Спасите наши души

Если человек всю неделю работал на заводе, вече­ром катался на речном трамвае, потом бесконечный проспект пешком прошагал, отказался от ужина, а теперь лежит, глядит в потолок, по которому скользят отсветы автомобильных фар, и не может уснуть, — это, наверное, и есть та самая бессонница, о которой Ася до сих пор только в книгах читала.

Обычно только уйдет к себе за ширму, разденется голову положит на подушку — пусть на кухне громко говорит радио, пусть за стеной у соседей поет и бормочет телевизор, пусть отец обсуждает с матерью последние известия, пусть Андрей громыхает чем хочет — она засыпает сразу.

А сегодня никак не уснуть! Уже и машин на улице почти не слышно, уже и фонари погасли, уже и двор­ники зашаркали метлами, уже и светло стало, а она все не спит. Вчерашний день плывет и плывет у нее перед глазами... Ася не знает, то ли он ей снится, то ли она о нем думает. Но только чуть задремлет — и просыпается снова. Сердце стучит где-то в самом горле: вчера случилась беда. Нужно что-то делать, куда-то бежать, нужно спасать!  Кого? Павла спа­сать, себя спасать. Свою любовь спасать!

А может, он все про себя выдумал? Пошутил? За­чем? Просто так.

Нет, не выдумал. Правду сказал. Это ужасно. Что же с ними будет теперь? Ничего теперь с ними не бу­дет. Но разве так можно? Разве так бывает: вчера радовалась, что увидит Павла, сердилась на него, что в пятницу с ней в кино не захотел идти, ревновала, к кому — неизвестно, а с сегодняшнего дня будет жить, словно ничего этого не было!

Узнала правду и разлюбила. А может, это зна­чит — не любила? У кого спросить? Кому рассказать? «Послушайте, я никогда больше не увижу одного че­ловека. Он оказался совсем не тем, за кого я его при­нимала. Но, когда я думаю, что больше его не уви­жу, у меня сжимается сердце. Я и не знала раньше, что оно может так сжиматься. Это пройдет, или всегда будет так больно?» — «А кто этот человек? Кем он оказался? Почему вы этого не говорите, девушка?» — «Он мне очень нравится. У него лицо умное, серь­езное и такое переменчивое, что я все мысли его могу прочитать. Мне казалось, что могу. И я ему тоже нравлюсь. Он смотрит на меня так, как на меня еще никто никогда не смотрел. Но, видите ли, — вы толь­ко не удивляйтесь — он поп. Нет, пока он еще не поп, но собирается стать попом. Говорит, это его заветное намерение». Такого и сказать никому нельзя, и посо­ветоваться не с кем. И уснуть невозможно...

— Утро какое проспала! — недовольно сказал отец, когда Ася вышла на кухню, где все уже давно позавтракали.

А утро действительно было необыкновенное. Вчера еще казалось, что совсем холодно, а сегодня солнце как летом. Асфальт во дворе сразу просох и уже рас­черчен квадратами классов. На угол в первый раз в этом году выкатили бочку с квасом, и продавщица уселась рядом в сверкающем халате и новеньком кле­енчатом фартуке. И продавец воздушных шаров уже появился на своем посту. И Наташка, сестра Марины, которая учится вместе с Андреем, выскочила во двор без пальто и в белых носочках, мелькает голыми ко­ленками, всем соседским девчонкам на зависть. Ася, когда училась в школе, тоже вот так первой выска­кивала во двор по-весеннему. И вот уже Андрей, гля­нув в окошко и заметив Наташу, которая прыгает через веревочку, сказал небрежно: «Пойду пори­сую», — и кубарем скатился вниз по лестнице. Про­шел мимо Наташи, не поглядел, не поздоровался, стал рисовать кота, который разлегся на солнце. На­таша еще быстрее запрыгала, еще громче стала что-то говорить девочкам. Асе захотелось снова стать такой же, как Наташка, чтобы не было вопросов, от которых ночью бессонница, а утром тяжелая голова.

К Марине, что ли, в магазин зайти? Сказать ей всего не скажешь, но чем так сидеть, уж лучше к ней. Все-таки подруга.

Когда Ася вышла на площадку, в коридоре за­звонил телефон. Мать крикнула вдогонку:

— Тебя!

— Слушаю! — сказала Ася и задохнулась. Потом голос ее стал ровным. — А-я, это ты, Генка? Ну, здравствуй. Ты, кажется, грозился, что не будешь больше мне звонить?

— Как видишь, не сдержал слова. Делаю еще одну попытку. Учти, последнюю. Известно ли тебе, Рыжик, что в широкоэкранном днем вторая серия «Сестер»? Разведка донесла, что ты пропустила вто­рую серию и хочешь ее посмотреть.

— Откуда у тебя такие сведения?

— Главное, что они у меня есть. Сеансы — двенадцать ноль-ноль, четырнадцать ноль-ноль и так да­лее. Билеты гарантируются.

— Днем я занята, — сказала Ася, хотя ничем за­нята не была.

— Странно, — ответил Геннадий, — товарищ исто­рик по имени Вадим, по донесению той же разведки, сегодня дежурит в комсомольском штабе. Или он тебя тоже потащил на искоренение хулиганов?

Ася не стала говорить, что Вадим совершенно тут ни при чем, — Генка не поверит. Ведь он ничего не знает про Павла. И все-таки это не только смешно, но и приятно: Геннадий грозится, что никогда и никуда не будет ее приглашать, а звонит снова и вот, как сей­час, покорно говорит:

— Днем занята, тогда вечером, может, куда-ни­будь пойдем?

— А куда? — спросила Ася.

— Значит, заметано! — уже не слушая ее вопроса, крикнул Геннадий. — В восемь, у книжного. Как всегда!

Ну и нахал! Один-единственный раз Ася ходила с ним в кино, и встретились они у книжного магазина. А смеет говорить: «Как всегда!»

Но от разговора с Геннадием стало повеселее. Ася быстро сбежала по лестнице. В доме пахло по-вос­кресному: на одних площадках— кофе, на других — пирогами. За всеми дверями пело и говорило радио...

К столу, за которым работала Марина, тянулась нетерпеливая очередь. В стороне сидел Маринин лей­тенант Петя, изучая прейскурант, ждал. Марина за­писывала заказ по телефону, жестами обнадеживала очередь, что сейчас освободится, успевала улыбнуться лейтенанту, чтобы он не соскучился, и все-таки за­метила, когда вошла Ася.

— Посиди минутку, — сказала Марина Асе и тут же объяснила в трубку: — Нет, это я не вам... Шпро­ты я записала. Дальше что? Нет, крабов нету. Майо­нез... Один, два? Записано... Семга? Нет, не очень со­леная... Триста граммов? Записала. Все? Фруктов не желаете? Вино? Из сухих? Болгарское есть, очень хорошее...

Лейтенант Петя увидел Асю, с которой был зна­ком, и встал, слегка прищелкнув каблуками и при­ложив руку к фуражке. Ася показала глазами, что сядет на другой стул. Лейтенант хотел было подо­двинуть свой стул к тому, на который села Ася, но Марина, продолжая записывать заказ, нахмурилась. Лейтенант остался сидеть на своем месте.

Марина положила телефонную трубку и сказала полному мужчине в светло-песочном пальто и корич­невом берете:

— Теперь займемся с вами. Я не очень вас за­держала?..

Она приветливо улыбнулась. Берет, который толь­ко что выражал нетерпение, сказал мягким басом:

— Ничуть. Напротив. Мне только приятно.

Тут нахмурился лейтенант.

Они все время ревновали друг друга. Ася была посвящена в эти переживания. Впрочем, сегодня они казались ей пустяковыми.

Наконец Марина отпустила всю очередь и повер­нулась к лейтенанту.

— Что мы будем заказывать, товарищ офицер? — спросила она.

Это была ее постоянная шутка, и лейтенант каж­дый раз заново смущался.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала Ася. — Я для того и пришла.

— Пошел бы ты, Петя, к прилавку, где кофе про­дают. Выпил бы чашечку, — предложила Марина.— Замечательный кофе! Называется «Экспрессо». «Де­вушки с площади Испании» помнишь? Там все такой пьют.

— А что в нем хорошего? — возразил Петя. — Одна горечь.

— Нам нужно поговорить с Асей. Конфиденциаль­но, — сказала Марина.

— Пожалуйста, — ответил Петя и остался сидеть на месте.

— Пойди, погуляй, — сказала Марина.

Петя послушно пошел к выходу.

— В газетном киоске продается словарь иностран­ных слов, — крикнула Марина ему вдогонку. — Культурки не хватает, — пожаловалась она. — Ну, что у тебя случилось?

Но тут зазвонил телефон.

— Подождите, — сказала Марина в трубку, — я принимаю заказ.

— Я вчера виделась с Павлом, — торопливо нача­ла Ася.

— Вечером?

— Да, вечером. Он позвонил позавчера и сказал...

— В чем ты была? — с любопытством перебила Марина. — Сумочку не забыла? Хорошо тебе с сумоч­кой? Павел ее заметил?

— Очень хорошо с сумочкой, — ответила Ася, — спасибо. Ты прими заказ, а то я не могу говорить.

Марина приняла заказ.

— Значит, сумочка тебе идет? Я рада. Ну и что, в кино ходили, наверно?

— Собирались, но не пошли. Я хотела идти еще в пятницу, а он сказал, что в пятницу не может.

— А ты?

— А я согласилась пойти в субботу.

— А он?

— А он... — начала Ася и почувствовала: ей ни за что не рассказать Марине, что было вчера. — А он опоздал... — выдумала она.

— Да ну! — с нарастающим интересом сказала Марина. — А ты?

Тут зазвонили два телефона сразу.

— Подождите, я принимаю заказ, — ответила Ма­рина в обе трубки. — А ты? — повторила она.

— Дома поговорим, — сказала Ася и пошла к вы­ходу.

Марина снова взяла сразу обе трубки, но на лице изобразила удивление, что Ася прерывает разговор на таком волнующем месте.

Ася остановилась на улице. Около киосков с па­пиросами и конфетами, около лотков с журналами, мороженым и пирожками, около театральной кассы, справочного бюро и чистильщиков обуви толпился народ.

Она увидела Вадима, но не стала подходить к не­му. Вадим был занят: вывешивал около вестибюля метро свежий номер «Комсомольского крокодила».

В толпе мелькали первые мальчишки без пальто и первые огородники с лопатами, завернутыми в меш­ковину.

Все было яркое, шумное, радостное. Все спешили. Только ей нечему было радоваться, некуда было спе­шить. Если бы вчера не случилось того, что случи­лось, она бы тоже все воскресенье скорее всего про­вела одна. Но тогда можно было бы ждать, что Павел приедет к вечеру или хотя бы позвонит по телефону. Теперь ждать было нечего.

Ася пошла к дому. Откуда-то доносился металли­ческий звон, жидкий и частый. Вот так на турист­ской базе, где она была летом, созывали в столовую. Теперь звон стал реже и чуть гуще. Ася поняла: в церкви звонят.

Раньше она тоже слышала по воскресеньям цер­ковный звон, но не обращала на него внимания. Те­перь это было связано с Павлом. И она вдруг реши­ла войти в церковь и посмотреть: что там делается внутри? А то ведь она про это только в книжках чи­тала. Конечно, у них во дворе есть девочки, которые ходят в церковь, например на пасху куличи святят или просто так. Одни из любопытства, другие потому, что этого хотят родители. Она в церкви не была ни­когда. Ася представила себе, как отец, который до cих пор любит вспоминать комсомольские собрания своей юности, и «Синюю блузу», и мюдовские демонстрации, рассердился бы, если бы узнал, что она пошла в цер­ковь. Но должна же она понять, чем это могло при­влечь Павла! Конечно, они никогда, никогда больше не увидятся, она не станет встречаться с попом. Но она должна понять! Для себя, иначе она все время будет думать только об этом.

На ступенях церковной лестницы Ася помедлила. Вдруг она сразу за дверями встретит Степановну и та кинется на нее со своими липкими словами? Ася брезгливо передернулась. Но сзади шли люди, спе­шившие в церковь, и она вместе с ними вошла внутрь.

В первом маленьком зале, отделенном от осталь­ной части церкви стеной с дверями («В вестибюле», — подумала Ася привычным словом, потому что не зна­ла, как это называется), прямо на каменном полу сидели старухи и с ними мальчик лет двенадцати-тринадцати. Они просили милостыню.

Одна нога мальчика была тоньше другой и непо­движно вытянута. Лицо его показалось Асе знакомым. Когда она внимательно на него поглядела, мальчик закрылся руками.

Ася прошла через вторые двери внутрь церкви. Здесь после улицы было сумрачно. На стенах под ико­нами горели маленькие огоньки, заключенные в си­ние, красные, зеленые лампадки. Женщины с поджа­тыми губами, в черных платьях и черных платочках ходили по залу, поправляли свечи, переставляли ка­кие-то подставки вроде пюпитров. У самого входа висел телефон и стоял прилавок (с таких прилавков в метро продают книги и журналы) с пачками то­неньких свечей, пестро раскрашенными фотографиями икон, подносами и большими копилками с надписями: «На содержание хора», «На ремонт  храма», «На общую свечу».

За прилавком в углу стоял белый холодильник «ЗИЛ», и на гвозде висели конторские счеты.

«А холодильник тут к чему же?» — подумала Ася и решительно прошла в середину зала.

Здесь на большом пюпитре, покрытом кружев­ным полотенцем, наклонно лежала икона, а перед пюпитром и позади него стояли две огромные, почти в человеческий рост, свечи. Люди, которые входили в церковь, становились перед этой иконой на колени и кланялись. Некоторые при этом стукались лбом в пол, выложенный, как в плавательном бассейне, ка­фельными плитками. Потом они вставали и все под­ряд трижды целовали стекло, которым была покрыта икона. И этот угол стекла — с ужасом увидела Ася, когда подошла поближе, — стал мутным от прикос­новения многих губ.

Женщины с кошелками и авоськами в руках, а од­на почему-то с тортом, снимали пальто, клали их на пол около стен и усаживались на них, чего-то, видимо, ожидая. Очень хорошо одетый мужчина в очках с модной оправой стоял перед одной из икон при­жимая к груди мохнатую шляпу, что-то шептал и час­то крестился.

Еще Асе запомнилась дама в каракулевой шубе, несмотря на весну, в шапке-папахе, огромная, тол­стая, важная. Она быстро прошла по церкви, целуя все иконы подряд и громко чмокая, но при этом, вид­но, нарушила какое-то правило, потому что одна из женщин в черных платочках сделала ей замечание, а дама огрызнулась.

Откуда-то сбоку появился старый поп (видно, не тот, о котором говорила Степановна) со строгим ли­цом. Он был в длинной черной рясе, и, когда прохо­дил по церкви, верующие останавливали его, он что-то им сурово говорил, а они целовали ему руку, которую он совал им, не глядя.

Слева, на возвышении, похожем на маленькую низкую сцену и огороженном блестящими медными перилами, собралось несколько женщин, также в тем­ных платьях и платках, надвинутых на глаза. Среди них странно выглядели рослая полногрудая девушка в красном свитере и мальчишка вроде Андрея.

Вдруг ярко вспыхнула люстра под потолком. Из боковых дверей, прорезанных в перегородке, сплошь увешанной иконами, вышел молодой священ­ник. Священник был очень румяный, с вьющейся бо­родой, с длинными, хорошо уложенными волосами, в светло-серой шуршащей накидке, которая была за­вязана на боках.

Ни с кем не здороваясь, никому-ничего не говоря, он повернулся спиною к людям, собравшимся в церк­ви, и стал что-то быстро шептать, поглядывая в ма­ленькую книжечку, похожую на записную. У него на плечах лежала жесткая светло-серая, хорошо вы­глаженная полоса материи вроде широкого шарфа с вышитым на ней знаком, похожим на туза треф, только с еще одной, четвертой ножкой, — вид­но, изображение креста.

Священник («А может, это дьякон? — подумала Ася. — Кто его знает!») открыл перед собой красивые резные двери, зашел внутрь за перегородку, прикрыл за собой двери и что-то наполовину сказал, наполо­вину спел приятным баритоном.

Потом он снова вышел из-за дверей и начал раз­махивать в разные стороны железной вазочкой на длинной цепочке. «Кадилом», — догадалась Ася. Со­бравшиеся в церкви кланялись и крестились, кадило позвякивало, а у прилавка с надписью «Соблюдайте благоговейную тишину» все время шуршали деньги: там стояла очередь за свечами.

Молодой священник снова ушел за перегородку, но оставил двери открытыми, и стало видно, что там внутри стоит еще один поп, постарше, с квадратным вышитым платком, пришпиленным к боку.

Поп, который был постарше, поднял над головой книгу в бархатном переплете и передал ее попу по­моложе. Тот, стоя в открытых дверях, опустил и снова поднял книгу, а потом опять запел.

Женщины в платочках и полногрудая девушка в красном свитере и мальчик, похожий на Андрея, ответили ему. Оказалось, что это хор.

В это время в церковь торопливо вошел и стал протискиваться вперед мужчина в коротком пальто нараспашку, с неопределенно вежливой улыбкой на губах.

— Виноват, задержался, — тихо сказал он даме у прилавка, — концерт утренний, бисировать заста­вили.

Раскланиваясь, как в гостях, с людьми, которые пропускали его вперед, он прошел к хору и с ходу вступил в пение хорошо поставленным тенорам. По­том он вернулся обратно на середину церкви, к на­клонному столику, на котором лежала толстая книга, и стал, заглядывая в нее, частить, сладко гнусавя. Потом они спели что-то дуэтом вместе с молодым попом, вступая попеременно, а когда замолчали, сно­ва запел хор. Хор пел красиво и слаженно.. Его слова стали подхватывать те, кто был в зале. Это продол­жалось очень долго.

Ася уловила обрывки непонятных фраз; «...яко мы оставляем...», «владыко человеколюбче...», «...сокро­вище благих и жизнеподателю...», «святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас...» И невидимый голос повторил много-много раз кряду: «Господи, помилуй, господи, помилуй, господи, по­милуй...» И все, кто был в церкви, кроме Аси, опус­тились на колени, а многие женщины и вовсе встали вроде на четвереньки, склонив головы к самому полу. Ася стояла во весь рост, смотрела, сжав зубы, на тех, кто упал на колени, чувствовала, как у нее горит лицо и колотится сердце, и думала: «Вот, значит, что будет делать Павел. Он будет говорить непонятные сло­ва не своим голосом, махать железной вазочкой на цепочке и заставлять людей вставать на колени. Как же ему не стыдно!»

Кто-то дернул ее за рукав. Она оглянулась. Сквозь толпу проходила женщина с начищенным подносом, к которому был приклеен плакатик: «На елей». На подносе лежали смятые рублевки, трехрублевки, пятерки и горка мелочи.

Женщина потрясла подносом перед Асиными гла­зами. Ася отрицательно покачала головой.

— Креститься не крестишься, на колени не вста­ешь, на храм не жертвуешь? — спросила та тихим шепотом. — Зачем пришла?..

А потом вместе со всеми подхватила слово, кото­рое в этот момент затянул хор: «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя...»

Ася стремительно пошла к выходу, но останови­лась: увидела, что в правой части церкви перед та­кими же резными дверями, но поменьше появился тот старый поп со строгим лицом, одетый во все черное, который первым проходил по залу. Вокруг него со­бралось человек десять, и он начал им что-то гово­рить. «Проповедь!» — догадалась Ася и подошла по­ближе. И пока перед иконостасом в центре зала ма­хали кадилом, пели и говорили непонятные слова, а за прилавком ссыпали в плетеную корзинку собран­ные деньги, старый поп в боковой части церкви гово­рил о внезапных болезнях и неожиданных несчастьях, о крушении поездов и землетрясениях и, строго возде­вая руку, требовал, чтобы те, кто его слушает, ни в одном своем деле не загадывали далеко вперед, не строили планов, не обольщались надеждами, а сми­ренно просили по утрам у бога благополучия всего на один ближайший день.

Он привел пословицы: «Без бога не до порога», «Человек предполагает, а бог располагает», — потом рассказал случай с инженером, который написал же­не, что приезжает с курорта в воскресенье, но не до­бавил «если богу будет угодно».

— И пришлось супруге увидеть мужа не здоро­вым на вокзале, а мертвым во гробе... А все потому, что человек этот в своей гордыне вообразил, что сам себе хозяин.

«Ну что он такое говорит! — так и хотелось крик­нуть Асе. — Зачем он пугает тех, кто его слушает? И неужели кого-нибудь можно этим напугать? И по­чему нужно верить в бога, такого дотошного, мелоч­ного и мстительного, что он убивает человека, не согласовавшего с ним срок приезда домой? Ну как вы можете все это слушать всерьез?..»

Но люди слушали попа. И женщины всхлипывали. Одна даже громко заплакала, запричитала. А голос попа, то строгий, то вкрадчивый, все шелестел и ше­лестел, пугая людей пословицами, житейскими случа­ями, евангельскими притчами. И все слова о смертях и о скорбях, о муках и болезнях вели к одному — к упрекам тем, кто посещает церковь от случая к слу­чаю, а надо бы бывать в ней каждый день или хотя бы по воскресеньям...