Помоги проекту - поделись книгой:
И тележурналистика продолжает оставаться «фавориткой» среди других «кузин». Здесь ведь еще чрезвычайно важен такой фактор, как «победа визуальности на отдельно взятой планете». Это значит, что в масштабе всего человечества наступил такой период, когда картинка оказалась важнее буквы (подписи к ней). Этакий переход в комикс-пространство. И даже не в комикс, а именно в электронные движущиеся картинки – видео. Звук здесь выступает в помощь изображению, и он может быть вообще не связан собственно со словом. Показывать стало важнее, чем рассказывать. Новости развивались в этом же направлении. И вот – можешь посмотреть программу «No comments» – только видео с места происшествия, никаких пояснений, анализа и пр.
Эта новая эпоха мгновенно придала тележурналистике невиданные темпы роста: от младенческого состояния первых десятилетий, когда журналист, собственно, оставался «писателем», автором письменного текста, почему-то озвучивающим этот текст перед камерой («говорящая голова»), журналистика телевизионная сразу перешла в совсем иное качество: теперь новости становились событием, не уступающим по замыслу, техническому исполнению, воздействию каким-нибудь художественным фильмам. (Ну, само собой, не буквально! И всё же…) Этот новый стиль требовал и нового тележурналиста.
Своеобразным эталоном нового формата и стало творчество Леонида Парфенова. До перестройки, еще в жанрах советской журналистики, Парфенов был просто «хорошим журналистом». Его работы появлялись в известнейшем тогда журнале «Огонек», в центральных газетах «Правда», «Советская культура». Для выходца из провинции (он родился в Череповце Вологодской области, в вологодские СМИ и пришел работать после журфака Ленинградского университета) это уже был значительный результат. Есть известное признание жены Парфенова, тоже профессиональной журналистки, о ее знакомстве с Парфеновым – сначала ей попалась его работа с курсов повышения квалификации работников телевидения о Борисе Гребенщикове: «Поразил потрясающий, нешаблонный стиль – легкий, веселый, раскованный, чего в советские времена практически не бывало». А потом он показывал ей Петербург: «То был Петербург Леонида Парфенова, который включал в себя и Гоголя, и Достоевского, и Пушкина, и еще многих замечательных людей, но плюс к этому были и различные кафе, и клубы, где собирались рок-музыканты, и какие-то неизвестные парки, дворики, переулки, каналы… Это был его мир, его жизнь. И он провел меня по такому, своему, Петербургу. Я была просто ошарашена. И поняла, что… влюбилась в него. Он был какой-то особенный: с одной стороны, очень естественный в общении, с другой – ироничный, с европейским изыском, в общем, совершенно несоветский человек…»
Это замечательное признание помогает понять главное качество Парфенова – свободу от условностей и штампов. Знаменитому французскому поэту Шарлю Бодлеру принадлежит чудесное высказывание: «Гений – это создатель стереотипа». Вот только вдумайся в эти слова. Гений – это тот, кто создал что-то совершенно новое, и оно стало стереотипом, общим местом, частью жизни, без которой эта жизнь уже не мыслится. Когда-то Карамзин придумал русское совершенно слово «промышленность», казавшееся современникам диким. Но ведь теперь нам и в голову не приходит, что это было авторское изобретение! (Кстати, и «влюбленность» Карамзин придумал – для обогащения русского языка. Слово «влюбиться» было, а слова «влюбленность» – как обозначения состояния – не было).
Так вот, Парфенов ни один стереотип принимать не собирался, а зато создал новый, очень свежий тип журнализма, который моментально увлек других, превратился в настоящий «dolce stil nuovo» – «новый сладостный стиль» (так называлась поэтическая школа в Италии эпохи раннего Возрождения – свежее, яркое явление в тогдашней литературе).
Особенности этого нового стиля в тележурналистике так запросто и не опишешь.
Телевидение в его «послужном списке» появилось еще в советское время – Парфенов стал спецкором программы «Мир и молодежь» Гостелерадио СССР. Но настоящая слава к нему пришла уже после слома советской системы, когда он начал цикл передач «Намедни». Что он сделал в первую очередь, так отбросил прочь, как старую упаковку, жесткий принцип советских новостных программ (он держался и на радио, и на телевидении) – «политика – экономика – культура – спорт – погода». Теперь программа просто была настоящим фейерверком новостей, и единственным композиционным стержнем был интерес, то есть поддержка интереса аудитории. «Не оторваться» – вот это было главной наградой каждой программы. Ее смотрели «на одном дыхании».
