сын! 26 декабря 1941 248. ПОРТРЕТ ЛЕНИНА
© Перевод автора
Его портрет — в колхозной хате скромной, Его портрет — в землянке у бойца,— Портрет того, кто волею огромной Соединил народные сердца. Его портрет, который наши дети Цветами любят нежно украшать, — Портрет того, кто в глубине столетий, Как солнце, землю будет озарять. Когда кипит за вольность бой священный, Мы пронесем сквозь дым и смертный прах Его портрет; ведь он живет, нетленный, На всей земле, во всех живых сердцах. 21 января 1942 249. МОЕ СЕЛО
© Перевод А. Глоба
Там где-то, в снежной тьме, село и домик мой, Где жить учился я, щенок полуслепой, Неловко, ощупью. Там ветер быстрокрылый Летит над речкою, откуда пил я силы, Поля раскинулись, что хлебом золотым Вскормили малого. Там вился добрый дым Из труб, маня теплом, и жадно речь родную Я слушал, и постиг в ней красоту простую. Там первых лет друзья, там кровная родня; Там, может быть, еще остался след плетня, Перед которым я светловолосой Ганне Смешное, первое нашептывал признанье. Там близкие мои, — и нет от них вестей, Но знаю: кровь и тьма залили ширь полей, Затмили цвет садов, наполнили жилища Моей Романовки, теперь пустой и нищей, — Она ограблена, как весь родной мой край, Печальна и нема, растерзана… О, знай — За всё прекрасное, изведанное в жизни, Я песнь и кровь свою готов отдать Отчизне! 21 января 1942 Москва 250. ВИДЕНИЕ
© Перевод М. Зенкевич
На пароходе «Крупская» с охоты Домой мы возвращались. В темноте Плескался Днепр сквозь сон свой стариковский, И с берега луга благоухали, И день погожий предвещал петух. Когда ж ночь августа пришла к рассвету И стукнула в окно его слепое, — То берега́ и воду скрыл туман, Густой, непроницаемый. Мы были Под самым Киевом, но капитан Велел остановиться, — за туманом Мы не могли до пристани дойти, Не севши на мель. Мы остановились. Курильщики бессонные набили Махоркой, бакуном и вергуном Огромные цигарки-самокрутки И вышли с приглушенным говорком На палубу. Хоть выколи глаза — Ни зги не видно! Слышно лишь одно: Как плещут волны где-то там, за бортом, — Всё охватила темнота и сырость. А город наш так близко — перед нами,— Мы только можем чувствовать его, Как близость матери дитя больное Всё чувствует, хотя ее и нет Близ колыбели. Налегла на всё Промозглая, пронзительная сырость. Казалось нам, что и конца не будет Стоянью этому у входа в город — Томительному, жалкому такому… И вдруг — лишь в сказке это описать! — Прорвал насквозь туманную завесу Отважный луч, и в небе синева, Как чистый взгляд, внезапно прояснилась, — И на горе крутой предстал пред нами Наш Киев — переливами садов, Сверкающими главами церквей, Строеньями в туманной, легкой дымке; Он вдруг затрепетал, заговорил, Весь золотой, серебряный, парчовый, В торжественный одетый багрянец! О Киев мой! Нет на земле туманов, Какие б пред тобой не расступились, Чтоб ты явил на удивленье миру Свою красу, свой неустанный гений И жизнь — бессмертную, как наш народ! 23 января 1942 Москва 251. ГОЛОСЕЕВСКИЙ ЛЕС
© Перевод М. Зенкевич
Во время героической обороны Киева в 1941 году Голосеевский лес был местом большого сражения.
В короне Киева смарагдом темногранным Переливался он, и дням благоуханным В воспоминаниях не отцвести моих. Бывало, вырвавшись из улиц городских, Горластее галчат, спешим мы, гимназисты, Халву с орехами погрызть в тени сквозистой, А солнце золотит его дубов венцы, И дразнят свистом нас насмешливо скворцы, И облака плывут, белея парусами, И, любопытствуя, склоняются над нами. И не забуду я ни лодки, ни весла И ни дороги той, что в гору нас вела Извилистой рекой от милого трамвая. Нередко и теперь я нежно вспоминаю Те дни, когда с женой и другом молодым (Романтик, он меня не называл «Максим», А «кабаллеро» лишь, да иногда «Массимо») Прогуливался я под ветвями шальными — И я с романтиком в эпитете таком Хотел им подражать, но вовремя потом Удерживали мы порыв на полдороге: Ведь взгляд у девушек такой лучисто-строгий, Что и романтики (они ли не должны?) Пред ним смиряются, как пред лучом весны Разгульный снеговей… В игре пятнистой света, Средь зелени дубов калечили мы Фета И даже Надсона (мой славный побратим Считал его тогда учителем своим, Сам будучи поэт, а больше — композитор). Как были ветерком горячим кудри взбиты, Где время лишь поздней добилось, снегом пав, Осуществления своих предвечных прав, Посыпав волосы как будто перцем с солью! Как радовались мы свободе и приволью, Как по-ребячески катались мы с бугра, Как сделалась тогда от зелени пестра Моя в историю попавшая толстовка! Как зяблик из листвы высовывал головку, Чтоб посмотреть на нас, и серебристый свист Вплетался тонкими струна́ми в шумный лист! Какой был светлый день! И небеса какие! Как в дымке розовой вдали маячил Киев Лучистым маревом! Я в памяти сберег И день тот солнечный, когда в свой звонкий рог Трубила по лесам весна свои сигналы И племя пастухов коров еще не гнало На талые холмы, где в грязной белизне По впадинам канав лежал ноздристый снег, — Но воды пенились, трава рвалась сквозь листья Вверх, к солнцу, и дрозды звенели голосистей Среди кустарника. Я и приятель мой. Охотник и певец (он в школе трудовой По нотам петь учил хор детский терпеливо, И полюбился мне за то, что дар счастливый Имел — поэзию и жизнь соединять), Мы к выводу пришли, что нужно натаскать Собак на вальдшнепов, без ружей. Лес открытый Еще не зеленел. Охотник знаменитый, Который был судьей на выставках собак, — Подумайте! — к тому ж по вальдшнепам мастак И мастер чай варить в лесу из разных зелий, Вдруг согласился сам (то был конец недели, А может, выходной) возглавить наш поход. Пошли мы не спеша, и, выскочив вперед, В самозабвенье псы бежали перед нами, Подобно челнокам, ныряя меж кустами, Вынюхивая след по ржавому листу. А мы, забыв тревог житейских суету, Впрямь по-аксаковски гуторили толково О лете вальдшнепов, когда они, по слову Судьи собачьего, одним календарем Руководясь, летят не клином, не углом, Не стаей, а вразброд, тайком, поодиночке На клич серебряный весны, и в чаще ночью Садятся отдохнуть. Пускай еще зима Сердито сыплет снег, дорога их — пряма, Когда в календаре день марта двадцать пятый По стилю старому. Недаром этой датой Отмечен их пролет, и вальдшнепы верны Приметам радостным изменчивой весны. Но вдруг под разговор остановилась Леди, И Аста нюхает серьезно, без комедий, И стойку делает, — и вальдшнеп взвился вверх, Крылом коричневым блеснув, как фейерверк, И вытянувши нос свой, длинный и красивый… Ужели кто-нибудь найдется нас счастливей? Вот в заповедный яр знаток наш наконец Повел с собой собак, а я и друг-певец Присели покурить и в юношеском пыле В соревнование привычное вступили: Толстого вспоминать — «Казаки», а потом «Войну и мир»… Хотя и был я знатоком, Мой друг не отставал… Когда же он «Ругаем» И «чистым делом марш» блеснул, то уступая Учителю, его победу я признал И победителя в уста поцеловал. Тот поцелуй в лесу под небом беспечальным Не показался нам тогда сентиментальным. А сколько было нас, счастливых киевлян, Что, завершивши свой еженедельный план, Толпой и парами, веселые как птицы, В лес Голосеевский спешили, чтоб напиться Дыханья свежего, душистого вина! Но вот нагрянула, как в ночь мороз, война, И полчища врагов нахлынули на Киев… Лес Голосеевский, и ты встал в дни такие Как честный, гордый муж — и сам в сраженье пал, Но злого недруга ты под себя подмял, И не одно с тобой упало вражье тело. Ты славно, друг мой, жил и умер в битве смело! И прогремит в веках твой подвиг боевой! Когда настанет день, великий день святой, И мы вернемся вновь на нашу Украину — Родимый дом чинить и след стирать звериный, — Мы склонимся тогда пред пеплом и твоим, И верю: в этот день побегом молодым Ты встанешь в поросли дубовой и кленовой И юной зеленью воскреснешь к жизни новой. 17 марта 1942 Уфа 252. ЧАША ДРУЖБЫ
© Перевод автора
До броні, слов’яни, до броні![28]
М. Старицкий В сумеречной песне колыбельной И в седом сказанье о походах, О походах, подвигах бессмертных, В соловьином свадебном напеве Он не раз звенел, переливался — Вековечный голубой Дунай. Смутной далью, плеском лебединым И кровавой древности преданьем, О раздорах грустною легендой И о дружбе-побратимстве былью Он шумел, младенческое сердце Сладкой болью нежа и чаруя, Всеславянский голубой Дунай. Все мы им взлелеяны, славяне, И в борьбе священной, грозовой, Как один, подымем чашу дружбы, Как один, подымем чашу клятвы, Чашу братства, славы и свободы, — Да погибнет, да исчезнет враг! Не за кривду мы идем — за правду, На высокий, честный ратный подвиг, Чтоб над древней золотою Прагой, Над кремлевской гордою твердыней, Над мерцаньем Вавеля суровым, Над лесной задумчивостью Минска, Над вершиной Киева цветущей Смелый ветер вольности шумел. В час, когда клубилась вражья сила Черной тучей над Москвою светлой, — За нее в кипучей буйной битве Все народы братского Союза, Как один, стояли головою, Отстояли стяг ее и честь. Это ль, братья, не пример великий Единенья, стойкости могучей, Мужества лучистый образец? Так подымем выше чашу дружбы, Так подымем выше чашу клятвы,— Да погибнет, да исчезнет враг! Да шумят единым светлым шумом Синий Днепр, серебряная Висла, Вольной Волги славное раздолье, Мир славянский — голубой Дунай! 2 апреля 1942 253. ТЫ, КАК ДОЛЯ МОЯ…
© Перевод Е. Благинина
«Ты, как доля моя, многотрудна! Что ты ночью шепчешь, земля? Что не спишь, уныла, безлюдна, Всё о чем-то безмолвно моля? Иль ветра́ми ясной погоды Охладить мне твое чело? Иль собрать для тебя все воды И всех солнц унести тепло? Иль все розы, все тихие зори На кремнистое ложе сложить? Иль в смятенье сыновнем и горе У святого подножья тужить?» А она мне сквозь ночь, сквозь муку: «Ты не смеешь тужить обо мне! Укрепи свое сердце и руку, Слезный плач затаи в глубине, Разрази ты врагов постылых, Чтоб не шли они дальше в крови. Знай: одна лишь ненависть в силах Обратить мое сердце к любви. Только гневом дышу я ныне, Напоила желчью язык, Чтобы снова в словах голубиных Растворился мой грозный крик. Пусть же будет твой каждый атом Слит со страстью моей — в одну, Чтоб ты снова увиделся с братом, Чтобы снова обнял жену. Всё, чем я жила, красовалась На дорогах погожей поры, Все стремленья, радость и жалость, Песни все, все былые пиры Заменила я сталью и кровью, Ризы светлые сбросив с плеч, И не розы в моем изголовье, А отмщенья карающий меч!» 1 сентября 1942 Москва 254. ОСЕНЬ
© Перевод П. Жур
Осень, осень, осень… Шум осин… Осень — перелетный голос птичий… Я ее давно, превозносил За веселый, радостный обычай, За цветистый золотой узор, За ее широкие щедроты — И всегда в ее входил простор, Как дитя в волшебные ворота. Молодой, я был, конечно, прав, Что не смерть она — отдохновенье, Что в осеннем увяданье трав И снежинок голубых круженье — Лишь на травы вешние намек, Лишь предвестье вод весенних новых… А теперь, в осенний жизни срок, Среди грозных отблесков багровых, В час, когда печальная жена От работы и от скорби тает И когда всё гуще седина И румяный вечер отцветает, — Понял я, что жизнь идет к концу, Что она не будет вечно длиться И что мне, седому, не к лицу Нынче перед зеркалом бодриться. В этот час письмо приходит в дом. Сын. (Шалун. Экзамены. Фокстроты.) С фронта! Мой родной! И об одном — Биться, победить — о том заботы! «Ой, не плачь же, мама, не грусти!» — Слышу песню, сердцем просветленный… Снег, но вербы начали цвести, Горько, нежно пахнет пух зеленый. 1942 255. ЯНКЕ КУПАЛЕ СКРОМНЫЕ НАДГРОБНЫЕ ЦВЕТЫ
© Перевод А. Глоба
Ты бойцом был, пламенным певцом Своего душевного народа, И ушел ты с горестным лицом В ночь, когда шумела непогода. Знаю, что назад дороги нет Для тебя, мой Янка благородный, И не встретил, уходя, поэт Свет зари над нивою свободной. Знаю всё и горестно скорблю, Как и ты скорбел, сквозь гнев великий, Что святую Беларусь твою Залил кровью чужеземец дикий. Да иное знаю: смастерил Ты свирель ребенком, — я с тобою Ту свирель в могилу положил, Пусть калина вырастет весною. Выйдет следом юноша другой Вырезать свирельку из калины, Позовет она, как та, на бой, Заиграет песней соловьиной, Вновь Оресса вольно потечет, Вновь Олеся зацветет венками, И Тараса Янка обоймет Радостно, горячими руками. 1942 256. АЛЕКСАНДРУ ДОВЖЕНКО ДРУЖЕСКОЕ ПОСЛАНИЕ
(Из давней тетради)
© Перевод М. Комиссарова
Не раз, не два мы с Вами толковали О днях, которых с нетерпеньем ждали, Когда пахать поля родимый край Начнет и тень от ненавистных стай Как дым исчезнет и не возвратится. Хоть в сердце будет боль еще тесниться, Но солнце с вешним ветром из степей Теплом своих живительных лучей Без меры щедро снова в грудь польется, И Мать-отчизна снова улыбнется, И раны зарастут… Да, этот час, Как радуга, сиял тогда для нас, Когда Вы предвещали вдохновенно, Что снова вспыхнут цветом непременно В садах народных ветви над Днепром И над водой раскинутся шатром, Благоуханьем воздух наполняя, И заскользят по глади, уплывая, Стремясь в серебряную даль, челны, А мужество священных дней войны В труде священном нам утроит силы, Сердца наполнит нивы запах милый, Строенья встанут из руин, а там, Где лишь полынь росла, по тем местам Цвет гречи хлынет молоком медовым. Вы искренним тогда, сердечным словом Сказали: заповедь у нас одна, Она в народ любовь нести должна, Туда, где вражья проповедь разбоя Пытается отнять всё дорогое. Ведь зоркий глаз и твердая рука Соединились у большевика С предвиденьем и ясным пониманьем Всей сложности пути, а не блужданьем В кромешной тьме, как повелось в веках. Лишь силу чувств и творчества размах Должны всего превыше ставить люди. Теперь, когда святой огонь орудья Несут на Запад и злодеев ждет Народный гнев, что по земле идет, — Вы, что вливали «Ночью перед боем» Усталым — силу, мужество — героям, Примите от меня мои слова. Она жива, Довженко, и жива Останется навеки — Украина! Не одного она лишилась сына, Недосчиталась многих дочерей, Но что ни день всё ближе и шумней Весна, которую у нас украли, И станем мы, как мы в боях стояли — И юный и седая голова — По локти засучивши рукава, Чтоб нам сражаться на полях работы За голубые мирные высоты, За пламень сердца, за тепло руки, За всплески весел вдоль Днепра-реки, За Киев наш, за Канев наш зеленый, За океанов новых перезвоны, За мудрость мужа, за любовь жены, За братство, за ребяческие сны, За шум Арагвы и за Волги воды, За общий путь советского народа! 27 января 1943 257. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
Ответ на анкету журнала «Україна» о последнем дне перед войной
© Перевод М. Шехтер
Уже на грядке вспыхнула клубника — Не зря ее высаживал я здесь, — Пылали розы. (Это сон, поди-ка, Соцветие немыслимых чудес?) Сияло небо в ласковой лазури, В руках работа закипала вмиг, И думал я, что это не на бурю, А просто так — шальной вороний крик. И с белой розой, кремовой и алой, — А жаль срезать их было как-никак! — Я зашагал к дощатому вокзалу, Типичный дачный муж и здоровяк. Закуривал я в толчее вагонной, А это — знак спокойствия всегда; Как мог я знать, что ливнями агоний Нагрянет туч разбойная орда? Так много шуток слышалось бодрящих, Так женщины все были хороши, Что проводник — суровости образчик — И тот подчас смеялся от души. На Ленинской, где дом шестьдесят восемь, С троллейбуса спорхнув, как в двадцать лет, В знакомом брадобрее безволосом Открыл я сотню радостных примет: Уже, видать, он чарку опрокинул И под каштаном кейфовал, чудак, Для анекдотцев находя причину В любом движенье киевских зевак. Я поздоровался и папиросу — Незыблемых традиций старину — Вручил степенно. Розу в светлых росах Понюхал он с красноречивым: «Н-ну!» И я ворвался с розами в кабину, Где улыбался дружески лифтер, Абрам Денисович. Поднялся. Крикнул сыну: «Ну, завтра мы — на стадион!» С тех пор И вспомнить больно — как мы намечали На завтра планы наши, я и он, Как с трепетным волнением гадали, Откроется ли новый стадион… Жена чуть-чуть насмешливой казалась, Но дивным розам воздала хвалу… Минута каждая в сердца врезалась, Открытые и свету, и теплу! И мы уснули с сыном, как бывало (А снился нам, должно быть, стадион..) — И ты, отрава страшная, прервала Явь золотую и счастливый сон! 15 марта 1943 258. НА СОБСТВЕННЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ
© Перевод Е. Благинина
Всё весомей годы прожитые, Этот день веселый — всё тусклей. Первый тост за вас, друзья былые, Молодости спутники моей! Вот опять переживаю радость, Вспоминаючи наш тесный круг! — Это за отвагу и за младость Тост провозглашает старый друг. За работу, что сердца раскрыла, За любовь на молодой земле И за ту, что всех нас породила, Выпестовала в родном тепле! И второй мой тост — за тех, кто ныне Там, где хлещет полымем война, В мир несут великие святыни… Братья! Кубок за бойцов — до дна! Пусть пылает кровью, не плакатом, Вера в силу нашего клинка! Слава славным летчикам крылатым, Слава воинам, бойцам, солдатам, Умирающим, чтоб жить века! Слава всем — на суше и на море, В поле, у штурвала, за станком, Слава тишине лабораторий, Порождающей военный гром! Вам, поэты, слава! Под грозою Да пребудет муза вам верна. Где б вы ни были — но вы со мною Эту чашу пьете здесь до дна! Третий тост провозглашаю, други, Я за спутницу суровых лет… За здоровье женщины, подруги, За любовь, которой крепче нет! К пятому десятку жизнь примчала, Ни к чему б, казалось, пыл юнца… Но как хочешь жизнь начать с начала, И, признаться честно, — без конца! 19 марта 1943 259. ДРУЗЬЯМ ПО СОЮЗУ
© Перевод Б. Турганов
Друзья мои! Прекрасен наш союз…
Пушкин Щоб усі слов’яни стали Добрими братами[29]. Шевченко Кони ржали за степной Сулою — И поныне ржанье их звучит. В грозный час подъемлем над собою Древней славы необорный щит. Трубы нам трубили в Новограде — Разве смолкнул их бессмертный звук, Чтобы мы покорно, страха ради, Преломили Святославов лук? Разве понапрасну в день желанный, Слитые в единую семью, Как десницу медного Богдана, На восток простерли мы — свою? Вместе, братья, знали мы недолю, Вместе поражали вражью рать, И теперь ни на волнах, ни в поле Братских наших рук — не разорвать! Сердце наше — и Москва родная, И родной наш, славный Киев-град; Если Минск — пустыня неживая, Завтра вновь он расцветет как сад! Поклянемся: в радости и в горе Мы одним стремленьем сплочены, И во вражьем не потонут море Наши солнцекрылые челны! 14 мая 1943 Москва 260. ЛЕНИНГРАД
© Перевод автора
Николаю Тихонову
Запомнил я, как величавый, Неповторяющийся сон, — Каналы, арки, архитравы, Великолепие колонн, И бронзу Всадника живого На грозно вздыбленном коне, И Ваше дружеское слово В уютной, синей тишине. Вы Батюшкова нам читали Полузабытые стихи, И, выхваченные из дали, Они казались не ветхи, Цвела в них молодость такая, Которой умереть нельзя… И, в небе ленинградском тая, Сияла звездная стезя. И знали мы, что на граните, У темной питерской воды, Сплели, как золотые нити, Шевченко с Пушкиным следы. Но Ленинграда блеск и слава Для сердца выросли вдвойне В кольце проклятого удава, В голодных пытках и в огне. Чем враг кольцо сжимал теснее, Тем крепче были вы в бою: Бойцы — герои эпопеи, Поэты — в воинском строю. Пусть ветер леденящей ночи Во мраке павших отпевал, — Упрямо питерский рабочий Свое оружие ковал. Свершилось: прорвана блокада! Перед истории лицом Мы знаем — дети Ленинграда Достойны Ленина во всем. И над священною рекою, Как море, ширится заря, И песне Пушкина сестрою Воскресла песня Кобзаря. 1943 261. ПЕРЕЯСЛАВСКАЯ РАДА
© Перевод Б. Турганов
Ты стоишь передо мною В свете дня, во мраке ночи, Украина, Украина Вечно юная моя: То кометы чередою Над тобой плывут, пророча, То на мирные долины Льется песня соловья. Сколько меда и полыни, Сколько горя, сколько силы, Сколько правды светлоликой, Сколько кривды, сколько ран! Оттого-то и поныне Славим день мы солнцекрылый, День, когда совет великий Скликал гордый наш Богдан! Думу думали большую Закаленные, седые Побратимы славы бранной, Запорожцы-казаки, — Как спасти страну родную, Как расторгнуть путы злые, Чтоб не ведал гость незваный Берегов Днепра-реки. Чтоб не брал султан ясыра, Чтобы недруги, как звери, Не терзали ежечасно Святославовых сынов, — Ради вольности и мира Братьев по судьбе и вере Рада встретила согласно И откликнулась на зов. Вместе сеяли, пахали, Вместе жали и косили, — Как же вместе не идти нам В самый радостный поход? И знамена запылали, И папахи к небу взмыли — Дружным клекотом орлиным Встретил гетмана народ. Начертал он булавою Путь в восточную столицу, Указуя направленье Поколеньям и векам,— И с открытою душою Брату брат простер десницу На союз, на единенье, На погибель всем врагам! Переяслав, город-воин, Город братства и союза, Ты изведал горя-муки От фашистской злой руки, — Но могучею рукою Мы твои разбили узы, Развязали твои руки Над волной Днепра-реки. Наша правда — наша сила, Наша дружба — наша воля, Вместе возвели, как братья, Мы свободы светлый храм. Пусть же знает мрак бескрылый Гром казацкого пистоля, Братское рукопожатье На погибель всем врагам! 12 января 1944 Переделкино 262. ЛЕНИН («В глазах детей, во взгляде их пытливом…»)
© Перевод А. Андреев
В глазах детей, во взгляде их пытливом Горит высокий свет его очей. Бессмертен он в цветенье вешней нивы, В красе заводов, в верности друзей. Шахтер, что клад нам сказочно-богатый Из недр земных выносит на-гора, И песня, что из Киева в Карпаты Летит, как чайка с берегов Днепра, И волны хлопка, и моря пшеницы, Среди пустынь возникшие сады, — То всё его бессмертные страницы, И мысли, и великие труды. Когда твой брат, твой сын во имя жизни Бьют недруга жестокого сплеча, Борясь за счастье, за судьбу Отчизны, — Ведет их в бой десница Ильича. Мы победим, ведь право наше дело, Из дымной тьмы лазурный хлынет свет, Ведь имя Ленин в мире прогремело, И клич народов слышится в ответ. Январь 1944 263. «Придя к ограбленному дому…»
© Перевод П. Карабан
Придя к ограбленному дому Пришельцем скорбным и немым, Страданью кланяюсь людскому И всем могилам дорогим. О Киев, цветоносный город! Тобой живя, тобой дыша, Я знал, что смертью смерть поборет Твоя бессмертная душа! Забудь же сон, мертвящий разум, К грядущей повернись судьбе И воссияй меж нив алмазом! Убийцам — гибель, жизнь — тебе! 19 февраля 1944 Киев 264. НАДПИСЬ
© Перевод Е. Шумская
Здесь, в домике моем, в зеленом Ирпене Была полиция. По выгодной цене Продавши родину, изменников орава Творила над людьми звериную расправу. В одну свою тюрьму, в застенок свой один Свет целый заключить хотел их господин, Его прислужники колючую ограду Вкруг дома моего поставили и сада. Нестертая строка на каменной стене Об этих страшных днях напоминает мне: «Такого-то числа здесь столько-то убито…» В поспешной надписи — какая драма скрыта? Кто он, неведомый?.. Не сам ли, в смертный час, Последние слова он начертал для нас? А может быть, не он, а друг его, товарищ… Мне в сердце и ножом так больно не ударишь, Как сломанным концом того карандаша!.. …………………………………………… Бегут предатели, волнуясь и спеша, Гонимы нашими победными войсками, Бегут изменники кровавыми путями К той бездне, где их ждет заслуженный конец. А тот, неведомый, товарищ наш, боец, Бывалый фронтовик, а может, комсомолец Из этих скромных мест, из киевских околиц, В могиле здесь лежит. — Пахучий, золотой, Цветок родных полей припал к могиле той… Поклон тебе от нас, как другу и как сыну! Тот вечно будет жить, кто пал за Украину. Ту надпись глубоко мы в сердце сбережем, Карая палачей железом и огнем! На нашей улице сегодня праздник! Слышишь, — Шумит листва, поет малиновка над крышей. Чтя память о тебе, твой охраняя прах, Посеем жито мы на вспаханных полях, Деревья светлые посадим вдоль ограды И обовьем наш дом веселым виноградом!.. 8 сентября 1944 Ирпень 265. РАЗМЫШЛЕНИЕ
© Перевод Е. Шумская
В мое сердце спускается вечер, томительный, длинный. Тихо в сердце, и жалко мне жизни, и жалко мне дня, Будто шел я напрасно по рощам, горам и долинам, Мимо пропасти темной, веселую песню храня. Мой неведомый друг, путешественник юный, весенний, Я не видел лица твоего, я не знаю, кто ты, — Знай, что каждый наш час и что каждый наш миг — это семя, Из которого злые и добрые всходят цветы. Охраняй лучезарный цветок и побег его каждый, Выкорчевывай с корнем колючий и злобный бурьян, Полюби чистоту — и воды, утоляющей жажду, И горячих сердец, презирающих низкий обман. Отражения о́блака, малой травинки во взоре — Только раз тебе посланы, больше не будет таких! Звуки, линии, краски сменяются волнами в море, Так не думай, что много еще повстречается их! Жаль мне, жаль мне того, что со мной и вокруг меня плыло, Тех, кого я любил, что осталось давно позади. Берегись, юный друг, чтобы сердце твое не остыло! Лучше боль, лучше гнев, чем холодное сердце в груди! Как прислушаюсь — будто в тиши голосам чьим-то внемлю, Оглянусь — еле вижу тропинку средь чащи лесной… И когда, милый сын мой, покину я бренную землю, Ты возьми и, как песнь, понеси не допетое мной!.. 11 сентября 1944 Ирпень 266–271. ИЗ ЦИКЛА «СТИХИ О ЛЕНИНГРАДЕ»
© Перевод М. Комиссарова
1. ЖАВОРОНКИ
