Всё от земли

— А с чего взял Володарский, вчера выступал?

— А это уж ты у него спрашивай.

Но с чего-то же он взял! Без итогов работы отделений и ферм не может быть итогов совхозных и колхозных, районных, республиканских, союзных.

Это ж аксиома.

В бытность безудержного пития можно было долго стоять в задумчивости и с обнаженной головой над пивной бочкой, опустевшей за месяц до той даты, которая выжигается на ее днище возле пробки как срок выдержки. Вышибали, не дожидаясь: жажда.

А какая жажда заставляла изнемогающих должностных лиц до срока вышибать пробки, чтобы хлынула пена отчетности? Жажда работы. Человек создан для труда. И для умственного в том числе.

Но в том числе их год от году больше на селе.

Когда нынешние Аргазинский, Кузнецкий и Аргаяшский совхозы были одним Аргаяшским и управленческий аппарат его состоял из восьми человек вместе с уборщицей, он считал прибыли. Теперь только в каждой из трех бухгалтерий по восемь штатных единиц и все равно не управляются убытки считать, недоумевая, откуда они берутся. Всякий недостаток от излишества.

От излишества штатов и бесхозяйственности.

Ежегодные массированные рейды областного комитета народного контроля устанавливают такую, примерно, пропорцию: из шестисот проверенных машин с зерном не взвешивается при отправке на элеватор четыреста.

Читаешь выходящие еженедельно в уборочную кампанию газетные странички и «Страницы народного контроля», сколько фактов хищений зерна выявлено и в каких весовых единицах это выражается, читаешь и радуешься: если бы не народный контроль, мы бы и хлеб на базарах покупали у частников по рублю булка.

Взвесьте!

Но не взвешивают. Некогда. Не на чем. Незачем, так и так оно будет оприходовано по элеваторным весам. И никого не волнует, по сколько центнеров останется в каждой отправленной тонне. И никто даже не пытается доказывать аксиому, что все работающие в сельском хозяйстве получают зарплату по статье отчислений от стоимости продукции, количество которой определяется путем взвешивания. Или на глазок.

На глазок с плюсом приняли с поля четыре тонны за пять, с плюсом отправили с тока на элеватор пять за четыре, а в итоге получается минус, отрицающий математическую аксиому о положительной сумме положительных слагаемых.

Областному агропромышленному комитету, по правде говоря, почти невозможно сверить соответствие сведений истинному наличию и состоянию весового оборудования в хозяйствах, а что может сделать один Володарский?

Поручил председатель Аргаяшского РАПО (теперь уже бывший) бывшему инженеру по стандартизации и метрологии, — а зря упразднена эта должность, — так вот поручил он ему подготовить справку об имеющихся и неустановленных весах. Составил, показав наобум в графе «итого не установлено» всего шесть единиц, уверенный в том, что никому не нужны они, без весов лучше, и никто пересчитывать не станет.

Пересчитали. Районный народный контроль…

Опять контроль. Там областной, тут районный. А где группы общественных народных контролеров числом около десяти миллионов? Было девять, и не исключено, что станет одиннадцать. Не погоня ли это за излюбленным количественным показателем и не происходит ли и здесь то же самое, что и в сфере здравоохранения? На протяжении многих пятилеток в планах наряду с ростом других благ предусматривалось и увеличение числа больничных коек: жить станем лучше, а дышать почему-то реже. Да не больничные койки нужно было штамповать, как только теперь оказалось, а улучшать медицинское обслуживание и эффективность профилактики заболеваний.

«Организовал» народный контроль энного совхоза совместно с «Комсомольским прожектором» проверку фактов хищения доярками комбикормов и молока после вечерней дойки. Да, в руках несут и на санках везут. Факт налицо. Факт налицо, а в акте «личности установить не удалось». Ну и до лампочки он, такой «прожектор».

До лампочки, которую кто-то должен же вкрутить когда-нибудь.

«Комсомольские прожекторы», народный контроль, ОТК, госприемка, ОБХСС!.. Не слишком ли много высоких контролирующих и направляющих органов взамен одного — высокой нравственности? И не с падения ли нравов начинается экономический спад?