Позднее в одном из интервью Парфенов упомянул один из терминов западной журналистики – инфотеймент, слово-«бумажник»: «информация» + «развлечение». Однако очень часто эту самую вторую часть слова понимают неправильно – как именно «приправу» к новости, что-то такое пикантное, развязное, забавное, с чем новость и будет «съедена» аудиторией. Но у Парфенова в его новом подходе работали совершенно иные принципы. «Развлечение» было эквивалентом сильного воздействия на аудиторию, которое заставляло людей смотреть программу не отрываясь, боясь пропустить кадр, фразу, эпизод очередного ролика.
В основе этого подхода лежали три главных принципа, которые ты можешь учесть в своих журналистских опытах уже сегодня. Первое – интерес поддерживался за счет подачи новых, неслыханных фактов. Ты скажешь – что ж, простое информирование. Это верно. Но в то же время это был настоящий информационный штурм – факты выплескивались на аудиторию, и азарт самого говорящего передавался и слушателям. Второе – это детективность. Здесь уже интерес поддерживается за счет того, что журналист ведет за собой зрителя по дороге собственных открытий. Он, журналист, конечно, уже знает, что ждет в «конце тоннеля». Но идет он по тоннелю в той же тьме, что и зритель, – заново переживая
Профессиональное досье Парфенова переполнено успешными проектами. То главный редактор «Русского Newsweek’a», то автор документальных фильмов о писателях-классиках, а то и об Урале, – он всегда оставался самим собой. Но само российское телевидение оказалось для него при этом, скорее, «средой сопротивления»: на вручении ему премии имени Влада Листьева в 2010 году он с горечью заметил, что такое телевидение научилось хорошо развлекать и веселить, но назвать его гражданским не представляется возможным. Парфенов добавил, что бороться он не будет, – он просто хочет назвать вещи своими именами. Он читал свою речь по бумажке, и черная бабочка на его белой рубашке была как-то беспомощно перекошена, будто он начал снимать ее, но не успел – вызвали на сцену. Такой же странной была и речь тележурналиста, признающего, что в России нет и не может быть даже намека на живое свободное слово.
Но на самом деле его фильмы – на любую тему, пусть даже очень и очень далекую от политики – таким словом всегда и являются. Еще одна интересная черта его творчества – неистощимость всё новых удивительных комбинаций, например, игрового и неигрового кино, высокотехнологичных спецэффектов и «любительской съемки»; а главное – Парфенов умеет обходиться без «самоцитирования», не повторяется. Вроде бы, так же захватывающе, как всегда, но нет, как-то по-другому…
В этом и заключается его поступок – искать новое, не ради самой новизны, а ради своих зрителей, читателей, слушателей. Не случайно свою речь на вручении телевизионной премии Листьева Парфенов заключил словами, связанными с жестоким заказным избиением политического журналиста Олега Кашина: «Куда страшнее, что большая часть населения уже и не нуждается в журналистике. Когда недоумевают: ну, побили, подумаешь! мало ли кого у нас бьют, а чего из-за репортера-то такой сыр-бор? – миллионы людей не понимают, что на профессиональный риск журналист идет ради своей аудитории. Журналиста бьют не за то, что он написал, сказал или снял. А за то, что это прочитали, услышали или увидели».
В той же самой речи на вручении премии Леонид Парфенов назвал Кашина «лицом российской журналистики». Если учесть, что Кашину было всего 30 лет, когда он стал настоящим национальным героем, то перед нами действительно уникальный случай, который требует непредвзятой оценки. Сначала история журналистской карьеры Олега Кашина. Он не учился ни на каком журфаке, а получил высшее образование по экзотической специальности «судовождение на морских путях». В родном городе, Калининграде, начал работать в газете («Комсомольская правда в Калининграде») – это оказалось ближе, чем рыбопромысловый флот. Уже в 2003 году (ему было 23 года) он перебирается в Москву, где работает в «Коммерсанте», «Известиях», «Эксперте», в таблоидах, и вновь в «Коммерсанте».
Славу Олегу Кашину принесли острые политические темы, за которые он брался. Нет сомнений, что журналист продолжал ту ветвь расследовательской журналистики, по которой шли Щекочихин и Политковская – жертвы заказных убийств, журналисты, не собиравшиеся «плясать под дудку» стоящих у власти лиц. Кашин обладает жестким и даже жестоким стилем – он не стесняется в выражениях, комментируя те или иные несправедливые действия властных структур. Но в журналистском материале всегда есть четкие ограничения, ты там не свободен «говорить что угодно», поскольку всегда выступаешь частью редакции, коллективной политики, общих принципов, которые ты обязан разделять даже в случае внутреннего несогласия. Зато блог дает журналисту полную свободу действий.
И здесь, конечно, об этом следует сказать особо. Блогерство в России стало именно площадкой свободы. Там, на просторах Рунета, появлялись самые сильные оппозиционные высказывания, собиравшие сотни комментариев. Именно там разворачивалась организационная работа по координации действий оппозиции во время выборов 2011–2012 года. Но, возвращаясь к Кашину, следует заметить, что он использовал свой блог для беспощадной атаки на прокремлевские молодежные организации – «Наши» и «Молодая гвардия». В разговоре с Ксенией Собчак 30 июля 2012 года (опубликовано на сайте www.afsha.ru) Олег Кашин заметил: «Я стараюсь выстраивать себя как медиа-институцию. То есть важна не объективность, важно понимать, что это Кашин. Мы знаем, что Кашин дружит с Навальным, и тогда то, что он о нем пишет, нужно делить на два; но мы знаем, что Кашин не работает на Ткачева и у него нет интересов в Краснодарском крае, и тому, что он пишет из Крымска, мы будем верить – вот примерно так. Неделю назад моему ЖЖ исполнилось 10 лет, и я могу сказать, что тактика оказалась правильной – игнорируя правила, которые регулярно меняются и задаются недостойными людьми, игнорируя корпоративную этику, просто выстраивать свое имя, свой бренд. Я знаю много людей, которые читают мои заметки, не обращая внимания на то, где они напечатаны. Она моя заметка, заметка Кашина, и я отвечаю за свое имя. Я люблю “Коммерсант” и лоялен к нему, но когда мне говорят, мол, а вы не пишете про Pussy Riot, я этот упрек не воспринимаю на свой счет, потому что я, Кашин, пишу про Pussy Riot – и в твиттере, и на сайте “Коммерсанта”, и в радио-колонке. Я люблю, скажем, Эдуарда Лимонова, условный “Коммерсант” не любит Лимонова, о’кей – про Лимонова я напишу в твиттере».
Такая позиция Кашина – отражение его собственной активной позиции и свободы от каких бы то ни было политических ограничений. Именно поэтому он самым активным образом вмешался в так называемое «дело Химкинского леса» – когда активисты боролись против произвола властей. И именно поэтому 6 ноября 2010 года у подъезда его дома Кашина подкараулили двое наемных убийц: один намертво схватил сзади за руки (оторвал две фаланги пальцев, удерживая журналиста), а второй железным прутом нанес беззащитному человеку 56 ударов (переломаны кости, в месиво превращено лицо, сломаны челюсти, сотрясение мозга). Кашин выжил. Но это заказное избиение всколыхнуло общественность – и надо, чтобы ты тоже об этом помнил всегда: работа журналиста, пишущего на политические темы, это всегда поступок, всегда подвиг. Ведь именно СМИ оказываются той единственной «свободной трибуной», где можно произнести слова обвинения в адрес власти. А если такие слова произнесены, то нет безнаказанного произвола, приходится отчитываться, осторожничать. И это уже большой шаг вперед по созданию общества настоящей демократии.
Но, тем не менее, это и яркий урок личного мужества. Не случайно Кашин говорит в своей беседе с Ксенией Собчак о себе как о «медиаинституции» (если сказать попроще – как о журналисте-одиночке, не принадлежащем ни к какой редакции, не являющемся «представителем» какой-нибудь газеты, студии, холдинга, просто – Олег Кашин). Это стало возможным исключительно благодаря новому техническому укладу жизни современного человека – Интернету как способу получения информации и обмена ею, благодаря тому же «живому журналу», о котором упоминает журналист.
И вот – на примере личной активности и несгибаемости Кашина, который, выйдя из больницы, не только не замолчал, но перешел к более активным действиям, превышающим собственно работу только журналиста (освещающего события, не дающего сокрыть правду, караулящего власть и указывающего на ее неправые действия), начал работу по сбору настоящего, деятельного профсоюза журналистов, – на этом примере мы можем видеть, что самое высокое, что может совершить журналист, это жертвовать собой во имя гражданских идеалов.
Но это тема совершенно особая. Можно было об этом и не говорить, однако в нашей стране действительно есть настоящее противостояние журналистике такого гражданского содержания, своеобразный «запрет на профессию»: вот о погоде, о дороге, о помощи старушкам писать можно и нужно, но политических тем касаться нельзя даже близко. И поэтому – прежде чем в такую профессию входить – надо взвесить собственные силы, а сможешь ли? А выдержишь ли?
Олег Кашин – пример медийной личности, когда любое событие его жизни, любая мысль, приходящая к нему в течение дня, становятся темой его записи в блоге. Таких записей (включая twitter) у него десятки каждый день. Из них можно составить настоящий марафон противостояния, свободной мысли. Он в своих высказываниях резок, прямолинеен, ему абсолютно не нужен «внутренний цензор». Это он и называет «быть Олегом Кашиным» (а не «обозревателем газеты „Коммерсантъ“», скажем). Он, кстати, на вопрос о том, каким он видит нового лидера новой России, упомянул Ленина как «самого эффективного российского политика» и дал такую характеристику: «Я думаю, что Ленин XXI века – это популярный блогер, демократ, борец с коррупцией, добрый и хороший человек». Это определение очень показательно. Новый политик должен быть журналистом (= блогером), сторонником демократии (равные права для всех), борцом с социальными бедами и – вдруг, очень неожиданно, «по-кашински» – «добрым и хорошим человеком». Личность журналиста оказывается равна его личности вообще. Это не зависит от должности и издания. И на этом пути можно стать «волком-одиночкой», что и требует огромного гражданского мужества.
Ее имя могло бы быть известным всему СССР – это бесстрашный военный репортер, участница Второй мировой войны, а затем и войны во Вьетнаме. Но Ориана Фаллачи всегда обладала высочайшим чувством профессионального долга, и ее карьера журналиста строилась на сплошных конфликтах – в том числе и с редактором, требующим писать «прокоммунистические статьи», прославляющие тогдашнего лидера компартии Тольятти. А она отказалась (ей было всего 19 лет). Как же бы о таком журналисте узнали в Советском Союзе, где городу-новострою на Волге было присвоено имя Тольятти! Вот как Ориана рассказывает историю своего «журналистского старта»: «В семнадцать лет меня взяли репортером в одну из ежедневных флорентийских газет. А в девятнадцать лет я была уволена без предупреждения за отказ стать продажной журналисткой. Тогда от меня требовалось написать ложь о выступлении известного лидера, к которому я питала глубокую неприязнь (лидер тогдашней Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти). Кстати сказать, статью мне предлагали не подписывать. Я ответила, что неправду писать я не буду. Главный редактор, жирный и чванливый, из партии демократических христиан, орал мне, что журналист – это писака, который обязан писать то, за что ему платят. “Нельзя плевать в тарелку, из которой ешь”. В бешенстве и негодовании я ответила, что такую тарелку он может оставить себе и что я лучше умру от голода, чем стану таким писакой. Он немедленно уволил меня. По этой причине, оставшись без зарплаты, я не могла платить за университет и так и не получила медицинский диплом».
Такая заказная статья на журналистском профессиональном жаргоне называется «джинса» (и иногда проще – «заказуха»). Писание таких статей всегда выгодно – это дополнительные деньги, иногда немаленькие, «другие гонорары», чем обычно. Но «нравственная цена» такой публикации! У «джинсы» длинная история, это отнюдь не новое явление. Но – как бы то ни было – Ориана Фаллачи с негодованием отвергла «гнусное предложение» и предпочла остаться без средств к существованию.
Однако это нисколько не уменьшило ее журналистского призвания. Она не получила медицинского диплома, но, скорее всего, и получив его, вряд ли стала бы врачом. Ориана была борцом – всю жизнь.
Во время бомбежки союзниками Флоренции в 1943 году она пряталась в огромной церкви вместе с отцом. Ей, четырнадцатилетней, было страшно, и она заплакала. Отец ударил ее по лицу и сказал: «Не смей плакать никогда. Ты не маленькая девочка». И с той поры больше она не проронила ни слезинки: «Слезы ушли внутрь». Всё, что писала Ориана, всегда было частью этих внутренних слез, пропитано ими. И поэтому равнодушных читателей у нее не было – ее или люто ненавидели, или до слез восторга обожали.
Она прошла военным корреспондентом вьетнамскую войну, брала интервью у лидера вьетнамцев, участвовала в бою под Дак-то. Потом была и Индо-Пакистанская война, а потом кровавые события в Мехико 1968 года. Там ее трижды ранили, сбросили с лестницы вниз, спасатели были уверены, что она мертва, и очнулась она в морге среди гор трупов. Фаллачи была там, где кипела ненависть и вражда, шли бои и столкновения. Может быть, так изживала она свои «внутренние слезы».
Но наибольшую ненависть к себе вызвала она своим неприятием европейского исламизма, мусульманского экстремизма. Это трудная тема, и, конечно, важно знать и тебе, что журналист обязан быть осторожным в любых высказываниях, касающихся религиозных убеждений людей. В этом смысле слава Фаллачи была именно скандальной.
Она добилась встречи с аятоллой Хомейни, исламским лидером. Ей разрешили брать у него интервью только в одном случае – если она будет в чадре. Вопросы Орианы были резкими, даже вызывающими: она спрашивала о фашизме в Иране, о казнях семьи шаха, о расстрелах, наконец, почему лидер страны допускает такую дискриминацию женщин – им нельзя учиться в университетах, купаться в бассейнах, ходить в театры и так далее? Посреди интервью она спросила и о чадре – этой унизительной одежде, которая как бы «стирает» женщину из жизни. Хомейни возразил – это традиции именно нашего народа, и если тебе не нравится, ты можешь снять паранджу. Ориана поблагодарила его и немедленно сбросила чадру (назвав ее средневековой глупой тряпкой) с лица и головы, чем шокировала всех окружающих. Интервью превратилось в настоящее событие. Трижды во время интервью Хомейни требовал прекратить «допрос»: «Хватит! Уходите!», но Ориана спросила всё, что сочла нужным. По остроте этого интервью было ясно, что корреспондент пришел не как почтительный свидетель мнения великого человека, а как совесть планеты, не меньше, и это не «красное словцо». Фаллачи ставила свои вопросы как обвинение, а темой их было в целом отношение Востока к Западу – ненависть, неприятие, «вырвать на корню» любое проявление западной свободы мышления, образа жизни.
Ориана Фаллачи последовательно доказывала в своих статьях и книгах, что ислам является идеологической основой экстремизма. И снова следует здесь остановиться. Это был, несомненно, поступок. Но как тонка здесь грань, готовность поставить «на одну доску» людей, искренне исповедующих эту религию, и людей, использующих ее особенности для разжигания войн.
Огромным потрясением для Фаллачи стала атака на башни-близнецы Всемирного торгового центра. Она тогда жила в Нью-Йорке, и стала свидетелем этого нападения. Она видела, как выбрасывались люди из окон восьмидесятых и сотых этажей, как рухнули оба здания. Тогда она написала огромную статью, полную боли и отчаяния: «Теперь, зная, что в этих башнях работало почти пятьдесят тысяч людей, я не могла – у меня не хватало духа – подсчитать количество жертв. Первые сводки говорили о пяти или шести тысячах пропавших. Одно дело “пропавшие”, другое дело “погибшие”. Во Вьетнаме мы всегда отличали пропавших от погибших. Не все пропавшие погибали… Но тут, я думаю, точного числа мы никогда не узнаем. Как посчитать? По тем кусочкам, что были найдены среди обломков? То нос, то палец? И всюду коричневая липучка, вроде кофейной гущи, но в действительности – органическая масса: остатки тел, распавшихся в долю секунды, сгоревших».
Особенно журналистка была потрясена реакцией на это событие – не только в арабской, мусульманской части мира, но и в Европе: «Так американцам и надо». Гневное послание соотечественникам разрослось в книгу «Ярость и гордость», жанр которой Ориана обозначила как «проповедь». В этой книге Фаллачи приводила десятки примеров, подтверждающих пагубность распространения исламского экстремизма. Она знала, что на нее – как всегда – будет обрушено обвинение в расизме. И всё же громила Восток со всем жаром настоящего воина.
Сама журналистка пишет в этой книге, что видела слишком много ужасов, таких, о которых она даже не писала в своих репортажах, потому что наступает ведь, наконец, усталость от пережитого, когда не хочется ко всему этому возвращаться. Жестокие казни, зверские пытки, нечеловеческие унижения, интервью с тиранами и убийцами, с жертвами и их палачами; прямолинейные, резкие, провоцирующие вопросы. Это действительно была сама совесть, у которой слезы кипели внутри.
Но как же тягостно думать о том, что, кидая такие обвинения в адрес целой конфессии, Ориана не различает правых и виноватых, всех клеймит одинаково гневно! От ее книги остается ощущение фанатичной ненависти, яростного призыва опомниться и остановить присутствие ислама в европейском пространстве. И это невозможно принять однозначно, без оговорок, как того требует бескомпромиссный автор! Но это настоящая публицистика, цепляющая читателя, раздирающая его спокойствие.
Ориана Фаллачи знала, что у нее рак легких, и не собиралась никак лечиться – жила последние годы со смертным приговором врачей, торопилась завершить свои книги, сказать то, что не получалось высказать раньше. Вся ее жизнь была поступком – репортер «горячих точек» планеты, аналитик, неистовый борец со всяким экстремизмом, человек, понимавший слово «патриотизм» как «борьба», «совесть», а не как слащавый лозунг, – такова Ориана.
Французский журналист, много лет был обозревателем в газете «Ле Монд», а сейчас работает на французском радио. Это легендарный аналитик Франции, один из лучших ее журналистов. Его деятельность – пример поступка в сфере интеллектуальной. Это не значит, что Бернар Гетта не выходит из своего рабочего кабинета, а все его статьи – результат исключительно отвлеченной аналитики. Он много ездит по разным странам, стремится оказаться в нужное время в нужном месте, он мастер провокационных интервью. Один из примеров таких «провокаций» приводит Г. Ефремов, речь идет о Дне солидарности в Литве в 1988 году (слом советской системы, перестройка).
«Перед празднованием Дня независимости в Литву понаехало множество репортеров. В их числе – Бернар Гетта, корреспондент газеты „МОНД“, мой знакомый. Он попросил найти для него переводчика, хорошо знающего французский язык. Это удалось устроить. Вечер 14-го и весь день 15 февраля мы провели вместе. Радушный и целеустремленный Бернар буквально впивался в каждого собеседника, добывая из него не какие-то мелочные подробности, но ту суть, которой обладал и дорожил очередной интервьюируемый и которую вовсе не желал раскрывать. Мне врезался в память разговор с Озоласом на втором этаже издательства „Минтис“. Беседа текла вполне мирно, Бернар довольно лениво записывал в блокнот какие-то фамилии, даты, суждения. И вдруг он спросил:
– Вы член коммунистической партии?
– Да, – ответил Озолас.
– Я мог бы догадаться, – рассмеялся Бернар, – вряд ли беспартийному в старые времена доверили бы такой кабинет… Могу я узнать, зачем вы вступили в партию, если отбросить естественные причины – честолюбие и т. д.?
– Не знаю, насколько хорошо вы себе представляете положение интеллигента в старые времена. Не было иного пути реализовать свои гражданские потенции.
– Но почему вы сейчас состоите в партии, с которой вас как философа, насколько я представляю, не связывает ничего?
– Партия в настоящее время сохраняет определенную структурную жесткость. Нет иного политического механизма, способного принять на себя всю тяжесть государственной машины…
– Как, а „Саюдис“?
– „Саюдис“ – это партия партий. В идеале это зародыш всей политической жизни будущей Литвы. На его основе будут созданы, разовьются и отпочкуются отдельные политические организации. Пока же это общественный союз, весьма неоднородный и все-таки недостаточно сплоченный для неотложного решения столь ответственной исторической задачи.
– Трудно со стороны судить, но у меня, – заметил Гетта, – сложилось ощущение, что „Саюдис“ достаточно сплочен и однороден. Вообще политическая картина в Литве удивительна тем, что в ней четко и ярко прописаны центр и правая сторона, но совершенно незаметны левые силы. Однако, если я правильно понял, вы связаны с партией, идеологически абсолютно вам чуждой, по соображениям чисто прагматическим? Наступит день, когда она перестанет быть вам нужна, и вы покинете ее?..
– Не хотелось бы отвечать на вопрос, таким образом поставленный. Партия – не отечество, не мать и не жена. Вы мне как будто заранее инкриминируете некую измену, а измена с моральной точки зрения всегда позорна. Тут же дело в другом – переход из партии в партию, уход из партии – вещи допустимые и довольно частые. Пример – Черчилль. Человек меняется, меняются убеждения, меняются способы защиты этих убеждений.
– Я не состою ни в какой партии, – ответил Гетта, – но ваш подход мне кажется не совсем корректным…
Бернар по-европейски мягко завершил этот разговор».
В серии острых вопросов, адресованных собеседнику (признанному лидеру литовской перестройки), Гетта развенчивает представления о радикализме этого человека. Благодаря умным вопросам читатель понимает, что перед ним – прагматичный и даже циничный политик, а не поборник демократии. Сам создатель «Саюдиса», он отзывается о движении сдержанно, и становится ясно: компартия для него надежнее, никакой речи о принципах нет.
Внимание Бернара Гетта всегда сосредоточено на «теневых» причинах тех или иных событий. Ему важно понять, с какой целью осуществляется то или иное действие. Однако еще более важно, что он никогда не был «нейтральным» журналистом, особенно когда перешел из газеты на радио.
Это тоже очень важный момент – как журналист «репрезентует» себя самого в информационном пространстве. Гетта ведет короткую ежедневную программу (всего три минуты), в которой подытоживает события дня и фиксирует внимание на наиболее важных, с его точки зрения, вещах. Конечно, такие монологи особенно ценны постоянством – у слушателя вырабатывается привычка в одно и то же время получать информацию определенного типа. Неслучайно, когда Гетта получал Большую премию Прессы в 2011 году, то формулировка звучала так: «Его анализ изменений в мире слышали каждое утро 1,8 млн. слушателей. Он стал самым знаменитым обозревателем во Франции». Но значение имеет и манера подачи этой информации. Французские СМИ называли Гетта «неистовым воспитателем» – человеком, который не просто указывает на политические тенденции, но горячо отстаивает свою позицию.
Это, в общем-то, та самая точка перехода от «освещения событий» к «поступку», о которой мы и говорим.
Если уж говорить о настоящем патриотизме, то любой истинный журналист – патриот. Он ищет острые проблемы своей страны не для того, чтобы клеймить и осуждать, а чтобы разрешать эти проблемы. В этой конструктивности критики – важнейшая функция журналистики вообще. Вот жизнь-поступок еще одного журналиста, на этот раз регионального. Он не был военным корреспондентом, не брал интервью у папы Римского, но его место и роль в жизни большого промышленного региона неоценимы.
На Урал, в город Челябинск Михаил Фонотов приехал в ранней юности, и остался здесь навсегда. Хотя родом он с Украины, написал так много чудесных задушевных очерков, статей, книг о природе Урала, что, кажется, стал ему Урал настоящей родиной.
Здесь, конечно, есть и противоречие. Вот, например, его слова: «На свете очень много рек. Но есть речушка, на которой человек родился. На свете очень много порогов, но есть порог отчего дома. На свете очень много улиц, но есть улица, на которой человек вырос. На свете очень много городов, но есть город, знакомый до куста сирени в сквере. На свете очень много языков, но есть язык, на котором человек сказал свое первое слово. На свете очень много матерей, но есть – одна мать. На свете очень много стран, но есть страна, которая называется Родиной». Это очень трогательные слова. Но как же он сам? Почему его музой стал чужой, казалось бы, Урал?
Ответ найдем в творчестве журналиста. Родиной становится то место, где душа действительно встречается с природой. У Георгия Гачева, известного философа, даже слово специальное было придумано, немного причудливое, но точное – «Природина». Это природа родины, родная природа, когда непонятно, что тут важнее, что исток, а что следствие. Фонотов-журналист пишет именно о таких встречах. Самая сильная сторона его таланта обращена в мир природы, где человек – органичная часть, а не враг, завоеватель, «топтатель» и «попиратель». По самим названиям его книг и статей можно путешествовать по Уральскому краю. Социальный мир, полный противоречий, зла, борьбы, конечно, тоже стороной не может быть обойден. Но он появляется в статьях Михаила Фонотова именно как некий обобщенный «образ зла», всего того, что оторвано от истоков, от родных рек, озер, лесов, полей.
Сам Михаил себя называет просветителем – узнать как можно больше и рассказать другим. Говорит ли он об архитектуре – рядом со сложными терминами будет простое понятное объяснение: «Ордер – это что? Это колонна, точнее, две колонны, а на них – архитрав, фриз и карниз. Если упростить, две стойки и балка на них» («Зодчество, ваше высочество»). Но не просто рассказать, как всё «устроено». А показать, что архитектура, например, сродни устройству природы: только если архитектору удастся достичь такой же гармонии, как «великому архитектору вселенной», облик города будет действительно прекрасным.
И вот, если вглядываться пристально в творчество Михаила Фонотова, понимаешь, что и когда говорит об архитектуре города, думает он только о природе: «Оказывается, лента асфальта не ровная, она, оказывается, – волнистая. Конечно, градостроители какие-то неровности сгладили, как могли, выпрямили, и тем не менее, если приглядеться, легко определить, где был дол, где был склон, где выгнулась горушка… Там, где сильная вогнутость, – что? Речка или ручеек. Которые исчезли, будто их никогда и не было»
И вот – это-то и есть самое важное – Фонотов показывает, как возможным становится формировать собственный ни с кем несравнимый стиль – надо иметь убежденность и желание свои убеждения донести до других.
Даже когда речь в его работах идет о людях, ему интереснее то, что было давно, что было в прошлом. Обычно люди появляются там, где речь идет о природе, о пространствах, проникнутых ее духом, ее историей. Но и где история большой страны – тоже. И везде мы угадываем его бесподобную манеру «простого ответа» – самый бесхитростный рассказ оказывается увлекательнее сложных «наворочанных» размышлений. Вот так – шаг за шагом – Фонотов может просвещать сам, а может помочь своим собеседникам стать такими просветителями. Никаких назиданий, никаких «важных выводов». Только внутренний строгий стержень – который похож на чеховскую «струну» – если она лопнет, то весь миропорядок полетит черт знает куда.
Смотри, как построено интервью с одним из первых «атомщиков» в стране:
«А теперь послушаем самого Лазаря Андреевича Михайлова.
– Лазарь Андреевич, поговорим о бомбе. Итак, вы принимали участие в ее создании?
– Да.
– Какое?
– Прямое.
– А все-таки?
– В качестве ответственного специалиста.
– Но это, простите, общие слова. А конкретно?
– Я работал по заданию академика Ю. Б. Харитона. Занимался урановыми проблемами…
– Начнем с начала. Как вы причастились к урану?
– Я работал на ЧТЗ. Работником был не совсем ординарным. Наверное, меня заметили главный инженер и директор завода. По их поручениям я выполнял разные работы, далекие от моей специальности.
– Это как?
– Приведу такой пример. Заводу нужен был генератор, который дал бы трехфазный ток на сборку танков, для инструментов. Вызывает меня главный инженер С. Н. Махонин: “Вы сможете спроектировать и изготовить генератор у нас в электроремонтном цехе в течение месяца?” На всякий случай я отвечаю ему: “Дайте подумать два дня”.
Я знал, что такой генератор на заводе нельзя было изготовить в принципе. Но, уже выходя из кабинета, я начал искать варианты. И кое-что придумал. Тут же пошел на склад. Там отыскал два асинхронных генератора. Выписал их. В тот же день перевез в электроремонтный цех. За ночь два генератора собрал в один, связал. На следующий день агрегат перевезли на место. Опробовали. Всё нормально. Осталось выполнить разводящую сеть, и установка готова к работе.
Еще через день инструменты на сборке подключили к сети. Опробовали. Всё нормально. Звоню Махонину: приходите посмотреть генератор. Он не понял. Даже рассердился: у меня нет времени что-то там смотреть. Потом все-таки пришел. Посмотрел. Помолчал. Только и сказал: “Как нашли решение?” Я показал пальцем на свою голову.
– А причем тут атомная бомба?
– До бомбы надо дойти. В начале войны на заводе случилась острая ситуация – только что внедрили закалку деталей токами высокой частоты, а дело не пошло, идет сплошной брак, завод лихорадит. Вдруг вызывает меня директор Зальцман. Впервые. Иду. Зальцман мне говорит: “Мы хотим назначить вас начальником цеха токов высокой частоты”. Я ему возражаю: “Я инженер-электрик, это не мое дело”. А он мне свое: “Мы на вас полагаемся”.
Пришлось мне спешно осваивать новую науку. Освоил. Нашел ошибку. Брак был устранен. Дело пошло.
– И что потом?
– Потом опять вызывает меня директор и говорит: “Надо заняться новой техникой”. Новой техникой? Оказывается, Зальцман имел в виду что-то вроде локатора. Локатор на танк? Не знаю. Меня отправили в Москву, там я занимался этой проблемой, совершенно для меня новой. Но тут возникли другие обстоятельства. Опять сижу я в кабинете у директора. Он вытаскивает книгу и говорит: “Надо заняться этим делом”. Смотрю: автор – инженер Гровс. Про атомную бомбу. Секретное издание. Но какое отношение к атомной бомбе имею я? Нет, я не могу. Директор меня “успокоил”: прежде, чем отказываться, надо войти в курс дела.
– Это какой год?
– 1945-й. Или 1946-й. На Японию бомба уже была сброшена. Опять отправили меня в Москву, в публичную библиотеку, в спецзал. Сидел я там с утра до ночи. Мне помогло то, что я знал два языка, немецкий и английский.
– Два языка? А где изучили?
– Немецкий изучил в институте, а английский – уже на заводе. Самоучкой. На каких-то курсах. Искал людей, владеющих языком. Это отдельная история. Словом, месяц сидел я в библиотеке. Конспектировал. Переводил. Из иностранцев там были Харкинс, Вейсскопф, еще кто-то. Из наших ученых – Тамм, Курчатов. Много думал. Я сразу понял, что сам секрет мне в библиотеке не вычитать. До него надо доходить самому. И я после долгих утомительных размышлений вник в суть дела.
Поделиться книгой: