Спасите наши души

И пока в одной части зала продолжали петь, креститься, вставать и снова бухаться на колени, а в дру­гой слушать проповедь, Ася стояла у стены с высоко поднятой головой, чувствуя, что у нее на глазах по­являются слезы стыда и гнева.

Значит, Павел будет не только махать кадилом и петь непонятные слова, он будет пугать людей беда­ми, смертями и несчастьями, чтобы заставить их хо­дить в церковь!

Ну нет, этого она ему не позволит!

Она здесь какой-нибудь час, а сколько раз уже вокруг нее спели и сказали, что люди должны вести тихое и безмолвное житие, пребывать в страхе и тре­пете! Бояться, бояться, бояться...

Хватит с нее! Этого она не желает больше слу­шать!

Ася пошла к выходу. За прилавком, над которым висел телефон, пересчитывала деньги дама в черной шляпке, с лицом старой жабы. Денег было много.

Зазвонил  телефон.  Дама  за прилавком  взяла трубку.

— Храм слушает, — ответила дама. — Нет, ба­тюшка ждать не станет. Что значит нет машины? Хотите, чтобы приехал причащать, найдете машину» — властно сказала она. — У меня все. — Она положила трубку.

В первом маленьком зале на полу по-прежнему сидели старухи и среди них мальчик с парализованной ногой. Когда ему подавали милостыню, он кла­нялся и говорил:

— Дай вам бог! — и целовал монетку.

И Ася вдруг его узнала. Когда она в последний раз была в школьном пионерском лагере — ездила уже вожатой, — этот мальчик тоже был в лагере в отряде малышей.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Ася, на­клонившись к нему. — Почему ты просишь милосты­ню? Что с тобой?

Мальчик ничего не ответил. Нищенки зашипели на Асю и, плотно сдвинувшись, заслонили от нее мальчика.

— Пойдем со мной на улицу, — сказала Ася. — Там ты мне все объяснишь. — Она потянулась было к мальчику, чтобы взять его за руку и увести с собой, но он весь сжался.

— Тебе-то что?— сказал он и забился в угол.— Хочу и сижу.

На беду Ася никак не могла вспомнить, как его зовут.

— Что тут происходит? — спросил человек в длин­ной одежде вроде ночной рубахи, только из плотного материала. Из-под одежды внизу виднелись ботинки на толстой подошве, а сверху, у шеи, — грязноватая зефировая сорочка с вязаным галстуком.

Во время службы этот человек помогал попу, по­том пел с хором, потом что-то говорил даме за при­лавком, пересчитывая вместе с ней деньги.

— Что у вас делает этот мальчик? — спросила Ася. — Он школьник, нельзя ему тут сидеть, не может он быть нищим, — быстро и горячо сказала она. — Я хочу увести его отсюда к нему домой.

— Блаженны нищие, плачущие, кроткие, — отве­тил человек в одежде, похожей на ночную рубаху. — А вы, барышня, ступайте-ка, у нас здесь свои порядки.

— Отстань от меня! — крикнул мальчик. — Что она ко мне привязалась? — Его худая спина затряс­лась от плача.

— А вот мы сейчас батюшку позовем, — сказали старухи, — он тебе покажет, как в храме непорядок устраивать.

Ася растерянно вышла на улицу.

Она ведь хотела сделать как лучше. Но на папер­ти (Ася вдруг вспомнила, как называются ступеньки церкви) она остановилась. Уйти, оставив тут мальчи­ка, который вместе с ней был в пионерском лагере, вместе с ней выходил по утрам на линейку, вместе с ней в день открытия лагеря сидел у пионерского костра? Но как снова войти внутрь? Что сказать мальчику? Как увести его оттуда?

Ася постояла на паперти в нерешительности. Нет, так сразу она ничего для мальчика сделать не смо­жет. Нужно с кем-нибудь посоветоваться. Ну, напри­мер, с Вадимом.

Ася быстро сбежала вниз. по ступеням и, не оглядываясь, пошла к воротам своей стремительной походкой и вдруг прямо перед собой увидела лицо Геннадия с высоко поднятыми изумленными бровями и приоткрытым ртом. Он словно бы хотел ее оклик­нуть, но на полуслове остановился.

Геннадий сидел в будочке чистильщика сапог пря­мо против ворот церкви и, пока чистильщик наводил блеск на его парадные туфли, объяснял ему принцип, на котором основана солнечная батарея спутника. И в это время он увидел, как из церкви выходит Ася.

Может, ему померещилось? Нет, не померещи­лось. Он хотел было крикнуть Асе: «Привет, Рыжик! Как помолилась?» — но промолчал, сам удивляясь своей выдержке. Вот, значит, почему она сказала, что будет занята утром! В церкви была! Геннадий при­свистнул. Это открытие было посерьезнее, чем историк Вадим, от которого — Генка в этом был уверен — он Асю все равно, рано или поздно, уведет. А эту неожи­данность надо было, обдумать по-настоящему.

— Вот, в общих чертах все, — сказал он чистиль­щику, прерывая на середине свои объяснения об устройстве солнечной батареи и расплачиваясь.

Он хотел было догнать Асю, но раздумал. Вече­ром они все равно увидятся, а сейчас он еще не го­тов к серьезному разговору. Подумать только, такой девчонке задурили голову, в церковь ее затянули!

Чего доброго, вечером, вместо того чтобы повести ее на улицу Горького есть мороженое и пить воду с сиропом или просто погулять с ней по городу и по­стараться при этом спросить: «Как ты ко мне в дан­ный момент, Рыжик, относишься?» — придется ей объяснять, что бога нет.

Уж он-то, Геннадий, работающий в области теле­видения и электронной техники, может чем угодно поручиться, что все божественное — полнейшая ерун­да и что, с точки зрения физики, для бога просто не остается в природе места. Во всяком случае, это та­кая чепуха, на которую и десяти минут жаль, а не то что целого воскресного утра, которое так хорошо можно было провести   вместе   и   которое   теперь безвозвратно потеряно у него на шатание по улицам, а у нее — на какие-то дурацкие процедуры в церкви.

«В музей сходить и то лучше было бы», — поду­мал Геннадий, который терпеть не мог музеев. Но он подозревал, что Вадим, наверное, таскает Асю по му­зеям: с него станется. Правда, у Вадима еще первая категория по шахматам, но ведь не шахматами же он в конце концов Асю заинтересовал. «А впрочем, чего гадать? Вечером увидимся, там и поговорим», — ре­шил Геннадий.

Он не любил ломать себе голову над непонятным за исключением того, что могло быть выражено в ви­де радиосхемы. Занимаясь сложными схемами, он забывал про все. Только про Асю не забывал. Чем решительней она отвечала ему по телефону, что за­нята, чем небрежнее говорила с ним, тем больше он о ней думал. Геннадий злился на себя, но ничего не мог с собой поделать.

Вот и сейчас удивился, что она вышла из церкви, хотел подшутить над ней — не решился, подумал, что надо поговорить серьезно, — отложил серьезный раз­говор на вечер, а мысли сами вернулись к тому дню, когда он увидел Асю в первый раз.

...Геннадий устанавливал на лестничной площадке третьего этажа распределительный щиток для телеви­зионной антенны. Работа была легкая, бездумная. Руки сами присоединяли клеммы, а губы насвисты­вали песенку, которую он накануне удачно записал на магнитофон, когда передавали концерт эстрадного оркестра из Будапешта.

Вдруг Геннадий услышал быстрый перестук каб­луков. Он обернулся. С четвертого этажа сбегала по ступенькам легконогая девчонка. Геннадий стоял на стремянке, и, когда он повернулся, на короткий миг их лица оказались на одном уровне, одно против дру­гого. Мелькнули веселые глаза, вспыхнули в солнеч­ном свете рыжие волосы. Девушка пробежала мимо, не задержавшись, не оглянувшись, но ее каблучки за­стучали по ступеням нижних этажей в ритме песни, которую он насвистывал.

С тех пор прошел год. Они уже давно познакоми­лись, а Геннадий все еще, когда думает об Асе, вспоминает, как сбежала она тогда по лестнице...

Вот и сегодня Ася бежала так же, как тогда, когда он ее увидел в первый раз. Только бежала она из цер­ковных ворот. «Нет, все это очень сложно», — с огор­чением подумал Геннадий.

— Не может патруль туда войти, — снова повто­рил Вадим, — не может. Не полагается.

Ася разыскала его в красном уголке жилищной конторы, где помещался штаб комсомольских пат­рулей.

— Значит, пусть мальчик так там и останется, да? А вы нацепите красные повязки и пойдете на улицу делать замечания тем, кто бросает окурки мимо урны и переходит мостовую не там, где нужно? — вспыхну­ла Ася. — И будете думать, что учитесь жить по-ком­мунистически? А мальчик будет покуда сидеть на каменном полу и просить милостыню? Это, по-твоему, полагается?

— С мальчиком действительно нужно что-то сде­лать, — как всегда рассудительно, сказал Вадим. — Только в церковь мы за ним не пойдем. Давай похо­дим около метро — все равно мне там дежурить — и подождем. Может, он тем временем сам появится.

Они вышли на улицу. Вадим взял Асю под руку, посмотрел на нее и добродушно рассмеялся:

— Ну что, Кипяток, остыла?

Ася кивнула головой. Ася-Кипяток было ее школьное прозвище. Ей было приятно, что Вадим на­зывает ее так.

— А тебя чего в церковь понесло? — спросил Ва­дим. Ася не ответила. Но он, не дожидаясь ответа, сказал сам: — Из любознательности. Понимаю. Мало мы об этом знаем. Совсем не интересуемся, а потом ушами хлопаем: как так, где? В Москве? Когда? На пороге шестидесятых годов двадцатого века оче­редь выстраивается за святой водой. Очередь длиной в три квартала. Такая, знаешь, обыкновенная очередь: «Кто последний? Я за вами...» И бидончики в руках тоже самые обыкновенные — молоко в них обычно носят. Старые и молодые, взрослые и дети. Хуже всего, когда дети! Стоят и ждут обыкновенной воды из московского водопровода, над которой что-то по­пели, пошептали. Скажешь: старые, темные. Во-пер­вых, не одни только старые... Мало там разве моло­дежи? У нас в университете парень с юридического факультета вдруг оказался стихарником, попросту сказать, служкой в церкви. И где? У старообрядцев. Это как? Уж он-то не темный. Двадцать лет парню.

— Двадцать лет? — переспросила Ася и подумала: «Вот и Павлу столько же».

— Но все-таки ты сама чего поутру отправилась в церковь? — сказал Вадим и внимательно посмотрел на Асю.

Ася помолчала, подбирая слова. Второй день под­ряд приходится говорить о трудном.

— Слушай, Вадим! Как ты... Ну, вообще как ты относишься к религии?

Вадим остановился.

— Ого! — сказал он. — Откуда такой вопрос? Что с тобой случилось, Асюта?

— Почему, если я об этом спрашиваю, значит со мной что-то должно было случиться? Тебя могут интересовать разные вопросы. Меня они тоже инте­ресуют. Особенно с некоторых пор...

Да, сегодняшний день — день больших неожидан­ностей для Геннадия. Чистил ботинки на углу — уви­дел, как Ася из церкви выходит. Пошатался немного по улицам, повернул к дому и снова встретил Асю — ну, конечно, с Вадимом. Они прохаживались по тро­туару напротив церковной ограды. Вадим что-то горя­чо говорил, Ася внимательно слушала. Для всего у нее было время с утра, только не для него, не для Геннадия. Но на этот раз он не станет делать вид, что не заметил ее.

Геннадий решительно пошел им навстречу.

— Привет историку! — сказал он и слегка дотро­нулся до полей шляпы жестом, который подсмотрел в картине «Разбитые мечты».

— Здравствуй, — сказала Ася.

Вадим ответил дружелюбно:

— Здравствуйте. Геннадий, кажется?

Но Геннадий был настроен задиристо.

— Вам правильно кажется, — сказал он. — Как поживают полусредние века? Впрочем, века — сред­ние, а полусредний — это мой вес. Между прочим, в боксе.

Вадим улыбнулся:

— Да? А я, признаться, подумал, у вас вес петуха.

Геннадий возразил серьезно:

— Сразу видно, что историки не интересуются спортом. Вес петуха — устаревшее обозначение.

— Не сказал бы! — тут же ответил Вадим и вни­мательно поглядел на Генку.

Ася рассмеялась:

— Ноль — один, — сказала она.

— Гуляете? — спросил Геннадий и «побагровел: вопрос был идиотским. И, кажется, не он один это заметил.

— Разговариваем, — ответила Ася.

Все трое постояли молча, не зная, что говорить дальше.

— Ты извини. Мы пойдем, — сказала Ася. — Нам посоветоваться нужно.

— Не смею задерживать, — сказал Геннадий и приосанился: обрадовался, что такие язвительные слова нашел.

Он снова небрежно приложил руку к шляпе (за­конченность жеста требовала, чтобы пальцы как бы оттолкнулись от полей, едва прикоснувшись к ним) и не просто ушел, а удалился. Но Геннадий удалился не очень далеко. Он опять догнал Асю и Вадима.

— Виноват, — сказал он, — еще раз помешаю. Нарушу ваш тет-а-тет. Ненадолго. Я только хотел узнать: ты не забыла? Мы условились на вечер.

Геннадий значительно «посмотрел на Вадима.

— Нет, что ты, я не забыла! — весело ответила Ася. — В восемь у книжного, — сказала она. А потом, блеснув на него озорными глазами, добавила: — Как всегда.

— Порядок! — сказал Геннадий. — Буду без опоз­даний.

И ушел, очень довольный собою, не оглядываясь на Вадима, чтобы не подчеркивать своей победы.

«Как всегда», — сказала Ася. Все сразу стало на свое место. Понятно, что им теперь нужно поговорить. Объяснение перед решительным разрывом! И он, Ген­надий, тому причиной. Ему даже стало жаль Вадима, но он решил не поддаваться порыву великодушия.

Как удивился бы он, если бы знал, о чем разго­варивают Ася и Вадим и почему они все время ходят по одному и тому же отрезку тротуара, от одного угла церковной ограды до другого!

— Ты меня спросила, как я отношусь к религии, — сказал Вадим. — Я удивился, что ты спросила об этом. Но ты не удивляйся, что я удивился. Ух, какая нескладная фраза! Видишь ли, я об этом много ду­мал. Сейчас объясню почему. Прошлым летом мы хо­дили в туристский поход. В одном селе зашли в чай­ную пообедать. Между прочим, замечательно пообе­дали... И тут подсел к нашему столику какой-то ста­рик. Вначале приглядывался, прислушивался. Потом спросил: кто мы, откуда? Когда сказали, что студен­ты-историки из Москвы, он говорит: «Тут у нас озеро неподалеку имеется. Светлояр по названию. Непре­менно туда сходите». Лицо у этого старика — лоб, глаза, борода — как на старой иконе. Решили, сейчас он нам будет про чудеса рассказывать.

«А чем оно интересно, это озеро?» — спрашиваем. «Сами увидите, — говорит. — Мне бы ваши годы и ваше образование, я бы на все лето у этого озера поселился, стал бы при дороге и каждому идущему говорил: «Люди, что вы делаете?!» А больше я вам ничего не скажу. Ежели вы историки и по своей зем­ле решили походить, должно у вас быть любопыт­ство к жизни. А нету любопытства, тогда нам и го­ворить не о чем».

Про Светлояр-озеро мы уже кое-что слышали. Но он заинтересовал нас. Спрашиваем: «А что мы там увидим — хорошее или плохое?»

Рассердился: «А вам, молодые люди, только на хо­рошее смотреть желательно? Природу, — говорит,— увидите замечательную, а вот что из нее там сдела­ли!.. Я когда сам первый раз это увидел, меня затряс­ло всего... Вам сейчас лет по двадцать? А мне два­дцать было в одна тысяча девятьсот семнадцатом. В двадцатом я в этом селе первым избачом стал, га­зету народу читал. «Беднота» называлась газета. Спектакли устраивал. Общество безбожников органи­зовал. Для меня на Светлояр-озере хорошего нету и быть не может».

Словом, с комсомольским прошлым папаша. Послушали мы его и пошли на это озеро.

Вадим помолчал.

— Никогда не забуду того, что я там увидел! — сказал он. — Никогда! День был замечательный. Сол­нечно, ясно. Вода в озере синяя-синяя. Покос идет. Сеном пахнет. Лес шумит. Хорошо! А по берегу пол­зут мужчины, женщины, дети.

Особенно много детей.

Ползут, где по скошенной траве, где по песку, где по гальке. Кожу стирают до мяса. Поют молит­вы, стонут, головами бьются о землю...

— И их там много? — спросила Ася.

Она представила себе стертые в кровь колени и передернулась.

— То-то и оно, что много, — ответил Вадим. — А мы, студенты — историки, комсомольцы, москви­чи, — стоим смотрим на этот ужас и не знаем, что делать. Знаешь, как я себя тогда почувствовал? Как мешок, набитый знаниями. Все знаю — ничего не могу. Стою — смотрю. И мимо нас на коленях ползут люди. Будто время остановилось. Нет! Не останови­лось, повернулось назад! А кругом все как везде. За лесочком стучит трактор. И самолет над нами проле­тает. Тянет в небе серебряный след. А они ползут... Вот это и есть религия. Это она их поставила на колени. Она приказала: хочешь счастья — ползи чер­вем по земле, унижайся, кланяйся, молись.

— Понимаю, — сказала Ася. — Только это ведь ужасно. Как же можно, чтобы это было?!

— Вот и я об этом стал думать, — сказал Ва­дим. — Что делать, чтобы не было этого?

Улица вокруг них жила обычной жизнью, но Вадим, и не закрывая глаз, сквозь воскресную сутолоку города видел поразившее его Светлояр-озеро. А Асе представлялось и это озеро, о котором рассказал Ва­дим, и мальчик, которого она только что встретила. Светлояр-озеро и эта вот церковь были как-то связа­ны одно с другим. Это она понимала. И ей было нестерпимо думать, что Павел собирается быть не с тем стариком, который хотел бы стать при дороге к Светлояр-озеру и говорить: «Что вы делаете, лю­ди?» — а попом, которого она только что слышала и который требовал от людей постоянного страха.