Всё от земли

В некотором хозяйстве на 1000 гектаров пахотной земли по одному целому механизатору не приходится. Какую культуру земледелия справлять с него, если и без прицепных орудий на холостом ходу всех полей за сезон не объехать! Ну и читаем потом научную фантастику в районных газетах, что тракторист такой-то при норме 9 га вспахал за смену 47. Но ведь это ж надо летать на плуге со скоростью не менее 30 километров в час! Не справляя перекуров, обедов и прочих естественных потребностей, что вряд ли можно допустить. Зато допускается пахота через раз, когда намеренно оставляются сквозные огрехи, равные по ширине в аккурат ширине захвата плуга.

— А это не наши пахали, это прикомандированные из города, — машут руками и посмеиваются агрономы-аборигены, стоя у поля, похожего на расхристанную тигровую шкуру.

В ином хозяйстве пахотный клин до того уж раздался и вдаль, и вширь, что края годами плуга не видят и урожаи в таких хозяйствах по 10 центнеров на круг при самых благоприятных погодных условиях — красное число в календаре, но руководители их неутомимо гнут свою линию и неуемно ведут многолетние изнурительные тяжбы с лесничествами за крохотные обрезки не гектаристей тех, из каких шили раньше по деревням лоскутные одеяла. Закон же об обязательной тридцатиметровой полосе между пашней и опушкой леса вообще незнамо для кого писан. Бедные лесники и лесничии били, били челом с просьбами соблюдать установленные границы, да и выдохлись.

А какая клубника раньше по межам, на еланках и пустошках, вспомнить, росла… Душистей и слаще всякого меду. И не столь великая семья, бывало, по двухведерному самовару чая выпивала с ней за один присест.

Но не осталось ни меж, ни еланей, ни пустошек, ни зеленых опушек с лопоухими побегами подлеска, и негде гнездка свить ни жаворонку, ни перепелке, и обнаженно и жутко торчат из глубоких запекшихся черных борозд перерезанные лемехами сухожилия корней, и никнет обреченный лист на березах, и ощущается физическая боль деревьев, и уже не изуродованные корневища видишь ты, а оборванные вековые нити, какие связывали мужика с землей. С той самой землей-матушкой, которая в сельском и лесном хозяйствах была и остается главным средством производства.

Земля — основа природы, и всё от нее. И все естество природы гармонично и гармоничной быть должна природа рукотворная, к какой нельзя не отнести поля и пашни. Распахано ж все. И даже сверх того, но самовольные прирезки вряд ли где показаны: зачем? Еще дадут по шее, а могут дать медаль за якобы сверхплановый центнер хлеба. Числятся же в нетелях коровы, хотя и проще простого обнаружить этот подвох, куда сложнее сверить картограммы. И если все радости людские от земли, то земные печали от разницы фактических и отчетных данных.

Кто-то отгородился однажды такой ширмой: хлеб надо считать не на корню, а на току. Ширма понравилась и моментально разошлась по хозяйствам как очень удобная. Но если бы так называемый биологический урожай определялся контролирующими органами, которые спрашивали бы потом, почему большая разница в весе между хлебом на току и хлебом на корню, то наверняка не разгружались бы бункера комбайнов прямо на полосе под заветную копну соломы, в ельничках да и березничках и просто в собственных дворах или у хаты с краю.

Женщина, не работающая нигде, только базарных, то есть на продажу, по 150 штук гусей кормит. Да для себя и на племя, да куры, да утки, да индюшки. Чем кормит? Разницей между зерном на корню и зерном на току.

По дороге от поля до закрома теряется двадцать процентов урожая зерновых. Цифра эта определена статистикой, признана неизбежной и принята за норму. Причем она тоже не что иное как разница между зерном на корню и зерном на току, полученная с помощью загнутых пальцев. А если не загибать? Если не загибать, то подсчитать потери еще проще.

Средняя норма высева семян пшеницы на гектар — 190 килограммов.

Среднегодовая урожайность — 11,4 центнера с гектара. Плюс двадцать процентов неминуемых потерь составит урожайность биологическую — около 14 центнеров. Пусть 15. Пусть двадцать процентов семян по разным причинам не дали потомства. И все равно получается, что в выросшем колоске только 10 зернышек было, а такая пшеничка, старые люди сказывают, наросла лишь в 1921, самом засушливом, году. Тут половиной теряемого зерна пахнет, но и даже двадцать процентов тоже немало, где-то около 50 миллионов тонн, а это вдвое больше валового сбора пшеницы в Канаде.

Да, чтобы рассыпать 50 миллионов тонн зерна, надо иметь, конечно, умную голову. Посмотрите на поле после того, как «убран» хлеб, вспахана зябь и пробрызнули частые осенние дождички. На футбольное поле в Лужниках разнозеленым газоном похоже оно. Но болельщиков у таких полей мало, и судей на них совсем нет. А были. Инспекторами по качеству уборки назывались они. Приедет, закинет, зажмурясь, деревянную рамку метр на метр, соберет в квадрате до колоска, обшелушит, провеет, взвесит на аналитических весах, помножит на 10 тысяч и разделит, с кого сколько причитается за излишки потерь. А ныне агроному только жить да радоваться да гонорары получать за публикации в газетах о повторных намолотах четырех центнеров дополнительно к плану. Вдумайтесь. А если у кого ни голова, ни руки, ни ноги не дошли до повторных обмолотов? Но ведь четыре центнера с гектара — уже двадцать процентов урожая. И хороших двадцать процентов. Да гуще весенних осенние всходы, названные категорией людей, которые на выдумку хитры, зелеными удобрениями, коли уж не смог грехи прикрыть веселый лозунг «Комбайн с поля — плуг в борозду!».

А такой комбайн, как «Колос», и вообще не допускать бы до полей. На вопрос, что он за машина, агрономы, не сговариваясь, отвечают: решето. Не лучшего мнения о нем и в областных агропромах.

— «Колос»? И слаб, и дыряв. На выставке зерноуборочных машин из шестидесяти двух экспонатов он занял шестьдесят третье место.

Тогда зачем выпускать такой комбайн? Чтобы получать дополнительно к плану при повторных обмолотах валков? Нет, не только для этого, а еще и для равномерной концентрации семян сорняков на полях. В характеристике зерноуборочных комбайнов перечисляются лишь работы полезные: косит, подбирает, молотит, сортирует, веет, копнит. Но молотить он начинает уже при повале самодельными лопастями мотовил из твердых пород дерева, нарушающими балансировку и расчетный режим работы. Потом молотит, подбирая валки низкорослых хлебов, и зерно, разумеется, остается на земле. При непосредственном же процессе обмолачивания четверть подобранных колосьев или уходит в солому, или такая же часть зерна превращается в дробленку, то есть в отходы, а при уборке сильных и твердых пшениц это накладно. Зерно с земли комбайн подобрать не может, зато саму землю и мелкую гальку и прочие мертвые отходы или откровенный мусор подобрать ухитряется. И посеять при этом сорняки.

Вот средние итоговые данные среднего по производственным показателям Ольховского отделения Великопетровского совхоза Челябинской области за средний год прошлой пятилетки: поступило на ток бункерного зерна 54 000 центнеров, товарных отходов из них 12 000, мертвых отходов 3240, или ровно шесть процентов. Товарные отходы уйдут на корм, и часть расходов на их производство окупится, а вот во что обходятся мертвые отходы в целом по стране… Шесть процентов — это верных 12 миллионов тонн. Для перевозки этого балласта при среднем расстоянии от полей до токов 5 километров и средней грузоподъемности транспортных средств 6 тонн их понадобилось 2 миллиона, сделано лишних 20 миллионов километров пробега 500 раз вокруг Земли (а Козьма Прутков говорил якобы, что никто не обнимет необъятного), сожжено 8000 тонн горючего и сколько переплачено денег получающим с центнера и с тонно-километра, не говоря уж о деньгах, переплаченных конструкторам таких машин.

На заре развития зерноуборочной техники появились ненадолго и тут же канули в Лету сноповязы. Направление, по-моему, было взято верное. Предки наши не ради полотен художников вязали и устанавливали в суслоны снопы, в которых зерно и дозревало, и не прело и не прорастало в колосьях, как в непросыхающих ныне валках после пробрызнувшего дождичка; и хлеб, и солома, и сорняки — разом все увозилось с полей, и потерь никаких не было: что в горсти — то в сусеке, а мы эту горсть плотно никак сжать не можем, живя в космическом веке. А разбогатели потому что, вот и сорим червонцами, как пьяные купцы — знай наших, под зерновыми лишь 130 миллионов гектаров с каким-то гаком еще.

Вы ездили по золотой дороге? Конечно, ездили, в уборку их немало таких. Сто граммов зерна, рассыпанного по квадратному метру проселочной дороги, и на четвереньки опустишься, так не вдруг разглядишь, сколько ж его, но со ста километров наметется гусиным крылышком… 50 тонн! Всех грунтовых, полевых и проселочных километров никто не подсчитывал, как вряд ли задумывался кто, куда же деваются целые эшелоны хлеба.

При оплате труда за тонно-километры сноровистому и себе на уме шоферу выгоднее не тонны, а километры, потому что они всегда больший множитель, и за счет скорости он наматывает рейсы, ничуть не беспокоясь о том, на сколько легче кузов стал после ухаба. И не выпускают домохозяйки во время уборочной кампании кур со двора, потому что жиреют они безобразно и перестают нестись, нанося невосполнимый ущерб личным продовольственным ресурсам. Директора хлебоприемных пунктов нанимают пенсионеров с метлами ежечасно заметать и прятать золотые россыпи. В той же Большой Курье Макушинского района половина жителей, не один Володя, запаслись отборным зерном из песчаного рва на берегу озера, который с лету преодолевали груженые машины, предпочитающие бездорожный песчаный путь тамошним дорогам.

Грачиные гнездовья в глухих колках теперь редкость почти музейная, потому что «Комбайн с поля — плуг в борозду!». Грач предпочитает селиться на деревенских тополях и вдоль железных дорог, потому что основной пищей — зерном — он обеспечен здесь вплоть до снегопадов и не спешит улетать на юг.

У М. А. Шолохова в «Тихом Доне» есть такие строки:

«Встает же хлеб, потравленный скотом. От росы, от солнца поднимается втолоченный в землю стебель; сначала гнется, как человек, надорвавшийся непосильной тяжестью, потом прямится, поднимает голову, и так же светит ему день, и тот же качает ветер».

В Великопетровском совхозе с ведома бывшего директора Косикова на 400 гектаров ячменя загнали 400 голов крупного рогатого скота и испепелили посев. Хорошо, за потравленный ячмень совхозный скот не молоком, так мясом воздал государству, а кому воздает личный скот, сотни голов которого не знают, что такое табун и пастух… И хоть бы тебе кто прутиком махнул выгнать: махну, а вдруг там и моя телушка. Еще обидится. Поэтому, надо думать, и провел народный контроль всего одну проверку за два с половиной года своей «деятельности». Пример частный, но далеко не единичный. Потери от потрав достигают десяти процентов. И это тоже статистика, но зачастую негласная, чтобы не портить отношений. Из-за этого «мокнут» репутации, биографии, страдают семейные бюджеты, а страдает ли бюджет государственный — о том и думки «нема ни у кого». И товарищи агрономы, давая в управления сведения о биологических урожаях, заведомо занижают их, о чем там все знают, но хоть бы кто пальцем погрозил: «Ну-ка, не балуй», потому что премии все получают за хлеб на току, и спаси и помилуй, оказаться ему тут в количестве менее 80 процентов указанного в сводках. Вот так и сходятся концы с концами, так пытаются часто искажать государственную отчетность, да землю кривой не опутаешь, хотя она и круглая.

Нехватку механизаторских кадров на селе пытаются компенсировать выпуском энергонасыщенных скоростных тракторов на шинном ходу и широкозахватных плугов с мощными корпусами, чтобы укладываться в сезонные сроки: поля — глазом не окинешь. Но такое решение, пожалуй, не упростило проблему обработки огромных площадей, а усложнило: после вспашки влажного поля оно похоже не на вороново крыло в парящем полете, где пласт к пласту, как перо к перу, оно похоже на торосы черных льдин. Трехдюймовые артиллерийские снаряды выпахивают, мирно лежавшие в земле со времен гражданской войны. Значит, после вспашки нужно дисковать, фрезеровать, лущить, культивировать, бороновать, при… Прикатывать не нужно, нужно снова пахать это поле — так его прикатает колесный трактор типа К-700. Как транспорт этот «К» хорош, и как транспорт хвалят его, но полям — гусеничный Т-130, а к нему в колхозах и совхозах школьников на экскурсии водят, как к ископаемому.

И плуг можно сконструировать такой, после которого бы до минимума сократились последующие операции вплоть до боронования, только в Челябинске две таких научных базы, как Уральский институт земледелия и институт механизации и электрификации сельского хозяйства, и толковых умов там немало. Отремонтировал и пустил же учащийся СГПТУ куранты на Невьянской башне, к коим и маститые мастера-часовщики не знали, с какого боку подступиться.

Улучшить культуру земледелия и повысить урожайность, а это аргументы одной функции, трудно, почти невозможно без сокращения хотя бы на треть обрабатываемых площадей при условии, что энергоресурсы останутся прежними. Трактора тогда будут не по диагонали на рысях пробегать через поле, комбайны не с кочки на кочку прыгать, вместо чернопара троеные пары появятся, прибавится скота и органических удобрений, а хороший навоз земля девять лет помнит, раньше в пословице говорилось, сорняки повыведутся, которые приспосабливаются ко всяким видам борьбы с ними, кроме механического, с отказом от ядохимикатов увеличится поголовье пернатой и четвероногой дичи, особенно когда отпадет необходимость в спешке «Комбайн с поля — плуг в борозду!» — и зябь приобретет первоначальное значение. И вообще от пашен, дающих не более 11 центнеров с гектара, надо решительно отказываться, как от пастбищ от них больше проку будет.

Стирание граней между городом и деревней не обошлось и без явлений отрицательных, сказавшихся прежде всего на производстве сельскохозяйственной продукции. В первую очередь стерлись грани между привычными жизненными укладами горожанина и сельчанина: пять часов «пропикало» — и хоть камни с неба вались. Но если горожанин приступает к работе в восемь и ни минутой позже, то некоторые сельские «труженики» позволяют себе до десяти часов пальцем о палец не ударить: шефы приедут — сделают. И надежда на шефов — не редкость.

И не поэтому ли еще, что слишком часты их «нашествия», текут и текут в города сельские кадры. И в основном молодежь. И в основном из-за нехватки жилья. Чего уж проще: поставь хороший дом молодоженам — и вся привязь. Не можем привязать, зная чем. То не на что строить, то не из чего, то некому, а там, глядишь, уже и не для кого.

Когда погибло от пожара 13 тысяч гектаров уникального Джабык-Карагайского бора под Карталами, строительного материала оказалось столько, что из него можно было бы заново переставить все окрестные села и деревни. Местные «хозяева» не нашли, куда этот горелый лес употребить, зато хозяева из Белоруссии или Молдавии, — откуда точно, так толком до сих пор никто и не ведает, — моментом прознали о нем, заполучили «добро», прислали своих людей и транспорт, договорились с железной дорогой и вывезли что потолще, что потоньше оставили огороды городить. Но и эти жерди лежат и гниют.

— Ну, ты понимаешь, это ведь просто смеяться только некому, — стучит себя в грудь завхоз отделения Александр Коновалов. — Валежнику под боком — черт ногу сломит, мы одну карду разбираем и этими жердями другую латаем…

Карды — ладно, два двухквартирных новых дефицитных дома не могли полгода заселить из-за дранки под штукатурку.

И уж вовсе бедственное положение с кадрами в хозяйствах вблизи городов и с постоянным автобусным сообщением с ними. До трети мужского населения некоторых деревень, — и у каждого из мужичков ладони по лопате, — трудятся бойцами ведомственной охраны, железку на бок нацепив, инкассаторами, ночными сторожами в магазинах и детских садах, рыб- и охотоинспекторами, дежурными на подстанциях, лесниками… Кем угодно и где угодно, только бы не на земле. Электриков развелось — бедный управляющий не знает, которого из них просить лампочку в коровнике ввернуть, доярки неделю уж, как по хвостам на ощупь до вымени добираются. Зато в конце месяца эти электрики строем и с песнями идут в контору за справками о безаварийной работе на предмет премиальных доплат. И подписывают им такие справки. А что? Они же все свои деревенские ребята. И никто из них вреда не приносил, не говоря уже о пользе, как очень метко заметил неизвестный поэт.

И нередки в деревнях переклички, наподобие этой:

— Привет, сосед! Ты не из конторы?

— Из конторы.

— А кто там у нас управляющий сегодня?

Управляющий — временно исполняющий, агроном — по совместительству, механик — по заместительству, и, смотришь, опять никто из них вреда не приносил, не говоря уже о пользе. А земля никогда не мирилась с невежеством, равнодушием и вульгарным обращением с нею, она, протестуя, отвечала тем же. И ничто другое так не нуждается в теплых руках. В теплых, честных и постоянных. И очень точно, по-моему, определил природу, суть и необходимость такого постоянства Герой Социалистического Труда Федор Яковлевич Чеколовец, потомственный крестьянин и хлебороб:

— За городских не скажу, а сельские мы и век вековать должны там, где родились, тогда еще, может, и можно ждать какую-то пользу от нас на земле.

Отчего на Солнце пятна

— Отчего на Солнце пятна? От земли, — усмехнулся мастер. Он знал, что говорил.

Мудреная полемика эта затеялась в затяжной перекур от нечего делать еще в начале 60-х годов на строительстве участка окружной дороги «Меридиан»: чего-то ждали. Не берусь судить, чаще ли, чем теперь, но тогда мы часто чего-то ждали. Ждали щебенку, гравий, бетон, асфальт, каменную пыль, гудрон. Потом ждали конца месяца и, вытягивая шеи, с замиранием сердца заглядывали через надежное плечо старшего прораба в сводный наряд, по скольку ж рублей на круг наскреб он зарплаты, но в замкнутой кривой этой всегда оказывалась довольно круглая и приемлемая сумма, и все шло опять по такой же околице, по какой ходит ослепшая лошадь — откуда тронулась, туда же и вернулась: необходимый для сносного заработка объем работ добирался за счет выемки грунта вручную с двойной и тройной перекидкой, за счет засыпки дресвой дренажных траншей, и тоже вручную, а уж укладка каменной пыли в штабеля и вовсе не поддавалась никакой механизации, и, говоря, что на Солнце пятна от земли, ярый противник всяких приписок дорожный мастер Слава Отев знал, что говорил, недаром кивали в его сторону и в похвалу и в осуждение: «Из молодых, да ранний».

Мастер знал, что говорил, но тогда еще бытовала догма об осколочном происхождении Вселенной, по которой Земля якобы — осколок Солнца, а Луна — осколок Земли, и его намек приняли в бригаде за ученое резюме, а должностные лица, которые должны были заняться проверкой фактически выполненных объемов работ, отнесли (и относят до сих пор) земляные работы к разряду недоказуемых. Да и зачем копаться в земле, она и без того вся перекопана.

И не так уж и далека от истины гипотеза мастера строительного участка. Если поднять все наряды, по которым прошли земляные работы, выполненные вручную только (механизаторам их закрывают на столько в больших объемах, на сколько они дешевле), так вот если взять лишь ручной труд и заложить эти данные в наисовременнейшую ЭВМ с ее удивительной способностью производить миллион операций в секунду, то она, изрядно попотев с неделю, выдала бы на табло такие кубы и расстояния, что их с лихвой хватило бы на тройную перекидку материковой коры с Земли на Венеру, с Венеры на Меркурий и с Меркурия на Солнце. Но… всех нарядов не поднять, как не поднять всю Землю.

— Борода, — могут возразить, особенно те, естественно, кого это касается. — «Меридиан» когда строили? Четверть века назад.

«Борода». Есть такое шуточное стихотворение:

Едет в дрогах старый дед, Двести восемьдесят лет, И везет на ручках Маленького внучка…

И далее — какие у них бороды и что в них можно было бы упрятать. Так вот ничуть не короче этих бород, вместе взятых, борода с приписками, и упрятано в них объектов ничуть не меньше по количеству и не дешевле по стоимости. И мягкого грунта вынимаем помногу, и подсыпку твердых материалов ведем еще в больших объемах, и дороги потом сдаются с оценкой «хорошо» в актах, а хороших дорог почему-то мало. И по сей день земля покрывает пухом чью-то нерасторопность, инертность, равнодушие, чье-то несоответствие занимаемой должности. Чье-то. Потому что никто еще за эти четверть века сам не пришел и не сказал: я не соответствую. И не скажет до двухтысячного года. И вряд ли скажет в третьем тысячелетии. И сидят часами рабочие, поглядывая на солнышко и гадая, отчего на нем пятна, и вынуждены в интересах производства мастера и прорабы вить из песка веревки рублевой привязи, чтобы удержать их, иначе посидят-посидят да встанут и уйдут по собственному желанию.

Приписки в интересах производства. Ну, не парадокс ли! А наличие парадокса означает несостоятельность аксиомы, хотя эту несостоятельность зачастую бывает трудно обнаружить, объяснить и тем более устранить. Но трудно еще не значит невозможно. Земля все покроет. Похоронен в ней будет со временем и этот парадокс.

Как бы там ни было, руководителям городских строительных организаций легче жить: есть штат, есть сметы, есть машины и механизмы, есть материалы, строительные нормы и правила, где расписано все «от» и «до», и объекты в несколько сот квадратных метров, только шевелись сам и подшевеливай других — и то не у каждого и не всегда получается. А что делать руководителям колхозов и совхозов, у которых не только сметы — и самого объекта в титульном списке не оказывается после его утверждения? Одна инстанция заставляет немедленно строить как первоочередной, другая вычеркивает как второстепенный. Должны же хоть в чем-то проявлять себя вышестоящие во всевозможных объединениях и отделах. И уж совсем в немыслимых переплетах оказываются хозяйства с двойным подчинением. Чтобы не перечислять казусы и парадоксы, порождаемые чрезмерным администрированием, напомню лишь одну грузинскую пословицу: «В деревне, где много петухов, утро начинается позже».

И вот когда все-таки наступает это утро, а наступает оно всегда внезапно, не сверху, не снизу — со стороны откуда-то, когда появляются две-три пары здоровых рук и просят работу, срочно изобретаются всевозможные хозспособы, и объект (фиктивно, разумеется) проходит не по статьям капитального строительства, а как текущий или средний ремонт. Тоже парадокс: ремонтируется то, что появится только после ремонта. Сначала состарился, потом родился. И кому и зачем это нужно? Бедные директора и председатели и пришельцы со стороны! И те, и эти сразу же начинают испытывать обоюдную неловкость и недоумение: во-первых, не каждому и не все едино ремонтировать несуществующее или создавать новое, лишь бы заплатили; во-вторых, оказывается, одной визы руководителя на заявлениях с просьбой принять на временную работу недостаточно, и с ними надо ехать за тридевять земель в районный центр за разрешением (личным!) начальника паспортного стола. Позвольте, а как быть со статьей Конституции (Основного закона) СССР о праве граждан на труд? Почему я должен еще у кого-то испрашивать разрешения, можно мне поработать в совхозе или нет?

— У нас такое предписание.

Чье предписание, я так и не понял. И на «Вы», и по имени-отчеству, и стул поближе к столу начальник этого паспортного стола в Аргаяше поставила потом, во второе пришествие. В первое к заявлению и визе директора недоставало ходатайства по установленной форме с моей стороны, а с ее стороны — элементарной формы обращения при исполнении служебных обязанностей: «ты», «куда» чуть ли не прешься, «сядь вон там». Там — это у противоположной стенки ее кабинета, а во всю стенку комнаты ожидания плакат со строками из «Стихов о советском паспорте» на фоне огромного солнца — «Читайте, завидуйте…» — и поодаль сам Маяковский, пытающийся разглядеть, что за пятна и отчего они на светиле.

От кого бы ни исходило распоряжение об обязательной регистрации в паспортных столах области всех поступающих на временную работу, процедура эта унижает человеческое достоинство: стоишь и топчешься, как кот на горячем пепле, пока разглядывают, а не рваные ли у тебя ноздри? Иначе не истолкуешь непременность личного посещения. Ну, заглянули в паспорт — не просрочен, прописан. Спросили, где работаете — там-то, в отпуске за два года, месяц-полтора хочу потрудиться в сельском хозяйстве. Но ведь все эти сведения содержатся в документах, с которыми являешься перед очи, и комендант хозяйства, который или которая по долгу службы чуть ли не ежедневно бывает в райотделе милиции, с успехом и не без удовольствия ходатайствовала бы за бригаду, а то и не за одну. И поступающий на временную работу вместо неловкости и сожаления, зачем он поехал в эту сельскую местность, испытывал бы приятное чувство: раз люди хлопочут за него, значит, не зря ехал.

А потом еще ведь ущемляется и престиж директоров и председателей: что, они не знают, кого и зачем принимают на работу? В основном это студенты вузов, инженеры и техники, служащие. И нет ничего предосудительного и, тем более, крамольного в их стремлении приобрести лишнюю копейку общественно полезным и честным трудом.

Но почему с деревенской пропиской можно свободно устроиться на работу в городе, а с городской в деревне — только через санпропускник? Это же социальное неравенство.

Оказывается, где-то, когда-то кто-то, а случилось оно так давно, что где и когда — никто не помнит, получил заработанные деньги (приличную сумму) и отбыл в неизвестном направлении, укрываясь как злостный неплательщик алиментов. И вот с тех пор теперь ловят всех подряд.

И как только не называют: и «дикими бригадами», и «грачами» (с подтекстом «рвачи»), и «шабашниками» — чаще всего. Слов «шабашник» и «шабашничество» в современных словарях русского языка нет и не может быть, встречаются они у Владимира Ивановича Даля как производные от слова «шабаш», но совсем в ином значении (как, например, «По шабашкам на себя работаем»). На себя. Но ведь теперь они, выкраивая свободное от основной работы время, помогают решать немаловажную проблему строительства на селе. Однако это обстоятельство не помешало кандидату (доктору теперь уж, наверно) экономических наук Александру Николаевичу Шохину в статье «Непримиримость к нетрудовым доходам», опубликованной в четвертом номере научно-популярной серии «Этика» за 1986 год закончить перечень законных нетрудовых доходов таким вот подпунктом:

«доходы от индивидуальной или групповой трудовой деятельности с использованием общественно организованных форм производства («шабашничество»), превышающие общественно нормальную оценку трудового вклада».

И в скобках, и в кавычках, но — шабашничество. И что тут предосудительного, и такие ли уж превышающие нормальную оценку их доходы? Те же советские люди, работающие в советском хозяйстве, но работающие временно, и поэтому не «от» и «до», а с темна до темна: отпуск не бесконечен. И качественно не хуже, а лучше постоянных, потому что от оценки их трудового вклада зависит размер аккордной доплаты. И не все горожане за рублем единым едут на село по доброй воле, но их застенчивая попытка объяснить истинную причину стремления в деревню по зову партии и правительства вызывает иногда такой закоренелый аморализм типа «не шоркай мне уши», что кровь сворачивается, как от сильного отравления угарным газом.

Но с каких пор и в силу каких причин началось это отрицание моральных устоев и общепринятых норм поведения в нашем обществе, нигилистическое отношение ко всяким нравственным принципам? И не отрицалось ли и само понятие патриотизма? Если и не отрицалось, то под сомнение ставилось, и болеющих душой нередко принимали за душевнобольных. А мне вовек не забыть Колю Матушкина.

Тракторист божьей милостью и потомственный пахарь, выращенный самой землей, не мыслил он себя без нее, но, потеряв пальцы на правой руке все до единого во время ремонта, был отстранен врачами от управления самодвижущимися машинами и механизмами, а стало быть — и от пашни.

— Случай — несчастней смертельного.

Это его слова. И воспринимались они как «от земли произошел, земля же приняла бы на вечное и бережное хранение, и никакой обиды на судьбу».

Маресьев без обеих ног добился разрешения летать, а Коля Матушкин всего-то без пяти пальцев на руке не мог упросить оставить его на тракторе.

Каких-нибудь сорок лет назад фактор патриотизма сыграл бы как основной, а здесь советский человек, чтобы по любимому труду не болела душа каждодневно, вынужден был от глаз подальше уехать в Златоуст и оттуда, в пору вспашки паров, отхлопотав очередной или внеочередной отпуск, летел, куда и ворон костей не заносил, и с шестнадцати до восьми, сменив штатного тракториста, не вылезал из-за рычагов приезжий, давая по пять, по шесть норм.

— Учитесь, — ставил его на пьедестал почета перед своими управляющий Татищевским отделением.

И с Колей переставали здороваться. Не замечая протянутой комолой руки, посылали на букву дореформенного русского алфавита и добавляли с кривой ухмылкой: «П-патриот».

И ладно, только бы не здоровались, а то ведь и заправляли соляркой пополам с водой, и оставляли без ужина, и разлаживали систему гидравлики, и забывали отвезти в поле.

А он все равно пахал. По шестнадцати часов кряду. Без перекуров и остановок, чтобы поесть. И только на рассвете, когда пашня вставала на ребро и земля начинала вращаться вокруг трактора, как вокруг центра Вселенной, приглушал тракторист ненадолго мотор и, упав ничком в горячую борозду и закрыв глаза, обретал точку опоры.

— Ну и по скольку ты зашибаешь за отпуск? — спрашивали охочие считать деньги в чужом кармане.

— Сколько начислят.

Сколько начислят. Так какой же он шабашник?

Есть, конечно, и они, но ведь не с неба же сваливаются и не из-за океана. Тогда откуда же у них потусторонняя мораль «урвать»?

Всякий микроб развивается при благоприятных условиях. И условия эти сложились в эпоху освоения целинных и залежных земель, когда колхозники-отходники и другие граждане диктовали свои условия: запла́тите, сколько скажем, куда вы денетесь.

И теперь им зачастую предоставляется право первым называть свою цену: ну и сколько вы с нас возьмете? И берут, не отказываются, отсеки ее по локоть, если рука начнет гнуться не к себе, а от себя. Берут, не задумываясь над своими возможностями, — не боги горшки обжигают.

Подрядились однажды инженеры с Челябинского объединения «Полет» построить зерносушилку на Губернском отделении совхоза «Кузнецкий». Заключили типовой договор и так далее, все как полагается по трудовому законодательству. И работу закончили в аккурат к началу уборочной. Пустили на холостую — крутится.

— Засыпай!

Высыпали машину, две, три да тридцать тонн якобы и свалили. Туда пшеница уходит хорошо, как в прорву, а оттуда что-то не видать.

Выключили, полезли искать, куда ж она к лешему провалилась, но так и не нашли. Ни в этот год, ни в следующем. Зерно кануло в Лету. Но канет ли в Лету эта история с зерносушилкой, которая приобрела сразу три новых качества и стала именоваться то музеем, то памятником, то голубятней? Можно представить себе, сколько сизых голубей расплодилось там при тридцатитонных запасах отборного корма.

Нашел доступ к зерну и один местный механик-самоучка, потаскивая пшеничку сперва скромно ведерками, но скоро осмелел, разохотился и начал возить мешками, держа в строгом секрете лазейку, и как ни стыдили, ни упрашивали его (слушай, имей совесть, покажи лаз, куда тебе одному столько), на агитацию не поддался.

А сушилку потом наладили и пустили местный слесарь и слесарь-электрик из Миасса, командированный туда на уборочную.

Это только один случай, а сколько их по области, когда сапоги тачать берутся пирожники?

И шабашники с их нетрудовыми доходами, далекими от законных, и приписки в интересах производства бытуют еще от незнания работодателей, что почем и из каких видов работ состоит в конечном итоге заказанный объект. И опять отдувается земля, она все покроет.

Не все и не всегда, и в такой просак попадает иной директор совхоза, подписав документ на выплату суммы, в несколько раз превышающую общественно нормальную оценку трудового вклада, что это надолго, если не навсегда, портит его репутацию.

Всякая хитрость пустяком прикрыта, говаривали в старину. А чего бы уж проще — указать в документации на оборудование хотя бы общую сметную стоимость его установки, а уж районный коэффициент на зарплату известен каждому прорабу и мастеру.

Или почему бы агропромышленным объединениям и комитетам с их немалыми штатами не узнать и не выписать сметные стоимости редко строящихся объектов и не разослать их по хозяйствам? Но никто первым не отваживается сделать это, надеясь на другого, и в деревне, где много петухов, утро наступает позже. А то и вообще не наступает. И пользуется шабашник темным покровом.

О шабашничестве как о негативном явлении можно бы столько и не распространяться, если бы не внушительные данные: более восьмидесяти процентов всего построенного на селе приходится на его долю.

Сила. Но сила пока дикая и бесконтрольная, несмотря на обязательную регистрацию временных в паспортных столах. А если бы ее привести в систему…

И такой шаг уже сделан. В статье Таранова «Плюс 800 к отпускным», опубликованной в газете «Труд» от 30 октября 1986 года под рубрикой «Инициатива, опыт», рассказывается о почине Новополоцкого бюро по трудоустройству и информации населения.

«Впервые в стране там комплектуют временные бригады строителей из отпускников. …Дали объявление в городской газете: «Дорогие товарищи! Кто желает во время отпуска участвовать в строительстве домов на селе, обращайтесь…» И по объявлению пришло около четырехсот человек, из которых было сформировано 45 бригад».

И никаких волокит с обязательной регистрацией: паспорт и справка об отпуске.

И это в Новополоцке с несколькими десятками тысяч жителей. В порядке информации к размышлению приведу следующие сравнительные данные: в 19 городах Витебской области 55% городского населения, а в 27 Челябинской — 82. Уж наверняка нашлись бы желающие помочь селу — объявление в газете дать некому. И вынуждены руководители Сосновского района снимать кадровые бригады совхозов со строительства жилья и в срочном порядке бросать их на прорыв затора в строительстве районного Дома культуры.

То, что 22-летний фрезеровщик из Новополоцка Тимановский привез из очередного отпуска 800 рублей, а Кузин оттуда же сразу на мотоцикл заработал за отпуск, и заработки их вполне законные, это хорошо, здорово, прекрасно и так далее, но почему бы такие возможности не предоставлять «своим» рабочим? Да их бы тогда ни на каком тросе из деревни в город не перетянуть. Почему по типовому договору с колхозниками-отходниками и другими гражданами администрация обязуется обеспечивать их полностью и вовремя всеми строительными материалами и старается выполнять эти обязательства, а вот «свои» рабочие могут и пень колотить да день проводить, и довольствоваться тем, по скольку «натянут» им в конце месяца? Почему бы не возвести в ранг инициативы и опыта заглохший почин Великопетровского совхоза Карталинского района, когда там свои доморощенные рабочие по аккордному наряду сделали капитальный ремонт «базовки», заработав тоже по 800 рублей? Тогда бы, глядишь, и горожанин задумался, набегом ему наведываться в село, чтобы подзаработать, или перебраться на постоянное местожительство.

Но почему и из какого законодательства взяты ограничения заработной платы для некоторых категорий сельских тружеников не более восьми рублей в день? Почему временный рабочий волен трудиться с темна до темна, а постоянный хоть круглые сутки крутись в горячую пору, ему все равно только десять часов поставят согласно приказу? Все эти «почему» — тормоз. Да сельчанину ли озираться на часы летом, он на них и зимой насмотрится за время очередного отпуска.

И на часы насмотрится, и на солнце. И, отчего на нем пятна, порассуждает с досужим соседом, который тоже в отпуске и в город на заработки не поехал.

Доказать аксиому

Аксиома — положение, принимаемое без логического доказательства в силу непосредственной убедительности. Короче говоря — истина. Ну, например, Волга впадает в Каспийское море. Эта аксиома после некоторого раздумья еще как-то принимается на веру, но то, что в тонне должно быть ровно десять центнеров, не только приходится убеждать и доказывать, но и, бывает, невозможно доказать.

Всякая сельскохозяйственная продукция имеет и всегда имела вес в нашей жизни, и кипы отчетной документации по ней измерялись в тех же единицах: в килограммах, в центнерах, в тоннах. Но что за цифры в них были? Не брались ли они с потолков кабинетов?

Выступая в начале января по Центральному телевидению, начальник ЦСУ[1] Л. М. Володарский называл, в каких миллионах выразился в минувшем году и валовый общественный продукт сельского хозяйства, и валовая прибыль, и валовый доход, а буквально на другой день после его выступления начальник планово-экономического отдела совхоза не мог сказать, как сработали отделения хотя бы по основным видам продукции: зерно, молоко, мясо. Он сказал:

— Какой ты быстрый, за год. Мы еще квартальный отчет по ним не начинали, а годовой по совхозу к концу февраля будет готов, если будет.