Но продолжим о весах. По сведениям Аргаяшского РАПО, неустановленных их значилось всего шесть единиц.

На самом деле районный комитет народного контроля только в четырех хозяйствах из четырнадцати насчитал семь. И вряд ли когда они будут установлены, ибо в таком некомплекте, что из двух, имеющихся на складе Аргазинского совхоза, не могли одних собрать. Да из-за нехватки тех деталей, которые здесь оказались лишними, еще где-то шесть весов обречены на вечное хранение.

И концов не найдешь: на базах материально-технического снабжения клятвенно уверяют, что все оборудование отпускается по накладным в строгом соответствии ведомостям комплектации, в хозяйствах божатся и крестятся — вот, что нам выдали, то мы и получили. Ни правых, ни виноватых. Правые вряд ли есть, а виноватые должны найтись, если поиском их всерьез займутся соответствующие органы: каждый такой комплект стоит более двух тысяч рублей, и по социальной справедливости стоимость эта должна быть возмещена с возмещением убытков, понесенных от определения массы сельхозпродукции на глаз.

Нет и не может быть хозяйства, в котором отсутствует эта форма учета или ведется кое-как. И вообще если бы существовал какой-то орган в объединениях и комитетах, отвечающий за наличие и состояние весового оборудования, да орган, заинтересованный в нем не по обязанности, которая нередко сводится к необходимости доказывать аксиому, то наверняка не ржавели бы весы годами на машинных дворах под открытым небом. Весы лежат, а соответствующие проценты амортизационных отчислений за них идут.

Но ведь почти аксиома, что оборудование, хранящееся, если это можно назвать хранением, под открытым небом, приходит в негодность быстрее, чем работающее. Поэтому и должны быть установлены весы не позднее, чем через год со дня выпуска.

Весы как прибор для определения массы, а именно с этого боку надо рассматривать их, были известны еще за три тысячи лет до нашей эры. Тогда не могли без них обходиться, теперь обходятся.

Взималась (и взимается на базарах) пошлина за пользование весами.

Бытовала по этому поводу пословица: «Цена своя, а весы государевы».

Весами названо созвездие и как знак зодиака соответствует сентябрю тоже далеко не случайно: сентябрь — самый продуктивный месяц в году, а не только точка осеннего равноденствия.

Московское издательство «Скорпион» выпускало в начале этого века литературный и критический ежемесячный журнал «Весы» как орган символизма.

И, наконец, на Государственном знаке качества изображены тоже весы как символ точности и совершенства.

Зачем этот экскурс? Нет, это не отступление от главной темы изложения для освещения побочного или дополнительного вопроса, это попытка доказать аксиому о значимости весов. Только за четыре дня из-за отсутствия весов на кормовой базе животноводства совхоз «Красное поле» Сосновского района понес «чистых» убытков от доплат за лишний километраж при взвешивании сенажа на других весах в пяти верстах от сломанных ни много ни мало 889 рублей с копейками. А за все дни? А потеря времени? А вдвое большее количество машин? А износ их? И сколько ни хватается директор совхоза Никольский за голову, не может никак снять он ее и одолжить на время тому, у кого она должна быть своя на плечах и болеть за производство.

На втором отделении этого совхоза одни на все десятитонные весишки с тридцатилетним стажем работы, и, когда пошел большой силос, кузова машин с надшитыми бортами загружались лишь наполовину: шесть тонн — тара, четыре — груз, итого — десять. Дороговатый получился силос.

А с января 1979 года совхоз не может выколотить смету на установку здесь догнивающих в бурьяне большегрузных весов.

Не болят головы. А если и болят, то по другому поводу. Под весы еще и котлован не вырыт бульдозером, а некоторых заведующих зерновыми токами уже волнует вопрос, можно ли и как на этих весах «смахлевать». Никак? Тогда зачем они и нужны? И кто потом спишет недостающие по приходной документации 150 тонн пшеницы из семисот пятидесяти? А весов нет — и суда нет. И всякими правдами и неправдами препятствуют их установке.

Когда на Губернском отделении Кузнецкого совхоза по истечении трех месяцев бригада отмаялась-таки и сдала так и недостроенный объект, агроном отделения, поблагодарив за работу, не без грусти признался:

— Никак не думал, что выдержите вы, не разбежитесь.

Бросила работу по монтажу тридцатитонных весов бригада на Селяевском отделении Аргаяшского совхоза, бросила на Первомайском Аргазинского.

Завезли цемент, завезли песок, и, пока ждали щебень, цемент и песок растащили. И когда о фактах хищения начали ежедневно ставить в известность управляющего отделением, он, вместо того, чтобы принять какие-то меры, разразился проповедью «На чем белый свет стоит».

— Так что уматывайте, пока автобусы ходят. Понаехали тут со своими весами.

«Со своими весами». Управляющий отделением. Хозяин.

Аргаяшский комитет народного контроля проверил эти факты и, наверное, применил к виновным свои санкции, да разве в санкциях дело? И возместится ли когда-нибудь полностью ущерб, нанесенный бесхозяйственностью и политической безграмотностью, потому что хлеб во все времена определял положение государства на политической карте мира?

— Но ведь не за границу же, в конце концов, попадает он, минуя весы, — с улыбкой доказывают некоторые свою аксиому.

Не за границу. Но в нетрудовые доходы неучтенная продукция превращается наичудеснейшим образом. И в доходы немалые.

Жил, да и теперь, должно быть, еще живет (рай добровольно не покидают), так вот, живет в этом раю на земле, именуемом деревней Ольховка Карталинского района, некто Владимир Захарович Суханов. Семья — два человека: он и она. Работает только она, он — инвалид третьей группы. Держат 8 (восемь) голов крупного рогатого скота, три из которых дойные коровы-ведерницы, двух лошадей, 5 свиноматок, не считая птичьих голов и голов мелкого рогатого. Птичьи головы, правда, и не учитываются, а на вопрос, сколько у него мелкого рогатого, секретарю сельского Совета народных депутатов Суханов ответил тоже вопросом:

— А зачем вам?

— Надо, учет ведем.

— Надо — считайте.

Да где ты овец и коз пересчитаешь, их полная кошара и кишат, как молекулы в хаотическом движении. Так и ушли с вопросом в графе мелкого рогатого.

И чтобы покончить с предположениями, куда девается неучтенная сельхозпродукция, приведу такой пример: дефицит Великопетровского совхоза одно время выражался семизначным числом в один миллион четыреста восемь тысяч. Общая сумма вкладов в сберегательной кассе этого же совхоза исчислялась тоже семизначным числом — один миллион пятьсот шестьдесят девять тысяч двести пять рублей. И вклады, в основном, на детей. На всякий случай.

Прибыль от убытков. И надо ли доказывать эту аксиому? Не надо бы, но приходится, потому что забота о благосостоянии сельских тружеников модифицировалась во вседозволенность, и нормы содержания скота превышаются вдвое, а то и больше.

— Ну и пусть, — могут сказать, — чем больше, тем лучше. Авось, мясо на базарах подешевеет.

Не подешевеет, пока в магазинах к нему не будет свободного доступа. А свободного доступа не предвидится, не позволяет кормовая база, добрую половину которой съедает личный скот, превышающий расчетно-допустимую норму в полтора-два раза. И частник вне конкуренции. И доходы его от личного хозяйства, так называемого, в соответствующее число раз превышают доходы от заработной платы. И надо ли удивляться таким вот откровениям:

— Сказали бы мне: с завтрашнего дня можешь не выходить на работу, я с сегодняшнего не вышел бы.

И это на вполне трезвую голову. По пьяному делу они еще откровенней:

— А хочешь, все стены в доме обклею деньгами?

И деньги эти, разумеется, не на сберкнижках — от греха подальше. И еще дальше от трудовых доходов.

«Учет и контроль — вот главная экономическая задача», — учил Владимир Ильич Ленин. А учет и контроль за производством и реализацией сельскохозяйственной продукции осуществляется путем взвешивания. Аксиома. Но мало того, что нехватка весов исчисляется десятками единиц, не соответствуют своему назначению и те, которые имеются. По данным Челябинского центра стандартизации и метрологии, ревизионная проверка их в Нязепетровском и Красноармейском районах выявила стопроцентную непригодность к работе. Правда, товарищи из центра, сами того не подозревая, уподобились при этом унтерпришибеевской вдове, которая сама себя высекла, потому что они и только они определяют исправность весов с ежегодным клеймением. Тут уж или — или: или государственного поверителя не могут дозваться в хозяйствах, или он ставит клеймо, зажмурив глаза и идя на компромисс со своей совестью. Пусть на компромисс и бескорыстный.

Обуял благой порыв заместителя директора Кузнецкого совхоза заглянуть в перспективу, а заодно и организовать старому знакомому со товарищи недурной заработок на шабашке. Раскопал где-то на щебеночном заводе списанные в металлолом вагонные весы образца 1934 года, то есть давным-давно устаревшие и морально, и физически, и, уплатив «дикой» бригаде бешеные деньги, смонтировал эту музейную редкость на центральной усадьбе.

То, что железнодорожные весы в новом для себя качестве автомобильных не показывали и не могли показывать правильного веса, начальник отдела проверки весов Челябинского центра стандартизации и метрологии установила и лично засвидетельствовала этот факт, как установила и засвидетельствовала, кто ставил клеймо, разрешающее работать на весах, но госповеритель и поныне там, и даже легкого испуга не испытал за содеянное не бескорыстно вопреки служебным обязанностям и здравому смыслу. Ну не за так же по знакомству или эксперимента ради лихо шлепнул он клеймо: загнал на платформу стотонных весов стокилограммового заместителя директора, установил малую гирьку на соответствующую риску — и хорош. И никакой тебе специальной весоповерочной машины не понадобилось, никакой волокиты с заявкой и перечислениями на лицевой счет Челябинского центра стандартизации, и так далее.

Но самое интересное во всей этой истории то, что ни злополучных весов на балансе совхоза, ни ведомостей, по которым были выплачены деньги за бесполезную работу и клеймение, старший юрисконсульт совхоза так и не нашел. Все это, оказывается, списано за счет реализации продукции.

— Вот это мило, — сказала бы героиня чеховской новеллы.

Кто-то производит продукцию, а кто-то выбрасывает на ветер деньги от ее реализации.

А кто и из каких побуждений выбрасывает, так и не заинтересовывает работников отделов борьбы с хищениями социалистической собственности: по их аксиоме это не является хищением. Но если не хищение, то что?

Клеймятся весы с погрешностями, в десятки раз превышающими допустимые. Из года в год клеймятся весы с неудаленной консервацией и прокладками в рабочих узлах, хотя из года в год за их ремонт и установку выплачивают хозяйства немалые суммы по договорам. А все это происходит потому, что ситуация с весами похожа на ситуацию из народной загадки про гробовщика, родственников покойного и его самого: кто делает — тот продает, кто покупает — тому не нужно, для кого покупают — тот безразличен. Ответственный за весовое хозяйство один, заинтересован другой, обслуживает третий, ремонтирует четвертый и т. д., и т. п.

Нет, на металлургических предприятиях, где кроме железа — ничего, и железа этого — горы, почему-то трясутся над каждым граммом и не нужно искать, кто отвечает за весы и следит за точностью их показаний, но в сельском хозяйстве такие ли щедрые — тонна туда, тонна сюда — ерунда, и пока дознаешься, кто должен заниматься весовым оборудованием — до дрожи в коленках налазишься с этажа на этаж по иному агропрому от главного инженера — в стройотдел, из стройотдела — в агрономический, но, пожалуй, только в Чебаркульском РАПО отводят первостепенную роль в экономике сельского хозяйства весовому оборудованию и наизусть знают, где, сколько и какие имеются и где, сколько и каких не хватает.

— И давно пора, — считают там, — отказаться от варягов по установке и ремонту весоизмерительной техники, узаконив непосредственно в хозяйствах штатные единицы квалифицированных специалистов, а инженер-метролог при РАПО просто необходим. Это ж аксиома.

Но аксиома, которую нужно доказывать.

Великое наследство

Нет, кто бы только знал да ведал, каких и сколько передумал дум кузнец и пахарь Иосиф Погорелец, каких и сколько он пластов переворочал, пока отважился на самую рискованную штуку по тем зыбучим временам: сорваться сразу всей семьей с насиженного места. Глупую курицу не выгнать хворостиной со двора, где вывелась она из первого яичка и первое яйцо сама снесла потом, а уж чтобы человек в годах решил покинуть хату, в которой он больше полжизни прожил да предки не один век скоротали, это ж совсем неслыханное дело.

Что не вошло в повозку, продал или так раздал — берите, пользуйтесь та й не поминайте лихом.

— Далече ли собрался бечь, Иосиф?

Далече ли… Куда глаза глядят. Где земли и воли, мабуть, чуть-чуть побольше, чем у них тут. Побольше ж этого всего кто говорил — в Сибири, кто — на Урале, кто — на Востоке Дальнем. А то уж вовсе, где Макар телят не пас.

И захлебнулась хата горем и ослепла. Заголосили бабы, засопели мужики носами, и по слезе тяжелой и неудержимой навернулось в карих очах Иосифа Погорельца, когда почал он с одного удара вгонять по шляпку четвертные гвозди, заколачивая маленькие окна горбылями, которые перечеркнули все былое. Крест-накрест все перечеркнули.

— Одумайся, Иосиф…

— Но! Мертвого не носят от могилы.

И дернулась вожжа. Вздрогнув, запрядала ушами лошаденка, потом качнулся под телегой дегтярный жбан с мазилкой.

И все… И сгинул Еська Погорелец.

Нет, не сгинул, а за лето и с возом ребятишек добрался отчаюга-запорожец аж до Башкирии какой-то, умудряясь между путным делом добывать работой на пропитание: то сена покосить кому-нибудь наймется, то жито жать. Остановился в той Башкирии обочь дороги возле малюсенькой, со жменю, деревеньки с очень уж русским для Башкирии названием — Вязовка, в которой, как оказалось, русские ж и жили, оседая здесь в таких же розысках земли и воли, обещанных Столыпиным народу. Ненадолго и остановился: телегу смазать. Опнулся, как тут говорили. Смазал телегу. Заменил оглоблю. Перетянул колеса. Помог старожилам с уборкой хлеба, перезимовал, а по весне и сам пустил корни в увалистую землю, приросши к ней до конца дней своих. Конца дням его, казалось вязовцам, никогда не наступить, на веки вечные, казалось им, сооружен специально для работы на пашне этот могутный мужик, но бесследно ничто не проходит и даром пути не даются — надломился, видать, Иосиф, впрягаясь в поклажу рядом с жеребой кобылкой, на которую и теплилась у хозяина вся надежда. Надламывался долго, а рухнул сразу, не поскрипев нисколько, такие не скрипят. Рухнул — и только земля состонала.

Внуки не помнят деда Иосифа. На долю российских ребятишек выпадали участи пострашнее: не помнить и отцов, не воротившихся с войны. Не помнить в лицо, но по рассказам бабушек и матерей хорошо знать, что слыли они вечными пахарями и тружениками. Бесследно никто не уходит. Иосифа Погорельца земля снабдила силой, земля и отняла ее. И не ахти какие пожитки оставил он после себя. Но силу духа своего и преданность труду сумел он передать по крови детям и внукам. И правнукам они передадутся, как передались ему от его прадеда. Великое наследство. И нет цены наследству этому, и нескончаемо оно.

Каждый в юности старался подражать кому-либо из старших рода: отцу, дяде, брату. Ваня Погорелец хотел быть похожим на деда. Нет, не наружностью — натурой. Дед, мать рассказывала, ноги в коленях не гнул ни перед кем и ни перед чем, а уж спину — и подавно. Слезу палкой не выбьешь, если не считать те две горючих, когда зарешечивал он горбылями окна старой хатенки. Плачущим Ивана Погорельца впервые видели сорокалетним уже, когда умер его отец Ефим Иосифович Погорелец. Умер от сердечной недостаточности, заключили врачи. Наверное, они ошиблись, потому что на все достанет сердца нашего, да не на все хватает жизни. Жизнь Ефима Погорельца укоротила война. Это она сказалась. И еще скажется: теперешние войны так сразу не кончаются.

В июле сорок первого ушел на фронт Ефим, в августе сорок четвертого сын его Иван, замковый орудия полковой артиллерии, в восемнадцать неполных лет участвовал в бою под польским городом Замбрув, и чуть не стал тот бой первым и последним для него. Немецкий снаряд угодил под лафет пушки, глубоко ушел в мягкий грунт и рванул, насыпав курган над замковым. Откопали после боя, чтобы по солдатскому обычаю перехоронить с почестями, а он вдруг взял и ожил. И встал. И через три месяца госпиталя вернулся в строй артиллерист.

Потом Кенигсберг, и снова Польша, и ликвидация банд в лесах, где тоже из-за каждого дерева следила за русским солдатом зоркая смерть. И не потому ли и хмурится Иван Ефимович, когда задают ему наш ходовой вопрос, как бы он прожил, доведись жить сызнова.

— У живых что спрашивать, мы есть живые. Спросить бы у погибших… Жизнь — не та дорога, по которой можно вернуться назад.

И не потому ли, что из двадцати вязовских парней, ушедших на фронты, в живых вернулось только четверо, и Погорелец Иван покинул Вязовку? Без причин ничего не бывает. Нет, теперешние войны так сразу не кончаются. Долго еще продолжали пустеть малые русские деревеньки. Ратный подвиг несоизмеримо короче подвига трудового, но суть их в одном — в преданности долгу и делу как самой Родине. В трудовой книжке Ивана Ефимовича Погорельца была одна-единственная запись: «Челябинский металлургический завод, 10 февраля 1951 г., принят во второй обжимный цех».

Уральское железо обладает магнетизмом, поэтому, наверно, и имеет такую притягательную силу. Главный пост. Пульт управления. Оператор. И в самом деле, сколько величественного, тронного и притягательного в словах, а уж в работе и подавно. Легкое движение руки — и подчиняется тебе эдакая державища металла. Крутятся валы, плывут белые слитки по рольгангу, покачиваясь и поныривая, будто на волнах: шипит вода; редкозубый кантователь, играючи, ворочает с боку на бок семитонные брусья; отсчитывает миллиметры датчик, похожий на уличные часы, под какими назначаются свидания. Иван своей Любаше свиданий не назначал, они в одной бригаде потом четверть века проработают. Свиданий не назначал, а просто отдал ей первую получку и сказал:

— Командуй.

Управлять и управляться за пультом прокатного стана оказалось куда сложнее, чем со стороны смотреть, и все в нас от наших учителей, а учитель вчерашнему солдату достался прямо золотой. Душевной доброты, такта, терпения и опыта у старшего оператора И. П. Шевелева с избытком хватило бы на тысячу учеников.

Потом будет и у Ивана Ефимовича свой опыт, свои методы работы и свои ученики будут, но званием Героя Социалистического Труда, присвоенным ему спустя пятнадцать лет за успешное выполнение семилетнего плана, и посейчас считает себя обязанным И. П. Шевелеву. Это у птиц только потомство может вить гнезда без науки, а человек потому и человеком стал, что преодолел силы инстинктов и понял необходимость сознательной передачи навыков. Во все времена потомство поднималось и должно подниматься по ступеням развития.

Для стороннего слиток металла, может, и кажется веществом неорганическим. Металлург должен видеть у него душу и знать характер, и тут уж одного опыта работы маловато. Пришлось Ивану Погорельцу, главе семейства и отцу двоих детей, учиться в сорок лет и заканчивать металлургический техникум.

— Так нужно было мне и государству, — потом он скажет.

Суворов-граф, имея на груди все ордена России за победы, плащ генерал-аншефа на плечах и шестьдесят лет жизни за плечами, на мичмана морского флота сдал экзамен: для государства нужно было так.

Поколение родившихся в середине 20-х и 30-х годов нашего столетия доучивалось после работы. И удивительно теперь им, почему с таким трудом приходится заставлять учиться теперешнюю молодежь? Сыты. Одеты, обуты. Отказа — ни в чем. Захотел куда поехать в каникулы — пожалуйста: государство и родители все для них — учитесь только. И учебные заведения — дворцы. А посмотрела бы нынешняя молодежь, в каких школах начинал учебу Ваня Панфиловский, какие «вузы» проходили дети Украины, рожденные в 30-х годах военного столетия. Теперь Нижние Серогозы Херсонской области — богатый поселок городского типа. Теперь он красив и величав, как лебедь белый на зеленой волне, а тогда фашисты не оставили в нем ни одного необездоленного дома… Не вспоминал бы, да забыть нельзя. Тогда, вскоре после войны, умер у Вани отец, колхозник Никита Панфиловский. И ему она укоротила жизнь. И не до пионерских лагерей и курортных мест Скадовска и Гопри на юге Херсонщины — летние каникулы Ваня Панфиловский проводил на колхозных полях, пока не перебрался в Челябинск, где работала крановщицей на металлургическом заводе и жила замужем за Иваном Погорельцем старшая сестра Любаша.

Нет ничего мудреней и мудрее жизни. И надо ж было ей породнить и свести так близко двух Иванов и сделать похожими их судьбы. Не потому ли все это случилось, что были так схожи их натуры в основном, что одинаковое передано было им наследство — любовь к труду? Конечно, потому. Великий двигатель — любовь к труду, он вечен. Он вечен, и поэтому прочен, а не наоборот, как было принято считать. Нехотя и полена не расколешь, а выпускник ремесленного училища Ваня Панфиловский в 18 лет стал сталеваром. Разные бытуют определения одного и того же понятия. О времени, например, говорят, что много воды утекло с тех пор. Расстояния до звезд измеряются миллионами световых лет. Металлурги свое рабочее время и расстояния до золотых звезд и орденов исчисляют миллионами тонн продукции. Коммунисту Ивану Никитовичу Панфиловскому, как лучшему сталевару Урала, было доверено провести юбилейную плавку стомиллионной тонны стали. Какая точность. И куда зримей даже невооруженным глазом звезда Героя Социалистического Труда. Глубокий корень — преданность работе.

Да, дело прошлое, а было оно, когда усмотрели непорядок в том, что И. Е. Погорелец при его-то заслугах в обычных операторах, в рабочих то есть, ходит. Посовещались и решили исправить досадный этот промах. Зовут.

— А что, Иван Ефимович… Что, если мы вам руководящий пост дадим? Или, скажем, должность. Авторитет у вас — дай бог любому. Образование? Позволит. И хватит, поработал на три смены. Не год, не два, а… — заглянули в личное дело, — а двадцать с лишним. Ну, как? Всегда с утра. Суббота, воскресенье — два твердых выходных. И праздничные дни само собой. Так как?

Сначала растерялся старший оператор: к чему бы это шутят? Но, поняв, что не шутят, растерялся пуще, смутился и улыбнулся такой стеснительной улыбкой, как солнце краем улыбается земле, когда чуть подольше задержится с восходом.

— Мне — должность? Есть она у меня. И пост есть — главный пост проката. И то, и другое вы, может, и подыщете для меня, да я найдусь ли для них. Извините.

И стало немного грустновато И. Е. Погорельцу в пятидесятый день рождения. Давно ли, кажется, в солдатской форме прошел он по цеху, выбирая работу, и вот уж надо собираться и идти на пенсию. Жалея вечных тружеников, провожающие пытаются, правда, заменять слово «пенсия» набором радушных слов «заслуженный отдых», а какая разница? Суть одна. Но как ее понять? Собраться на работу — понятно. Идти на работу — тоже все ясно, они десятилетиями делали это, как совершали обряд, доставшийся от предков. Хороший и желанный обряд. Но собраться на пенсию, идти на пенсию, идти на заслуженный отдых тем более кажется нелепым, что на него ходить, на отдых. Получается что-то вроде того: