Помоги проекту - поделись книгой:
А если не хочу и не могу?
Если, прочитав книжку до этой страницы, ты убеждаешься, что мир журналистики не для тебя, то помни о нескольких правилах жизни в информационном пространстве. Ты спросишь – зачем, всё это мне не нужно и не близко. А вот и ответ: хочешь не хочешь, а ты уже живешь в переполненном информационными каналами пространстве. Всё равно отправишься в Интернет на поиски нужной информации. Всё равно будешь смотреть телевизор. Так или иначе, мир информации всегда будет и вокруг тебя, и в тебе самом.
Правила очень простые:
1. Избегай интернет-зависимости. Ее любого вида. Игры ли это или социальные сети – если чувствуешь, что они начинают заменять
2. Никогда не принимай на веру информацию. Либо ты должен быть уверен в репутации источника, либо следует перепроверить информацию, отыскав альтернативный независимый источник. Это касается
3. Не живи «внутри себя». Если у тебя есть какое-то увлечение, ты знаешь, что в какой-то сфере ты эксперт, щедро делись своими знаниями с другими, критикуй невежественные мнения, помогай другим подняться в этой сфере выше. Честно говоря, тогда ты всё равно станешь журналистом – в своем «поле».
Это последнее замечание помогает нам осознать: мы все журналисты уже потому, что живем и действуем в информационном пространстве. Сейчас стало очень распространено мнение, что настоящий журналист-профессионал должен быть официально связан с каким-то изданием, СМИ. Всё остальное – просто коммуникация. Не станем спорить – зачем? Пусть так. И всё же перечитай принципы журналистского сообщества, приведенные в этой книге. Не кажется ли тебе, что ты выполняешь эти задачи или их часть? Даже в своем небольшом кругу. Это очень важно.
И еще – никогда не говори «никогда». Придет такое время, когда ты точно ощутишь потребность рассказать о своей деятельности всем. Есть такое понятие – «популяризация» специальных сфер деятельности в СМИ. На самом деле когда-то слово это относилось в основном к научным знаниям, нуждающимся в адекватном переводе на язык массовой аудитории. Но сегодня пришло время говорить о борьбе за общественное признание любой сферы деятельности. Это настоящая работа – рассказывать о своей деятельности, разъяснять, убеждать, показывать ее значимость. И это тоже журналистика!
В гостях у
Ч то же касается тех задач, что стоят перед человеком, решившим реализовать свои способности именно в журналистике, то мы их исчерпали.
А теперь напомним этот перечень:
• наблюдательность
• навыки быстрого и четкого письма на заданную тему
• внешняя опрятность
• правильность и внятность речи
• готовность к медийности собственной жизни
• чувство миссии.
Про последнее особо мы не говорили. Но это следует из всей книжки как вывод. Если ты чувствуешь, что для тебя очень важно быть «глазами, ушами» общества, вовремя ставить в известность, предупреждать, наконец, конструктивно анализировать современность, – ты можешь стать журналистом.
Помни, что мир журналистики может повернуться к тебе каким-нибудь неприглядным боком, ты можешь столкнуться с несправедливостью, цинизмом, бессердечием и даже продажностью. Может быть, именно эта профессия и становится постоянной проверкой на прочность, если хочешь – и на гнилость тоже. И многое придется тебе пережить и испытать. Но никогда не будет тебе скучно и пусто, если ты станешь настоящим журналистом. Вот тогда-то
Приложение
Журналистика – это поступок
Здесь собраны короткие истории об известных журналистах. Идея этого раздела – показать, как всё то, о чем шла речь в книге, превращается в событие. У известного русского литературоведа М. М. Бахтина есть ранняя работа – «К философии поступка». Это очень сложный текст, где Бахтин «наощупь» движется к доказательству трех основных типов поступка – поступок-чувство, поступок-мысль, поступок-дело. Когда-нибудь эту работу можно и нужно будет прочитать.
Так вот, поступок – это подъем на ступень выше, как в словосочетании «поступательное движение» – человек «поступает», а значит, идет дальше и выше.
Для журналистики это становится философией всей деятельности. Здесь настоящее служение профессии всегда связано с поступком. И с риском. Есть настоящие герои журналистики – Юрий Щекочихин, Анна Политковская… Выполняя профессиональный журналистский долг, они погибли. Во всем мире, наверное, в каждой стране, есть свой пантеон, свой мемориал журналистов, погибших при освещении событий войн, столкновений, а то и убитых из-за угла наемниками тех, кого они пытались разоблачить. Но в тех историях, что здесь приведены, мне не хотелось
Это важно, и об этой стороне не стоит забывать, особенно если журналистика привлекает именно своей экстремальностью.
Однако важнее этого ежедневность поступка, когда профессия требует от тебя поступков всегда.
Из всех этих историй последует один важный вывод. Так что прочитай их все – чтобы этот вывод понять и принять.
Его называли «королем русского репортажа». Он сам подробно рассказал о том, как пришел в журналистику (прочитай «Мои скитания»).
Не сразу нашел себя в журналистике, но именно ее всегда почитал настоящим своим делом. Как шел? Сбежал из дома в артель бурлаков (романтика времен романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?», очень хотелось славы Никитушки Ломова), служил в армии и воевал, попал под арест и сбежал из тюрьмы (разогнул решетки на окне своими ручищами, спустился по крыше и стене, тихо прошел мимо спящего полицейского на воротах, и тут же на счастье нашел кошелек с двадцатипятирублевкой), актерствовал в театре и наконец оказался в газете.
И что из этого следует? Гиляровский был чрезвычайно любознателен, ему как воздух нужна была «перемена мест», он не боялся черного труда и трудностей бродячей жизни, он обладал огромной физической силой и выносливостью.
Что потребовала журналистика от «новенького»? В Москве главным жанром был репортаж – освещение событий, своеобразные ТВ-новости той эпохи (в утренней газете читали о событиях вчерашнего дня во всем большом городе, во всей стране). Репортер должен был оказаться на месте происшествия быстрее других репортеров – газеты конкурировали друг с другом по принципу первенства, и от того, насколько газета оперативно освещала события дня (вчерашнего), зависело, какова будет подписка на нее. Сначала пожары – самое частое происшествие тогдашней Москвы. Надо быстро прибыть к месту, вместе с пожарной командой (и все команды Москвы знали Гиляровского), чтобы успеть увидеть событие – и рассказать потом об этом в газете для читателей так, будто и они сами стояли у рушащихся стропил крыши. И писать об этом – уже поступок. Ты видишь смерть, страдание, и пишешь об этом для других. Но поступок и в том, что когда рядом с тобой гибнут люди, ты не «зритель», а спасатель. И Гиляровский ловко научился орудовать пожарным топориком, помогал, спасал – как заправский пожарный, а не репортер. Это великое правило «включенного наблюдения»: если уж ты в гуще событий, то, прежде всего, ты человек, а уж потом журналист. Но когда помочь уже нельзя, трагедия становится частью работы, чем-то будничным. Удивительно читать рассказ Гиляровского об одном событии, когда офицер застрелил жену и застрелился сам. Одновременно с Гиляровским через другую дверь в комнату входит другой репортер его же газеты. Между двумя коллегами-журналистами два трупа. Гиляровский весьма цинично заявляет: «материал строчек на полтораста» (это значит, хороший гонорар). И они кидают монету – кому писать. Гиляровский проиграл, пожал руку товарищу (они протянули руки друг другу «через два трупа») и ушел. Зачем он рассказал об этом? Был честен с читателем. Ежедневная репортерская работа притупляла обычные чувства, переживания при виде смерти. Но когда под землю ушел целый почтовый поезд (ужасный ливень размыл насыпь, и поезд, рухнувший с размытой насыпи, оказался похоронен под потоками глины, стволов вывороченных деревьев), Гиляровский прибыл на место события первым – потому что тайком пробрался в вагон правительственной комиссии, отправившейся на разбирательство этого дела. Это опять была ситуация, когда некому уже было помогать, – погибли все. Рабочие разгребали завал, вытаскивали трупы, складывали их в импровизированный «морг» – овраг, там мыли, опознавали, увозили трупы, чтобы освободить место для новых и новых тел. Гиляровский провел там 14 дней и отправил в газету столько же репортажей из этой адской трясины. Немытый, измученный, он был просто физически отравлен ужасным запахом смерти. Долго не мог потом мясо есть и даже видеть. Мог ли отказаться? Да, но тогда не был бы Гиляровским. Мы можем много что возразить – с высоты нашего времени. В чем же поступок? Что Гиляровский создавал очерки о катастрофах, пожарах, убийствах и разбоях? О том, о чем пишут сегодня газеты, презрительно именуемые «желтой прессой»? С запахом «скандала» и «разоблачения»? Но кто бы тогда написал о пожаре на фабрике, раскрыл правду о причинах – нежелании фабричного начальства «тратиться» на быт простых рабочих? После той публикации фабрика взбунтовалась, многие другие забастовки рабочих использовали эту статью, предъявляя претензии хозяевам. Может быть, именно репортажи Гиляровского и будили общественную мысль, заставляли тысячи читателей задумываться – почему же мы живем так плохо? Не в нашем ли безразличии, равнодушии кроется причина?
Репортажем, который прочитала вся Россия, стала «Катастрофа на Ходынском поле». Гиляровский был единственным репортером, написавшим о трагедии, ознаменовавшей коронацию последнего русского царя. Это сухая хроника событий, рассказ очевидца. Почти лишенный каких бы то ни было «красот стиля». Почти протокольным языком журналист описывает место, где развернулись события. Это одна из ярких черт репортерской манеры Гиляровского – он действительно стремится
Поступком был сам факт публикации репортажа. Хотя многие были уверены, что царь «свернет» гуляния и празднования, посвященные коронации, выразит соболезнования, произнесет слова сожаления о случившемся, оказалось иначе. Администрация и сам Николай предпочли ни словом не упоминать о произошедшем. Но погибших было невероятно много, трупы везли по улицам в переполненных телегах, и не было никого, кто не знал бы об этом кошмаре. На фоне официального замалчивания репортаж Гиляровского был подобен взрыву. Читали все, передавали друг другу газету, ужасались. После этого репортажа имя Гиляровского стало символом социально ответственной журналистики.
Не хотелось бы смотреть на Гиляровского как на абсолютно бескорыстного «добывателя истины». Он зарабатывал деньги, и хорошо понимал, что его заработок напрямую зависит от его активности, готовности среди ночи срываться с места и бежать в ад какого-нибудь происшествия, спать на земле, помогать таскать трупы, разговаривать с теми, кто только что пережил шок потери близких. В его воспоминаниях деньги – важная часть жизни. Но они не заслоняют для Гиляровского смыслы его деятельности. В его богатой жизни было много занятий – а вот к сердцу пришлась только журналистика.
Это значит, что обязательным элементом той формулы журналистики, которую мы стремимся вывести, будет призвание.
Возникает вопрос – а что это такое, призвание? Слово пафосное, но смысл простой. Это вовсе не миссия, какой-то внутренний призыв. Это ощущение того¸ что ты занят своим делом. Вот, слышишь? Не «любимым» даже, а просто «своим». Всё в этой деятельности тебе предельно ясно, все механизмы этой работы тобой изучены, ты чувствуешь себя в «шкуре журналиста» как в домашнем халате – тепло и уютно, нет никаких «проклятых вопросов». Тепло и уютно даже спать на земле под дождем, потому что это уют другого рода – чувство правильно найденного своего «места в жизни».
Его почему-то называли основателем «желтой прессы» – сенсационных «листков», бьющих на эмоции, полных дешевых сенсаций, слухов и сплетен. Но это несправедливо по отношению к Пулитцеру. Он говорил, что сенсационизм вообще должен быть ограничен. Если сенсация того стоит – она должна быть предельно ярко «выдвинута» в газете. Но только не фейк, только не подделка. Ты можешь прочитать, что жизнь Пулитцера – это восхождение от нищеты к многомиллионному состоянию. Это правда. Но важнее, что его жизнь – это восхождение к высшему пониманию назначения прессы в развитии и становлении гражданского общества.
Он родился в обеспеченной венгерской семье, учился в частной школе, но, как только ему исполнилось 17 лет, попытался наняться в армию. Его не взяли ни в одну из европейских армий, куда он стремился пробиться (причиной было общее слабое здоровье, но особенно плохое зрение – Пулитцер к 40 годам ослеп полностью, однако рассказ об этом еще впереди). Не теряя надежды, он «продал» сам себя вербовщику, собиравшему «пушечное мясо» для армии американской, и на корабле пересек Атлантический океан.
В Америке ему пришлось не только участвовать в Гражданской войне, но и мести улицы, быть продавцом, работать конторщиком, похоронщиком при холерных бараках и много что еще делать, пока он нашел себя в роли газетчика. Дорога к газете была чрезвычайно сложной – Пулитцер (его родным языком был венгерский) прекрасно говорил по-немецки и по-французски, но в США все эти навыки были бессмысленны – ему нужно было освоить язык английский. Он после двух работ шел в библиотеку и там по четыре часа в день сидел за книгами и словарями. Самоучка, Пулитцер скоро мог говорить по-английски свободно, без акцента. Но каких трудов это стоило! Его рабочий день длился 20 часов, потом 4 часа сна – и надо было уже бежать на одну из двух работ. Такая самоэксплуатация давала свои плоды: молодой человек готовился к карьере адвоката. Но случилось иначе – однажды в шахматной комнате библиотеки он случайно познакомился с владельцем немецкоязычной газеты, который предложил ему место репортера.
Пулитцер не только стал отличным репортером, заметным человеком в редакции, но и почувствовал, что обрел дело всей жизни. Правда, путь был тернистым: пять лет работы в «Вестлихе пост» принесли не только место соредактора и совладельца газеты, но и разочарования: проигранную политическую кампанию за республиканцев, падение тиражей газеты. Джозеф продает свою долю в газете, перебирается в Вашингтон и занимается адвокатской практикой. Эта работа приносит много денег, но не приносит счастья – всё же тоска по журналистике заставляет адвоката вновь ввязаться в газетный мир. Он за бесценок покупает две разорившиеся сент-луисские газеты, соединяет их в одну и начинает настоящую революцию, как сказали бы теперь, «газетного формата». Теперь содержание газеты отличается от привычного как солнце от луны: вместо «манной каши» рассказов о собачьих выставках и незначащих происшествиях читатель получает порцию острейшей актуальной информации. Тираж немедленно увеличивается, вскоре Пулитцер покупает газету «Уорлд» и превращает ее в оплот так называемого «нового журнализма».
Всякая сенсация – это хлеб газеты, однако суть журналистской работы не в том, чтобы ждать, когда такая сенсация «грянет». Джозеф Пулитцер первым в мировой журналистике поставил жанр журналистского расследования, что называется, на поток – его репортеры и корреспонденты буквально «ввинчивались» в закрытые для обывателей пространства, чтобы представить публике скандальные разоблачения «власть имущих».
Пулитцер четко определил свою аудиторию – это широчайшая демократическая публика, а не «аристократически-буржуазная» верхушка. Его лозунг был таков – никогда не печатать в своей газете ничего, что не поняла бы его служанка. При этом ориентация на «понятность» вовсе не означала «низкой планки» содержания. Все события излагались так, чтобы от газеты невозможно было оторваться, – и ее равно с интересом читала бы низкообразованная публика и сенаторы.
Журналистские расследования быстро стали визитной карточкой газет Пулитцера. Всемирную известность приобрели репортажи Нелли Блай из психиатрической клиники, куда она проникла, имитируя шизофрению. Ее рассказ о тех унижениях, каким подвергают больных, общей убогости их содержания произвел настоящий взрыв общественного возмущения – и в результате муниципалитету пришлось переоборудовать больницу. Так газета вмешивалась в жизнь, вовсе не ограничиваясь функцией «отражения картины дня».
Внешне газета «Уорлд» стала выглядеть совершенно иначе, чем было принято в газетной практике того времени: заголовки через несколько колонок, игра шрифтом, восклицательные знаки, врезки, крупные иллюстрации, наконец, неизменная политическая карикатура на первой полосе, а потом еще и комикс – рассказ в картинках. Все это Пулитцер придумывал уже после того, как окончательно ослеп (ему не было и сорока лет). К этому добавилась настоящая ненависть к звукам – скрип стула, шорох листа доставлял Джозефу настоящие страдания. Он перебрался в звуконепроницаемый бункер в своем особняке и руководил газетой оттуда. Потрясающе, что все эти удары судьбы не мешали его напряженной работе.
Пулитцер делал журналистику настоящим участником социальной борьбы, и это и был его главный поступок, даже подвиг. Деньги были следствием. Но ему пришлось столкнуться и со своим же учеником и главным конкурентом, который из пулитцеровской «школы журналистики» вынес одно – делать сенсации и продавать их, не считаясь с нравственной стороной. Здесь, несомненно, следует задуматься. Вся история вражды-соперничества Пулитцера с Уильямом Херстом (а именно так звали этого ученика-конкурента) – это настоящий урок ответственности за всё то, что ты делаешь. Херст и Пулитцер оба вышли из обеспеченных семей, но Херст был сыном миллионера, а Пулитцер должен был свое состояние «сколотить» сам. Пулитцер прошел тяжелую школу выживания в Америке, не гнушаясь любой работы. Херсту о куске хлеба думать не надо было. Пулитцер менял лик современной газеты, повышая ее социальную значимость, превращая в инструмент воздействия на общественное мнение. А Херст в своих газетах стремился к одному – увеличению прибыльности любыми путями. Внешне приемы были те же, что и в газетах Пулитцера. Но содержательно это было именно то, что получило название «желтая пресса» (кстати, именно из-за переманенного из газеты Пулитцера карикатуриста): кричащие заглавия, сенсации, газетные утки, вторжение в частную жизнь ради «громкой статьи», безжалостное отношение к людям, которые превратились в газете Херста лишь в «материал» для сенсаций.
Так вот, получалось, что Пулитцер «выпустил джина из бутылки». Новая журналистика, основанная на бесстрашном труде корреспондентов, требовательности к ним со стороны редактора, блистательных проектах, приковывающих внимание читателей (например, путешествие той же Нелли Блай вокруг света по маршруту героя романа Жюля Верна, еще и с интервью с этим великим писателем), превращалась в дешевые сенсационные листки. Получилось, что Пулитцер имел ко всему этому прямое отношение – смена формата, «лика» газеты привела не к смене
Войну с Херстом Пулитцер проиграл. «Бездумная» желтизна оказалась привлекательнее интеллектуального журнализма. Конечно, состояние Пулитцера на тот момент было астрономическим, и проигрыш этот был именно нравственным.
И вот тут Пулитцер опять совершает поступок. Он основывает первую в мире высшую школу журналистики. Никогда журналистика не была частью образовательной системы. Учили чему угодно, но не этому «простенькому ремеслу». А Пулитцер понимал (и война с Херстом особенно способствовала этому пониманию), что без фундаментальной подготовки, философской, мировоззренческой и, конечно, практической, журналист всегда может превратиться в «обезьяну с гранатой» – бездумного и безответственного по отношению к своей деятельности человека, совершенно не понимающего, к каким последствиям может привести слово, растиражированное в миллионах экземпляров. Пулитцер составил завещание, согласно которому должна была быть основана школа журналистики при Колумбийском университете, и каждый год специальная комиссия назначала бы премии Пулитцера в области журналистики, литературы, борьбы за мир.
Это было действенной идеей. Есть деньги – есть и школа (одна из лучших в США площадок по подготовке журналистов). Но главное – есть ежегодная премия, считающаяся во всем мире самой престижной. Имя Пулитцера осталось не только «страницей истории», оно часть современной журналистики, как некая квинтэссенция журналистской совести и ответственности: «Всегда бороться за прогресс и реформы, никогда не смиряться с несправедливостью и коррупцией, всегда бороться с демагогией всех партий, никогда не принадлежать ни к одной партии, всегда противостоять привилегированным классам и власть имущим, никогда не терять симпатии к бедным, всегда посвящать себя борьбе за процветание общества, никогда не довольствоваться сделанным, всегда быть независимым, никогда не бояться атаковать несправедливость, будь она результат предрассудков богатых или бедных».
Поступок – это ответственность. Не только за то, что делаешь сейчас, но и за отдаленные последствия своих действий.
Аграновских в истории журналистики два – отец нашего героя тоже был корреспондентом, и имя сына начиналось с той же буквы, что и имя отца, так что легко было перепутать. Но, конечно, слава Аграновского-младшего оказалась так велика, что Аграновский-старший остался в истории именно как «отец того самого Аграновского». Однако прежде чем мы перейдем к рассказу о поступках журналиста, нелишним будет сказать несколько слов об эпохе, которая определяла эти действия.
Это было время советской власти, строительства в СССР коммунизма, время репрессий, Великой Отечественной войны, а потом – недолгой «хрущевской оттепели» и длительного «застоя», предшествовавшего полному слому советской системы и переходу к той России, в которой ты сейчас и живешь. Аграновский родился в 1922 году, в начале войны ему было 19 лет, закончил училище штурманов, участвовал в боях, уже тогда писал в газету заметки как военный корреспондент. Но расцвет его журналистской деятельности пришелся на время оттепели и затем на время «застоя» (он скончался в 1984 году, за год до прихода к власти Горбачева и начала так называемой перестройки).
Есть такое устойчивое мнение, что журналистика в диктаторских (тоталитарных) странах (а к таковым сейчас и относят СССР) представляет собой часть общей пропагандистской машины: она верно служит диктаторам, намеренно искажая факты в их пользу. Журналист в такой системе всегда под строжайшим контролем, любые его вольности наказываются, караются, действует строжайшая цензура, отсекающая любую критику в адрес властей. Народ не может даже «пикнуть» в СМИ, только благодарить руководство страны за его «неусыпное бдение», за тот «единственно правильный курс», каким идет страна.
Так вот, поверь, никогда и нигде не получится организовать такой диктат. Если кинуть самые мощные силы на подавление свободы слова, то можно получить одно – подполье (так называлась свободная мысль, ищущая неофициальных каналов распространения, еще в XIX веке, когда главным врагом демократические силы считали царя) или андеграунд (это то же самое, если буквально перевести, но уже на такой «модный» американский лад, словечко из века двадцатого, когда для той же свободной мысли врагом оказалась советская власть). Здесь тайком печатают и распространяют ту самую критику, что запрещена в официальных СМИ.
Но еще важнее, как показывает история нашей страны, что и официальные СМИ вовсе не так уж одиозны, подчинены диктату. Советская газета – это мощный инструмент социальной жизни. Если в газетах того периода печаталось какое-то разоблачение, критика в адрес руководства предприятия, должностного лица, завода, колхоза и т. д., то меры принимались вовсе не шуточные – выступление газеты оказывалось весомее выступлений свидетелей или «защитников свыше», пытавшихся такой скандал «замять».
Конечно, сравнивать с американской системой не стоит. Когда Пулитцер громил правительство, например, за неспособность установить пьедестал для статуи Свободы, преподнесенной в дар Америке французским правительством, он занимал именно независимую позицию. Независимую от этого самого правительства – президента, его команды. В советской газете нельзя было представить себе статью, «громившую» генерального секретаря ЦК КПСС, центрального комитета коммунистической партии, который и руководил государством (должность меняла свои наименования, но суть оставалась одна и та же). Однако помимо «первых лиц» государства в стране было много чего проблемного, что нуждалось в привлечении внимания, во вторжении умного критика.
И именно этими глубокими расследованиями и славилась советская журналистика. И в очерках о талантливых тружениках, и в статьях о равнодушии или преступлениях лучшие журналисты указывали на глубочайшие социальные корни этих явлений. Их статьи переживали «однодневность» новости, становились настоящим событием, вспоминались и много лет спустя.
Именно таким гением, человеком, умевшим за простыми фактами человеческих отношений и конфликтов разглядеть знаки времени, а через них неизбежно выйти к «болезням общества», к трагедии народа, строившего «рай на земле» для всех, а построившего его только для «правящей верхушки», то есть оказавшегося в идеологическом ослеплении и даже рабстве собственных иллюзий, и был Аграновский. Вот попробуй-ка в таких условиях быть «властителем дум»! У Аграновского это вполне получалось. И это было особым искусством.
Его место в журналистике многие авторы воспоминаний называют особым – не должность, а просто «Аграновский», работа такая – быть Аграновским. Многие говорят и о том, что Аграновскому завидовали – мол, нам бы такие привилегии: когда захотел, тогда и прибыл на работу, когда захотел – ушел, никто тебя редакционными летучками-задачками не обременяет, пишешь только о том, что самому интересно.
А вот скажи, ты так хотел бы работать? Жить «в своем режиме», делать только то, что тебе интересно, да еще и получать немаленькую зарплату? Уж не это ли формула «профессионального счастья»?
Честно говоря, удивительно, что Аграновский добился всего этого в той самой «тоталитарной журналистике», которая как раз считается образцом «строгой службы» по всем правилам. Тут всякие «послабления» кажутся какой-то провокацией, может, журналист для «спецслужб» трудился?
Но в случае с Аграновским всё совсем не так. Он попал в самую сильную, серьезную, а во многом даже независимую газету советского времени – «Известия». И слава этой газеты как раз и определялась способностью ее коллектива быть вне узких циркуляров, а жизнь отражать так масштабно, что застарелые «болезненные точки» социализма оказывались как раз на самом острие пера. И Аграновский, оказавшийся в газете в самом начале «оттепели», когда свежий взгляд на жизнь, сбрасывание старых оков и ограничений было таким мощным, сразу ухватил принципы этого нового журнализма. Его очерки всегда отличала одна особенность – он не раскрывал «карты» до самого финала. Всегда интрига, которая держит читателя в нетерпении развязки. Казалось бы, просто рассказы о людях – но на деле получалось, что рассказы о самом читателе, о его «горизонте ожиданий», его ценностях.
Например, «антиочерк» о Германе Титове: это отчет о том, как Аграновский приехал в алтайскую деревню к родителям космонавта, как только стало известно, что именно Титов отправлен на орбиту (это тоже черта эпохи – имя космонавта держать в тайне до последнего момента, когда уже ракета успешно запущена; так делалось на случай неудачи взлета: если бы ракета, не дай Бог, взорвалась, то никто не узнал бы имена погибших, а родным «придумали бы» какой-нибудь несчастный случай на учениях, чтобы «не подрывать» веру в силу нашей «космической» продвинутости…). Как бы то ни было, Аграновский здесь – среди десятков других журналистов, буквально вырывающих друг у друга всякие «вещественные знаки»: грамоты, записки и письма, фотографии с подписями – как невидимка, «душа» происходящего, всё знает, всё понимает, всё предчувствует, единственный, кто никуда не торопится, а именно поэтому подмечает больше других.
В его очерке семья Германа Титова – просто деревенская семья, попавшая в абсолютно ненужный ей эпицентр известности. Они именно «сносят» всё происходящее, вовсе не стремясь к этой славе, не рисуясь и не позируя. Герои очерка – журналисты, исполняющие свое дело, в основном, довольно неуклюже (чего стоит история с «постановочной съемкой» водителя «студебеккера», заехавшего к Титовым поклониться родителям героя-космонавта!). «Остранение» – есть такой термин в литературоведении – то есть поиск точек зрения, откуда всё происходящее кажется странным, выбитым из обычной колеи, – важнейший прием очерка. Аграновский уводит читателя от «накатанной дорожки» такого рассказа (повествования о космонавте), тут ему всё и так кажется кристально ясным. А вот неожиданная интрига истории разворачивается в совершенно иной плоскости.
Аграновский встречается с человеком, когда-то стремившимся разгромить коммуну «Майское утро», организатор-энтузиаст которой, А. М. Топоров, устраивал с крестьянами постоянные читки художественной литературы. Отец Аграновского когда-то восторженно рассказал об этой коммуне, и этот рассказ в газете спас Топорова от репрессий. И вот теперь перед Аграновским-младшим стоит доносчик, тот самый человек, что мечтал погубить Топорова. На фамилию журналиста он реагирует как на «того самого» (путая сына с отцом), вновь говорит о вредности статьи, хотя ничего не может сказать журналисту в ответ на просьбу привести факты «антисоветчины» Топорова. И Аграновский-младший, объяснив доносчику, что он лишь сын «вредного журналиста», признается: «Я написал бы то же. Слово в слово». А где же Герман Титов, поинтересуешься ты. А вот смотри: «Почему торопился я? Потому что глухая алтайская деревушка, где побывал когда-то мой отец, и стала большим селом, в котором я был накануне. Потому что при мне родители космонавта рассказывали журналистам о Топорове: он учил Титовых, вывел Титовых в люди. Я понимал, что завтра же это всё появится в газетах, и тогда вряд ли человек, сидящий передо мной, захочет быть откровенным». Вот здесь журналист торопился. Ему надо было бесстрашно встретиться лицом к лицу с человеком, который главным своим делом считал разгон коммуны «Майское утро» (Топорову пришлось перебраться с Алтая на Урал, но и там «дураков», как энергично выражается Аграновский, хватало). И получить его откровенный ответ. Здесь встреча и интервью (точнее, конечно, беседа) продуманы, как шахматная партия. И Герман Титов – ученик своего учителя А. М. Топорова, это и есть его (и старших Титовых) главная характеристика.
Так журналист выходит из «тупика» редакционной задачи – какой смысл собирать материал о космонавте, прославившемся исключительно тем, что ему доверили пилотировать орбитальный корабль? Сквозь весь очерк как раз и просвечивает глубокое понимание «раздутости» темы, ее вторичности. Важнее использовать этот повод для серьезного взгляда на природу человеческих отношений, на те мотивы, что людьми руководят. В очерке появляется совершенно «остраненный» конфликт безымянного героя интервью (доносчика) и А. М. Топорова – которому автор очерка глубоко симпатизирует. Это авторское отношение (предвзятость!) обосновывается уверенностью в правоте отца, вставшего на защиту сельского учителя, а также и плохо скрытой ненавистью к человеку, ставившему целью своей жизни «выискивать врагов народа». А космические достижения страны торжествующе поставлены в один ряд заслуг таких вот простых сельских учителей, у которых вся деревня с упоением читает Гейне и Ибсена.
И вот тут становится понятно, почему очерк назван «Как я был первым». Дело не в том, что Аграновский первым написал о Титове (ироничны его рассуждения о скорости приезда журналистов в дом Титовых – Дальний Восток и Москва оказываются здесь быстрее, чем районные журналисты). Он даже сам подчеркивает – я не торопился, в «Известиях» большой материал уже был сверстан. Но успеть узнать у Титовых их отношение к Топорову, добиться, чтобы они рассказали об этом при двух десятках журналистов, а потом нестись из деревушки в большой город, чтобы встретиться (врасплох!) с губителем Топорова, ни раньше и ни позже, за день до всесоюзной славы сельского учителя, только для того, чтобы услышать откровенный рассказ доносчика, и показать ему свое отношение – то же самое, что было у отца к нему, что было у самого А. М. Топорова. Вот здесь журналист был первым. И это и есть главное журналистское качество – не столько быть первым на месте происшествия, сколько быть первым в выяснении
Вот какой урок мы можем извлечь из этого рассказа: журналист должен быть чутким к социальному пульсу, к состоянию общества вообще. Чутким и проницательным.
Единственный случай за всю историю присуждения Пулитцеровской премии, обычно достающейся за смелые политические расследования, организованные журналистами: премия вручена обозревателю моды Робин Гивэн (2006 год). Сам по себе случай исключительный – и полезный для анализа.
Сначала отступление от рассказа о талантливой журналистке. Никогда мир моды не считался темой, достойной «мирового признания», несмотря на огромный интерес к показам мод, значению красоты и стиля в нашей жизни. Надеюсь, нетрудно догадаться, почему – внешний вид человека, как Пушкин говорил в «Евгении Онегине», «думать о красе ногтей», – всё это как-то «мелко», когда в мире столько бед, столько застарелых социальных болезней. Тот же Пушкин считал, что эти самые «думы о ногтях» не мешают быть «дельным человеком», но сам факт, что он об этом пишет, уже показывает полемичность такого высказывания – Пушкин будто спорит, может, с общественным мнением, а может, и с самим собой.
Несомненно, индустрия моды представляет собой целый мир, где вращаются звезды первой величины. Специальный раздел журналистики – так называемая бьюти-журналистика – это школа, где будущих авторов учат писать о красоте, моде и связанных темах. Что тут говорить – подойди к любому киоску газет и приглядись: чуть не треть витрины занимают журналы о моде, красоте, а также тесно связанные с этими темами «дамские журналы», «журналы для мужчин», так называемый life-style. Представляешь, какие армии людей работают, чтобы выходил номер за номером, на двухстах, трехстах полосах, с массой иллюстраций, текста? Поистине индустрия!
Но речь не об этом. Есть ведь еще и издания универсального содержания, выходящие каждый день, газеты. Неважно, электронный у них вид или бумажный, их главная направленность – отражение картины дня (а уж если говорить точно, так ее формирование, поскольку журналисты и редакторы газет решают, какие факты, события представить на страницах издания, как их позиционировать – мы уже об этом говорили).
Так вот, и в такой «универсальной» по содержанию газете есть, конечно, место моде, почему бы и нет? Но – в отличие от издания, специально посвященного моде, – здесь это лишь одна из рубрик. И вот тут и создается отличное поле для реализации бьюти-журналиста, работающего в «общественно-политическом», как сказали бы мы на отечественный лад, издании.
В чем разница? В степени обобщения. В специальном журнале, посвященном моде, ценятся детали, нюансы, там целая статья может быть посвящена какому-то модному тренду, его истории, его состоянию. А в рубрике, где у журналиста места не так много, должен быть анализ – в нашем случае, анализ моды и ее проявлений с точки зрения общественного развития.
Как это может быть? Робин Гивэн стала первым автором, чьи усилия на этом поприще были замечены мировой общественностью.
И вот теперь история ее успеха.
Под прицел попала внешность политиков, первых лиц государства. И не столько внешность (тут уж как Бог дал), сколько их выбор – «что надеть». Эта проблема, честно говоря, каждое утро занимает, наверное, ум 90 % тех, кто собирается на работу, но для Робин Гивэн значимым становится результат – что всё же выбрали политики в качестве своей «визитки» в том или ином случае.
Статьи Робин Гивэн при этом вовсе не являются каким-то смакованием деталей, указанием на нюансы или информацией о том, что и сколько стоит, либо «идет» или «не идет» это герою. Нет. Она анализирует внешний вид первых лиц с точки зрения той высокой ответственности, что лежит на их плечах, – представлять огромную нацию в глазах всего мира.
Однажды заняв такую точку зрения, Робин Гивэн моментально стала знаменитой. Всегда тактичная по отношению к внешним данным людей, она беспощадна при «разборе полетов»: зачем к тому или иному случаю выбран тот или иной наряд. Фактически журналистика моды превращается под ее пером в журналистику культуры – в самом важном, главном смысле слова «культура» – как уровне человечности в обществе.
Приведем конкретные примеры журналистских подвигов Гивэн.
В январе 2005 года Польская Республика пригласила первых лиц государств на церемонию в честь 60-летия освобождения нацистского лагеря смерти, Аушвица (Освенцима). Америку представлял вице-президент Дик Чейни. Именно его внешний вид на церемонии и стал объектом критики Робин в «Вашингтон Пост», где она тогда работала. Колонка обозревателя моды представляла собой резкий текст под, казалось бы, совершенно стандартной фотографией: группа лиц, одетых в зимнюю одежду и наблюдающих церемонию. На фото, правда, особенно выделяется пожилой человек в серо-зеленой «аляске», как назвали бы такую куртку в России. Он заметен не только потому, что сидит в первом ряду, но именно потому, что все остальные участники одеты в черное (как и подобает такому трагически-печальному поводу собрания).
Что такое концентрационный лагерь – «конвейер смерти» – ты, конечно, знаешь. Сколько людей было сожжено в печах Освенцима, страшно даже представить. Многие, кто едут туда, чтобы почтить память погибших, говорят о том, что в воздухе и сегодня ощущается этот страшный жирный пепел – запах смерти. Робин Гивэн в своем комментарии не отклоняется от темы – одежды, выбранной первыми лицами для этой церемонии. Она начинает свою статью с того, что указывает на вид президента России Владимира Путина – строгое черное пальто, шляпа, темные ботинки в соответствии с дресс-кодом.
Но Дик Чейни, по ее словам, одет так, будто «собрался играть в снежки». Спортивные «дутые» сапоги, лыжная шапочка и «аляска» поражают Робин настолько, что она пишет: «Вице-президенту, наверное, было тепло во время церемонии. Но вид его говорил о том, что о своем собственном комфорте он думал больше, чем о поводе этой церемонии». Ее заключение звучит как гражданское обвинение: «Чейни представлял американский народ на этой церемонии. Я не хочу, чтобы меня представлял некто, понимаете ли, в зеленой „аляске“ для зимних игрищ».
Так мода становится знаком общего отношения к событию. Если в России может случиться, что «светская красавица» Ксения Собчак укажет в своем блоге на сумку, с которой чиновница появляется на публике, и коварно сообщит, что цена такой сумки 14 тысяч евро, то в Америке это уже пройденный этап. Журналист – специалист в сфере бьюти-журналистики – оказывается настоящим «воспитателем» первых лиц. При всем своем уважении к Мишель Обаме («первой леди» Америки, добавим – первой «черной» леди в истории страны; у Робин даже есть книга, посвященная первому году Мишель Обамы в таком трудном статусе) Гивэн не может удержаться от резкого выпада, когда появляются репортажи о прибытии семьи президента на отдых в Гранд-Каньон. Жена Обамы выходит с трапа самолета в совершенно «затрапезных» шортах и футболке, не отличимая от толп туристов. Робин пишет, что, несомненно, в этом есть некий вызов – показать всем, что «статус» не мешает Мишель быть «как все», смешиваться с толпой. Но есть и ограничение такого стремления. Первая леди обязана выглядеть более сдержанно и официально даже во время таких событий, поскольку она всегда – часть церемониала, включена в него. Вытянувшиеся у трапа самолета военные в парадной форме оказываются весьма невыгодным фоном для «простушки» в шортах, диссонанс слишком велик. И Робин на этот диссонанс указывает. Не всегда даже самые благие намерения выглядеть демократично уместны.
Когда Кондолиза Райс выбрала для своего выхода на встречу с войсками авиации в Висбадене высокие черные сапоги на каблуке, черный длинный пиджак с блестящими пуговицами, то сразу попала под прицел критики Робин (это тоже 2005 год). С точки зрения журналиста, госсекретарь промахнулась – желая выглядеть женственно и властно, она выглядела с «претензией» на привлекательность, и не более того. Робин Гивэн избегает прямых оценок, но читателю не трудно сквозь строки ее отчета почувствовать однозначный приговор – насмешку. Не говорит критик и о том, что костюм напоминал формой и видом нацистскую форму; вместо этого проводится сравнение с одеждой героя Киану Ривза из «Матрицы». Так создается урок «уместности» внешнего вида.
С точки зрения Гивэн, женщина-политик, созерцая себя в зеркале перед выходом на публику, может задать сама себе множество вопросов: «Уместно ли я одета?», «Выгляжу ли я уверенно?», «Удобно ли мне?». Но один вопрос точно должен быть под запретом: «А я привлекательна?». Политик не играет в «завлекалочки», он действует на благо большого числа людей. И «одежка» оказывается ярчайшим знаком понимания собственной миссии.
Вот такая «бьюти-журналистика». Непростая задача – оставаться критиком в сфере моды и быть одновременно критиком социума. Оказывается, вполне осуществимая. И мы подбираемся здесь к еще одной важной мысли: нет такой
Тележурналистика – особое направление. Вроде бы та же «кузи на», да не та. В МГУ даже отдельный факультет тележурналистики учредили. Когда Интернет стал синонимом электричества (то есть спрашивать сегодня: есть ли у тебя дома Интернет – уже так же смешно, как спрашивать, есть ли электричество), то много говорили о «смерти» телевидения. Но на самом деле даже история западной аудитории (где доступность и качество Интернета опережают наши показатели) показывает, что телевизор остается верным другом большей половине человечества. Но дело даже не в ТВ как таковом, а именно в новостных программах. Именно телевидению доверяет население больше всех других каналов, когда речь идет об официальной информации.
Поделиться книгой: