Спасите наши души

— Я ничего не требую. Я спрашиваю. Но если ты не ответишь, я уйду.

— Хорошо, я скажу. — Павел глотнул воздух, по­крутил головой, будто ему мешал воротник, и ска­зал: — Я учусь в духовной семинарии.

Все-таки он уже успел хорошо понять Асин ха­рактер. Неожиданная шутка помогла. Ася рассмея­лась. Громко, беззаботно, весело.

— Это ты потому, что я сказала: «Не читай про­поведей», — да? Ладно, не можешь говорить — и не надо. А сейчас бегом, засекреченный товарищ Ми­лованов. В самом деле опоздаем. А я вчера це­лый час после работы простояла в очереди за этими билетами.

— Нет, постой. Требовала, так теперь слушай. Я тебе правду сказал. Я действительно учусь в ду­ховной семинарии.

...Пропали билеты на «Главную улицу»! А гово­рят, хорошая картина. Но какое уж тут кино! Они ходят от угла к углу. Павел, с трудом выталкивая слова, объясняет, что он учится в семинарии, что по­мещается эта семинария за городом, в лавре, что общежитие у них там же, хорошее общежитие, что он ей прежде об этом не сказал, потому что не знал, как сказать, а видится с ней редко потому, что в Москву семинаристов почти не пускают. Каждый раз нужно просить разрешение. Вот только сейчас, перед экзаменами, стало полегче. Да, самое главное, из-за чего она рассердилась: в кино с ней вчера не мог пойти — в пятницу не полагается, и если инспек­тор узнает — есть у них в семинарии такое началь­ство (а кино рядом с вокзалом, его легко могут уви­деть и донести инспектору), — в следующий раз в го­род вовсе не пустят.

Когда был с ней в цирке, знал, что этого ему нельзя, но не смог пройти мимо: так она ему сразу понравилась.

Это не самое главное, но все-таки Ася спраши­вает:

— А почему именно в пятницу в кино нельзя?

— Пятница и среда — пост, — объясняет Павел, — в эти дни надо избегать светских развлечений. Хо­чешь, я могу объяснить подробнее. В постах заклю­чен большой нравственный смысл...

Но Асю сейчас не интересует смысл, который за­ключен в постах, ее интересует совсем другое:

— Кем же ты будешь, когда выучишься?

— Если закончу курс семинарии успешно, буду рукоположен в священники. Священный сан приму с назначением на приход.

Ася пропускает мимо ушей непонятное «рукопо­ложен» и спрашивает с ужасом:

— Ты будешь попом?

— У вас говорят — попом, у нас — священником. Еще можно сказать — иереем.

«У вас» и «у нас» сказал — будто черту провел.

Они остановились на углу. Ася смотрит на Пав­ла, словно видит его в первый раз. Павел, с которым она познакомилась в цирке, ходила по Москве, цело­валась в подъезде, Павел, с которым они недавно оба радостно вскрикнули — увидели в ночном небе катя­щийся шарик спутника, Павел, который сказал ей, что он ее любит, и с которым они вместе решили, что все у них очень серьезно, Павел, которого она сегодня собиралась пригласить домой и познакомить с родителями, — будет попом!

...Вблизи Ася видела попа один раз в жизни, во время короткого путешествия по Оке на пароходе.

В каюте первого класса ехал нестарый поп с же­ной и двумя ребятишками. Поначалу он не пока­зывался, наверное стеснялся. Было только слышно, как он бубнящим голосом все выговаривает и выго­варивает что-то своему семейству. На второй день он вышел на палубу. На нем был светлый габар­диновый плащ с рукавами реглан поверх такого длинного белого — как это называется?.. Поверх рясы.

Поп сел в плетеное кресло на носу. В руках у него была толстая старая книга, заложенная пачкой све­жих газет, а на боку висела узкопленочная кинока­мера в кожаном футляре. Он немного поглядел в книгу, закрыл ее, прочитал газеты, потом поднес к глазам киноаппарат и начал снимать окские пей­зажи. И почему-то достаточно было глянуть на эту рясу, неприлично выглядывающую из-под дорогого плаща, на этот новенький и тоже дорогой киноаппа­рат, на молодое сытое лицо под велюровой шляпой, чтобы подумалось, что этот человек с бородой, длин­ными волосами и в юбке не верит ни в бога, ни в черта, и чтобы стало жаль его детей, которые с утра играли вместе с другими на палубе, а как только поп вышел, сразу забились в каюту.

Значит,  и Павел  будет  таким? Будет ходить в рясе, отводить глаза в сторону? И его собственные дети будут его стыдиться? Быть этого не может! Но Ася спрашивает о другом:

— Значит, в кино у вас нельзя? А меня прово­жать можно? Ну, и вообще за девушками ухажи­вать?

Ася тоже вслед за Павлом говорит: «У вас», — второй раз проводит черту, которая отделяет их друг от друга.

Теперь удивляется Павел:

— Какая у тебя в голове путаница! Простых ве­щей не знаешь! Разве я в монашество собираюсь? Нет, я пострига принимать не намерен. Мне и за девушкой ухаживать можно, с серьезными намере­ниями, разумеется. А когда кончу курс, обязательно нужно жениться. А я уже скоро кончу.

Ася делает вид, что не слышит его слов о же­нитьбе.

— Спасибо, хоть не в монахи пошел! — И тут же снова удивляется: — А разве сейчас есть монахи?

— Конечно, — отвечает Павел. — Вот и рядом с нами в лавре живут иноки.

— Кто, кто?

— Иноки. Люди, восприявшие решение уйти от мирcкой жизни в монастырь.

— И молодые есть?

— Есть и молодые. Есть послушники. Это те, ко­торые только готовятся к постригу. А есть и настоя­щие монахи. Вот и наш один воспитанник на третьей неделе великого поста пострижение принял — ан­гельский чин и житие. Звали Петром, теперь он Мартиниан. Был когда-то такой настоятель в обители.

— А это зачем?

— Ищет иноческого подвига в отречении от благ мирских, — отвечает Павел.

Непонятные слова звучат гладко, заученно.

— А я — совсем другое дело. Со временем, может, в академию духовную пойду. Кандидатом богословия стану. Но это планы на будущее. А пока буду свя­щенником, попом, как ты говоришь. Получу приход.

— Постой, — снова перебивает Ася. — Вот ты говорил, когда кончишь, женишься. Ну, а твоя жена...  Она... она, ну, словом, как она будет назы­ваться? Попадья?

— Попадья, — кивает Павел. — Только, видишь ли, это название невежливое, заглазное. А вежливое название будет... — он запинается и тихо говорит: — Матушка.

Ася не выдерживает.

— Матушка? — вскрикивает она и заливается на весь переулок так, что на них оборачиваются про­хожие. — Матушка!.. Ну, знаешь...

Она понимает, что Павел обидится, но никак не может с собой совладать. Она была готова к любой разгадке его скрытности, кроме такой. Да согласись она выйти за него замуж, и станет она — Ася Конь­кова, член ВЛКСМ с 1954 года (у нее уже пять лет стажа!), сборщица на конвейере будильников, культ­массовый сектор в цеховом бюро ВЛКСМ — по­падьей, или, говоря вежливо, матушкой!

Она представляет себе, что сказали бы об этом дома, в цехе, во дворе, что сказали бы Генка и Ва­дим, и снова начинает хохотать. Потом она трогает Павла за рукав.

— Ну, не сердись, — говорит она потому, что ви­дит, как потемнело его лицо от обиды. — Уж очень это все странно и неожиданно. Ты ведь ничего не говорил раньше. Я думала, ты как все люди — только скрытный почему-то. Расскажи хоть, как вы там у се­бя (что-то мешает ей выговорить пыльное слово «в семинарии») живете.

— Опять будешь смеяться! — обиженно говорит Павел. — Я так и знал, что ты не поймешь, потому и откладывал каждый день этот разговор... Вначале думал, еще раз с тобой повидаюсь, и все... Потом стал думать: не могу я ее не видеть... Значит, надо сказать! Но я знал, не согласишься. Ну, не пой­мешь... Вот и молчал. Мне, думаешь, приятно от тебя таиться? У меня в Москве никого, кроме тебя, а ты меня все равно не поймешь.

— Объясни так, чтобы я поняла, — упрямо гово­рит Ася, — объясни. Я спросила: как вы там живете? Вопрос обыкновенный. На него каждый человек может ответить.

...Они проходят мимо кинотеатра — сеанс уже дав­но начался, — пережидают на перекрестке бесконеч­ную вереницу машин, снова идут по улицам. Гово­рят, молчат, снова говорят. Стоят на набережной, глядят, как причаливает к пристани чистенький, только что после ремонта, речной трамвай.

— Поедем, а? — предлагает Ася. — Там и пого­ворим. Уж очень трамвайчик славный.

Павел соглашается. Думает, наверное, что она больше не будет допытываться. Но нет, ни на улице, ни на пароходе она не даст ему оборвать этот раз­говор.

...На реке еще очень холодно. Пассажиров не­много. Люди в годах, поеживаясь от ветра, тут же спускаются в закрытый салон. Влюбленные пары устраиваются на кормовой палубе, соблюдая молча­ливое соглашение: на скамейку, на которую села одна пара, больше никто не садится. Как только паро­ходик отваливает от пристани, головы девушек — черные, русые, рыжие, головы в беретиках, в пла­точках, в шляпках — ложатся на плечи спутников. Конечно, это всего-навсего речной трамвай, и самое далекое путешествие на нем продолжается часа пол­тора. Но, когда под ногами покачивается палуба, а она покачивается, когда за бортом на черной воде мигают разноцветные огни бакенов, когда навстречу дует холодный ветер, хорошо, что рядом плечо, на которое можно положить голову, и щека, к которой можно прижаться своей щекой, и теплые губы, кото­рые ищут твои губы, и кажется это путешествие да­леким, полным неожиданностей, опасностей, загадоч­ного...

Ася и Павел сидят на последней скамейке. Это самое лучшее место: их никто не видит. Павел взял Асину руку. Ну что же, она не будет отнимать у него руки, если ему так легче говорить. Но говорить ему все равно придется, отмолчаться она ему не по­зволит.

Речной трамвай проплывает по вечернему городу, мимо Красной площади и кремлевских стен, мимо Парка культуры, где огромное «Колесо обозрений» уже освещено, но еще не крутится, мимо университе­та, мимо Лужников, под прозрачным стеклянным тон­нелем нового моста метро... В небе пролетают даль­ние самолеты, которые идут на посадку на Внуков­ский аэродром, по набережной проносятся машины, спешащие куда-то из города... И пока на палубе, не замечая ничего вокруг, целуются влюбленные, Павел и Ася сидят на последней скамейке, и Павел, мучи­тельно подбирая слова, отвечает ей на вопрос: «Как вы там у себя живете?»

Деревянные, заученные слова, тихий, неживой голос.

— Живем в семинарском общежитии на терри­тории лавры. Утром присутствуем в храме на ранней литургии, потом вместе с наставниками совершаем общую молитву, завтракаем совместно в столовой, ну, а потом у нас шесть уроков.

— А предметы какие? — хватается Ася за при­вычное слово.

— Опять не поймешь. Предметы: священная история, священное писание, догматика, катехизис, литургика, гомилетика, церковная история, церковное пение. Ну, и всякое такое. Есть и светские: англий­ский язык и Конституция.

— Значит, у вас каждый день по шесть уро­ков? — спрашивает Ася, оглушенная «догматикой» и «гомилетикой». — А после уроков?

— Обед. — Павел запинается и, помолчав, гово­рит: — Снова будешь смеяться, только я уже все рассказываю. За обедом дежурный чтец читает вслух житие того святого, чей сегодня день. После обеда с разрешения инспектора можно иногда уйти в го­род. Вечером все сидят в классах и учат уроки на следующий день. Очередная группа участвует в ве­черней службе в церкви: кто в хоре поет, кто пономарит. Бывают и полунощные бдения. Очень устаем тогда. Но ты не думай! У нас и кружки есть: фотографический, иконописный, оркестровый. Быва­ют концерты самодеятельности. Раза три в неделю спевки хора семинарского. Так и живем. Кино нам иногда показывают — что-нибудь из церковной жиз­ни. Библиотека у нас замечательная! Между про­чим, лампы дневного света в ней недавно поставили.

— Понятно, — сказала Ася, хотя все было совер­шенно непонятно.

Речной трамвай остановился у дебаркадера. Жен­щина-матрос крикнула хриплым голосом:

— Эй, молодые, интересные, приехали! Конечная. А кому у нас приглянулось, покупайте билеты об­ратно.

Ася зябко повела плечами.

— Замерзла? — испугался Павел.

— Ничего. Посидим тут немного.

Они сели на скамейку под брезентовым навесом пристани, который страшно хлопал на ветру. Все-таки здесь было не так холодно, как на воде.

— Почему ты молчишь? — спросил Павел.

Ася не ответила. Как все было хорошо, пока она не стала его расспрашивать! Но теперь отступать нельзя.

Она посмотрела на Павла, про которого уже ду­мала: «мой Павел», про которого уже говорила дома: «мы с Павлом». Сейчас она ему задаст еще один вопрос. Ответ ничего не изменит. Что бы он ни ска­зал — и «да» и «нет», — все равно это будет ужасно. В голову лезут книжные слова. Ей никогда не при­ходилось думать такими словами о живом человеке. