Всё от земли

— Тит! Ты что делаешь?

— Ленюсь.

Получается, тоже дело делает.

И чтобы не рвать себя из цеха с корнем и с кровью, а это больно и страшно, решил Иван Ефимович перевестись сперва в ремонтную бригаду слесарей. Всегда с утра. Два выходных: суббота, воскресенье.

Но все длиннее и длиннее казались смены. Казалось, смотрят все на него с улыбочкой эдакой: ну, вакансию Погорелец занял. Казалось, бригадир жалел пенсионера лишний раз заставить где гайку подкрутить, где болт ослабить. Ох и работа… И не работой — дежурством называл все это Иван Ефимович, назвать работой совесть не позволяла, и разбухал язык — во рту не повернешь. Но, отдежурив, плелся в душ. Не душу освежить и ахнуть: потрудился. Не копоть смыть — не больно коптили в рембригаде, — шел по привычке. За четверть века может стать привычной даже душевая? Но больше всего удручало то, что стал он редко видеться с друзьями, со сменой своей… бывшей. Когда-то совпадет, что и они с утра. С утра, с утра, всегда с утра, два выходных… И ныло сердце, и болело нутро, и все чаще и чаще стал он заглядывать в кабину главного поста, где главный пульт и, если хотите, главный пульс завода. Но пульс этот чувствовал уж не он, не Погорелец — вчерашний ученик его. Такой же русый и молодой, как ты в свое время. Дорогу молодым. Сидел за пультом новый оператор, как император стальной державы. И заходилось сердце отцовской завистью с грустинкой пополам. Но… Молодым дорогу. Все так, все верно, все как есть и должно быть в живой природе, вся суть которой в вечном обновлении. И, выпив газировки напоследок, шагал домой пенсионер.

А дом уже не тот, что раньше: и тише в нем, и холодней, и стынет чай, и хлеб черствей, чем в цеховой столовой. Одно забвенье — телевизор, но и телевизор зачастую напоминал ему о цехе. Не только сходством с монитором. Пылят ли танки на военных учениях, идут ли комбайны по хлебному полю, плывут ли корабли — ему казалось, что это слитки двигаются по рольгангу. И вовсе не казалось — в них на самом деле был металл еще его прокатки, в них был труд еще его рабочих рук. Его.

Бытует фраза: время — лучший лекарь. Но не для Ивана Погорельца этот врач. Наоборот, чем дальше шло время, тем сильнее тосковал он по своей бригаде, по сменам, по своей работе. И даже случались казусы вроде такого.

Поужинали, книги почитали, хорошее кино сходили посмотрели всей семьей — и впору собираться на работу: с ноля их смена после выходного. Ну, сборы женские, известно, долгий волок. Пока Любовь Никитична управилась по кухне, пока собрала и упаковала провизию с собой взять, с мостового крана не с моста и по насыпи спуститься к воде, Иван Ефимович с ключами от квартиры уже на лестничной площадке и ждет свою Любовь: они сколько лет прожили в супружестве, столько и не хаживали врозь на работу.

— Ваня! А ты куда? Забыл? Ты у меня теперь с утра все время ходишь, отработали мы вместе на три смены, — и покачала головой Любовь Никитична, и, медленно спускаясь по ступеням, оглянулась и раз, и два, и три на мужа, стоящего в дверях и смотрящего ей вслед с такой тоской, как будто они расстаются навсегда.

Да, отработали мы вместе на три смены.

Как бы не так! И сдал Иван Ефимович обратно кладовщику слесарный инструмент, все эти гаечные ключи, зубила, молоток, отвертки, — о, господи, да сколько ж здесь всякого добра, в этой кирзовой сумке слесаря-ремонтника! — и чуть ли не самолично вычеркнул все из перечня числящегося за ним по арматурной карточке. И снова встал у пульта управления прокатным станом. И все вернулось на свою орбиту.

В природе нет и не должно быть абсолютов, иначе мир поскучнеет и планета прекратит свое развитие. Нет близнецов, которые были бы копией друг друга даже внешне, характерами и подавно. Но сколько схожих судеб в самом главном — в труде. И в отношении к нему. И. Н. Панфиловский тоже четверть века «догревался» у мартеновской печи, но никогда и в мыслях не держал уйти от этой печки, оттолкнуться, он не из тех танцоров, которые от печки начинают, а уж ему-то, вроде, можно было оттолкнуться: герой труда, депутат Верховного Совета двух созывов кряду, член бюро ГК КПСС, член Президиума областного комитета защиты мира, депутат областного Совета народных депутатов, член Президиума областного общества «Знание». И не отринул ничего и ни от чего не оттолкнулся, понимая, что в этом сила общества и государства.

В райкоме партии Иван Никитович бывал часто, и каждый раз он шел туда спокойно, зная, что сейчас дадут ему очередное партийное поручение, а какое — там скажут. Шел как солдат погранзаставы за привычным приказом по охране Государственных границ.

— Иван Никитович, — начал секретарь со вздохом, — вы сталевар, и не надо говорить, какой сталевар. Вы — сталевар, и можете, подумав, отказаться. Мы тоже долго думали и все же решились просить вас пойти мастером производственного обучения в наше СГПТУ…

И, может быть, впервые так тревожно екнуло сердце сталевара, и отвернулся секретарь райкома, чтобы не смотреть в глаза его, изумленные по-детски, и не видеть побледневшего лица.

— А как я брошу печь? То все равно, что бросить мать под старость.

— Почему «бросить»? Наоборот. У вас забот о ней прибавится. Поймите важность и значимость предложения. Теория без…

Он понимал. В райкомах пустяков не предлагают. Он понимал, что теория без практики мертва, что раскрутило Землю с ее прогрессом не на шутку и не за горами то время, когда вообще среднетехническое образование станет обязательным для работающих на металлургических заводах. И еще понимал И. Н. Панфиловский, что как не велика ответственность сталевара у печи, но несоизмерима она с ответственностью мастера производственного обучения. Потом он убедится в этом и полушутя, полусерьезно скажет:

— В мартене я потел, а здесь седею.

Но и в райкоме скажет:

— Я согласен.

Замкнулся круг, хотя по кругу никогда и не хаживал Иван Панфиловский, а по прямой, и только по прямой. Из училища вышел выпускником, вернулся в него преподавателем, чтобы помочь началу жизни двадцати своих учеников, как помогли ему его учителя. Он знал, на что идет, он помнит всех, какой там был народ: бурливый, разный, неуемный. Тогда. Теперь еще и пресыщенный всем, почти отвыкший удивляться, считающий, что все и вся для них. Не захотела девушка, — не парень, девушка, — и не ходила на занятия целый месяц. В чем дело? Да ни в чем. Не нравится, оказывается, ей форма, не к лицу. И что уж за лицо такое, посмотреть бы… Директору училища — к лицу. К лицу — и как еще к лицу — Ивану Никитовичу Панфиловскому и училищная форма, и золотая звездочка Героя Социалистического Труда на синем кителе, словно яркая звезда на мирном небе. И форма очень красивая и не без смысла похожа на летную форму, и эмблема такая, же, что и у авиаторов, и училище базовым называется, как базовый аэродром, с каких начинают взлет молодые, те самые орлята, которые учатся летать. Все носят форму и гордятся ею.

Не носит, правда, только И. Е. Погорелец и тяготится тем, что он один в «гражданском» ходит, и, виновато улыбаясь, начинает оправдываться, когда кто спросит, почему.

— Да, понимаете… моего размера нет. В мастерской шьют самый больший пятьдесят второй, а я… мне пятьдесят шестой бы надо.

С эпох еще катапульты и пращи в артиллерию карликов не брали. И это внук уже. Каким же был, представить бы, дед его Иосиф? Каким же был, подумайте-ка, Иосиф Погорелец, если его восемнадцатилетнего внука немецкий снаряд с прямого попадания не взял?

Не видел деда внук, на плечи русских ребятишек наваливались участи страшнее — так и не повидать отцов, доселе не вернувшихся с воины. Не видел деда внук, а хоть бы в щелку глянуть, каким богатырем он был, но время — не забор, оно плотней и выше, и нет щелей в нем и не будет. В прошедшее ничего уже не вклинишь, и бесполезны аханья и сожаления потом, когда ты спохватишься о сделанном не так, как нужно было сделать в том, теперь уже прошедшем и невозвратном времени. В прошедшее не вклинить ничего, но что-то повториться может. И чтоб не повторились дни войны, — а это самые страшные и самые частые повторы в истории Земли, — нужен великий труд и воля.

Если и шел Металлургический райком партии на эксперимент, переводя И. Н. Панфиловского из сталеваров в мастера производственного обучения, то эксперимент этот оказался удачным: подручные сталеваров — лучшая группа училища по всем статьям специальных и общеобразовательных дисциплин при стопроцентной посещаемости. Группа, в которой одни парни, и самые рослые, а рослый, естественно, отождествляет это с понятием «взрослый», но чтобы кто-то не явился на занятия или опоздал… А двойку получить — и вовсе стыд. Живой авторитет, который видишь, которым дышишь и который ощущаешь, — извечный двигатель познаний. И светятся глаза практикантов здоровой завистью к своему мастеру и уважением к нему и к себе, когда их ведет по цеху И. Н. Панфиловский, — сам Панфиловский! — навстречу которому не только работающие у печей сталевары — мартеновские печи готовы шаг шагнуть. И поэтому райком решил, что и Погорелец Иван Ефимович тоже нужней в училище.

Сознание вообще — начало человека. Сознание твоей необходимости в каком-то деле — центр жизни, как центр Земли, к которому стремится все подвластное законам тяготения. И снова оказались рядом два Ивана, два Героя, равные по труду, близкие по духу, единомышленники по идеям, близкие по родству. Настолько близкие по всему, что даже сыновей назвали одинаково: Александрами.

Но Саши Погорельца больше нет. Нет, войны сразу не кончаются.

А как все хорошо было в их мирной жизни. И дети были у супругов Погорельцев: сын и дочь. Золотые дети. И не только потому, что это сочетание называется в народе золотыми детьми, а и потому еще, что вырастили их и поставили на ноги, и никто ни разу и ни в чем родителей не попрекнул за них.

Саша Погорелец отслужился в армии человеком, стал рабочим человеком, отслужив. Работал он электриком и совсем в другом цехе, не во втором обжимном, во избежание разговоров о каком-либо протеже, хотя должность дежурного электрика и далека от должностей протекционных. И вдруг потянуло парня в Запорожье, в места, где жил прадедушка Иосиф. Сказалась кровь? Все может быть. Ни отец, ни мать отнекивать сына не стали — поезжай, коли хочешь.

Случилось это в июне, в самую жару. Пошел Саша Погорелец с новыми друзьями купаться на Днепр. Что такое Днепр, каждый знает по школьной программе, а переплыл его уралец без отдыха туда и обратно как заправский флотский и еще не наплавался. Друзья давно уж и накупались, и нагрелись, и оделись.

— Идите потихоньку, я догоню. Разок нырну — и догоню.

И не догнал.

Речные водолазы там и нашли его, где погиб, ударившись о камни, которыми латали самосвалы днепровский берег, обрушенный снарядами войны и размываемый на готовое. Нет, войны теперешние сразу не кончаются.

Огромна скорбь отца, но и она несоизмерима со скорбью матери. Любовь Никитична и до сих пор черна, и до сих пор курится, как матица избы после пожара. Горе матери открыто и на виду у всех до слезинки, до преждевременной морщинки, отцово горе — айсберг. Каждый парень и до сих пор напоминает им о сыне. И повисают росинки на ресницах матери, и холодит глыба подспудного льда отцовскую душу. И все-таки, нимало не колеблясь, согласился Иван Ефимович пойти в училище инструктором работы на прокатных станах, а ведь в прокатных группах сплошь одни ребята, как сыновья. Что ж, по родительскому долгу он и передаст им как сыновьям великое наследство — любовь к труду.

Но как не просто это. Иметь мастерство и опыт — одно, а уметь передать их — другое. Здесь мало большого мастера-производственника, здесь нужен еще педагог и психолог, умеющий обращаться с процессом обучения умно и тонко. Тонко, и чтобы не получилось, как в поговорке: где тонко, там и рвется. Психология труда и обучения труду — наипрочнейшая нить в извечной связи поколений, и необходима способность видеть эту нить и прясть ее.

С группой И. Н. Панфиловского был такой случай. На базе отдыха решили заасфальтировать дорожки, переходы, игровые площадки. Специальной техники для этого, конечно, никакой. С современной дорожно-строительной техникой на базу и не влезешь при всем желании: объект и мал, и узок, как то игольное ушко, через которое верблюда не протащишь. Ну, щебня самосвалы навозили. А дальше что? Одна надежда на совковую лопату, какую в шутку называют универсальным одноковшовым экскаватором со сменным двухрычажным механизмом. Но лопата давно вышла из моды, и трудно кого-то допроситься, чтобы тот согласился взять ее.

— Иван Никитович! Выручайте. Надо на базе…

— Да слышал, надо. Продуктов на сколько дней брать?

— На сколько… На неделю, пожалуй. По нормам, конечно, меньше времени отводится на такой объем работы, но, сами понимаете, природа, молодость… Да что говорить.

— Что говорить — посмотрим.

Тому, кто просит что-либо сделать, все равно легче, его задача заручиться словом, а уж тот, кто пообещал сделать, обязан больше: слово — олово.

Цену слову Панфиловский знал, этим пользовались и на это рассчитывали: слово — олово. Сказал — что пулю отлил. Или уж пролудил, так пролудил — вовек не заржавеешь. И вообще никакой коррозией не покроешься. Слова и время Иван Никитович экономит и расходует бережно, но никогда не жалел и не жалеет ни для кого добра души своей, поэтому он и богат как человек.

Ни завком от него, ни он от группы и до отъезда не скрывал, чего и сколько им предстоит, но это никого особо не удивило. Ахнули, когда на базу приехали: вот это постарались самосвалы! Щебенки — горы. Маленькие, но много. И двадцать штук лопат, чтобы сровнять их. И не просто сровнять как попало, а раскидать и спланировать по шнуру, под рейку, по визирке.

— Ну, что приуныли, орлы? Поможем кочегарам?

Орлы. И каждый из них уже давно мнил себя парящим в небе, а тут его, видите ли, привезли по земле ползать с лопатой. Раза по три кинули и сели: перекур.

— Э, нет, ребята, это не работа. Так и продуктов нам не хватит. И кочегарам так не помогают.

— А мы, промежду прочим, сталевары, — такой ли громкий и смелый голос сзади, за спиной.

У задних сроду громче голоса, но этот был еще и дерзким. Парень, опершись о тяжелую лопату и положив квадратный подбородок на скрещенные кисти рук, смотрел на мастера с прищуром, с вызовом, как муравей на стрекозу в крыловской басне: «а ты пойди да попляши». И с явным намеком, что де указывать легко. Почуял волю хлопец, эвон сколько воли и простору тут: природа, воздух, озеро и лес. Губя природу, губим волю.

— Я между прочими не числился и вам не советую, — Иван Никитович улыбнулся, радуясь пришедшей мысли, и резко, но ничуть не грубо, спросил: — Ты в мартене был?

Парнишка растерялся: что за вопрос?

— Ну, был.

— Печи там видел?

— Иван Никитович… Ну, видел.

— Чудесно. А возле печей лопаты? Такие самые, какую давишь подбородком.

«Сталевар» пожал плечами — не припомнит.

— Ну, хорошо, пойдем с другого конца. Присадка — что такое? Отвечай, отвечай. Оценку за ответ в журнал поставлю.

— Присадка? Материал, вводимый в жидкий металл для изменения состава или свойства…

— Вводимый чем? Лопатой, а вы ее все не тем концом держите. Она вот как должна ходить…

Нет, не отвыкли руки сталевара от лопаты, она пошла. Пошла! И щебень с легким клекотом ложился на дорожку не ближе и не дальше, а точь-в-точь там, где нужно, как будто оптический прицел поставили на ту же самую лопату. Ни суеты, ни шагу лишнего, ни лишнего усилия. Красиво.

— Считайте, нашей группе повезло. Мы здесь сейчас такую практику пройдем, какую за год в цехе не пройти.

Хозяина лопаты одолевал рабочий зуд, и он, как молодой мураш за муравьем бывалым, бегал за мастером, ловя момент, чтобы ухватиться за черен.

— Иван Никитович, отдайте… Ну, дайте ж…

— Бери. Да «не промежду прочим», а руками бери.

Хрустят суставы с непривычки, блестят лопаты, теплеет солнце и оседают, плавясь, кучи щебня, как шихта в мартеновских печах. И ничего, что нет на сталеварах брезентовых костюмов и кепок с темными очками у козырьков. Все это будет скоро.

Продуктов брали на неделю, щебень уложили за день. Уложили не как-нибудь, а по шнуру, под рейку, по визирке. Невероятен факт, но факт. Хотя что в этом невероятного? Все закономерно, как в природе, а природа — совокупность всех процессов и явлений, обеспечивающих жизнь на земле. И самый основной процесс — труд. Поэтому он вечен. Но труд еще и социальное явление. Как же велик тогда наш труд! Велик коллективизмом, принципами, творчеством, свободой и энтузиазмом.

Да, он — огромное богатство, и все как есть передается по наследству молодым — владейте.

Всё от земли

Всё — от земли. Поэтому она и не имеет стоимости.

На переднем простенке чистенькой деревенской избы фотография. Одна, больше никаких. В рамке из деревянных кружев, до того замысловат и тонок узор ее. На фотографии усатый моряк сидит, нога на ногу, а штанина клеш как черный парус над черным шлюпом парадного ботинка. А рядом с флотским стоит молодая женщина в подвенечном платье. У всякого времени свои обычаи, но плечи мужей всегда должны быть надежной опорой для жен.

Снимок казался еще влажным, но на оборотной стороне его значится дата: «4-таго февраля 1913 г.». И адрес заведения: Либава, угол Медвежьей и Суворовской, № 29/38, фотография К. Суске.

Либава тогда была крупнейшей военно-морской базой и торговым портом России, желающих запечатлеться на память — постоянная очередь, и можно было бы и не арендовать помещение на дорогом перекрестке главных улиц, но предприимчивый и расторопный К. Суске в накладе не оставался, а вот, спустя время, имел бы он настоящий гешефт, сохранив негатив этого снимка: перед его объемистым аппаратом послушно позировал наводчик носового орудия крейсера «Аврора» Яков Романович Чеколовец с супругой. Тот самый, который выстрелил по Зимнему дворцу в ночь с 25 на 26 октября 1917 года.

Но фотография так и осталась единственной в чистенькой хатке Ольги Яковлевны, дочери матроса с легендарного крейсера. И находилась она здесь по решению братьев, потому что их трое, а сестра — одна.

И сколько ни упрашивали, спустя десятилетия, вездесущие корреспонденты позволить им взять фотокарточку и размножить, она так и осталась на переднем простенке. Одна. В ажурной деревянной рамке, выпиленной самим Яковом Романовичем, мастером на все руки и потомственным хлеборобом. Не могли ее и купить: карточка не имела стоимости, как сама земля. И еще дороже стала после того, как умерли в один год Яков Романович и Домна Сидоровна.

В конце того пути, когда осточертела всем железная дорога под идеально круглыми железными колесами, железные гудки на поворотах и деревянный нудный скрип огромного железного состава, похожий на тележный скрип чумачьего обоза, когда страдал уже одышкой паровоз и дольше отдыхал на полустанках, заговорили переселенцы о земле, не очень круглой, не такой железной, зато такой надежной под ногами. Заговорили о причинах, кого и что заставило поехать в экую даль, которой нет конца и краю. И незаметно слово по слову дошли до родословных, и выяснилось, что даже коренные горожане — потомки пахарей.

— Выходит, кровь заговорила в нас?

— Не может быть. По крови передается только сходство по обличию.

— И чувство родины.

— Согласен. Я уже тоскую. Но чтобы соцпроисхождение передавалось по наследству — не может быть.

— Все может быть.

И рассказал тогда один старик из Каменец-Подольской волости такую притчу.

Давным-давно, не в прошлом даже веке, в позапрошлом, жил крепостной мужик-кузнец. В холодную пору, жалея уголь, гнул оси к барским фаэтонам, ковал серпы, подковы, сошники, лудил, паял, мараковал по жести и ладил ведра с прибауткой:

— Дужечка — копеечка, донышко — пятак, целое ведерочко — стоит четвертак.

Имел кузнец здоровье, силу и веру в то, что выкупит он вольную себе, скопив деньжат. Но так и не скопил. Истратил силу, молодость, здоровье, но не потерял надежду на свободу если не себе, так детям. А тех детей — двенадцать душ. И вот она еще одна, тринадцатая, в зыбке.

— Куда вам столько их? — допытывались люди.

Стряхнет кузнец окалину с бородки и подмигнет жене:

— А мы еще скуем. Все больше вольных станет на Руси. Что, мать, молчишь?

Но мать и так краснее самовара, и от смущения слезы на ресницах: тут с этими давно нужда заела.

И вот он, барин, узнав про кузнеца с его ордою и нуждою, катит на тройке, сам кучер, сам седок.

— Отдай, мужик, тринадцатого нам. Усыновим. Все есть у меня, потомства не дал бог. Отдай. Но с уговором: из вас никто ногой не ступит на мою усадьбу, и прочие послы ребенку не расскажут, кем рожден. За чадо — деньги, за тайну — воля. Согласны? Ну, смотрите…

Поахали, зубами поскрипели, сдерживая слезы, мать с отцом и согласились: нужда.

— Прости, сынок.

— Ты-ы… Помни уговор. Или уже забыл? Сынок. — И усмехнулся барин. — Он вам не сын отныне — господин. В нем все мое теперь: мой род старинный, титул и фамилия. Ты понял, раб? В нем все мое.

— Все, кроме плоти, барин, кроме крови, — сказал кузнец и вышел из избы.

А барин снова ухмыльнулся, брезгливо вытряхнул приемыша из рвани, закутал в лебяжье одеяло, целковый с мелочью в пустую люльку кинул и исчез.

И, все же не надеясь на глухоту и немоту земли (была бы колокольня — звонари найдутся), помещик продал старое свое имение вместе с дворней и прислугой и купил новое на другом краю России. И вырастил сына. Типичный дворянин.

А в новом том имении был сад. Огромные дубы. И сохнуть начали от старости они.

— Валить, — решил хозяин.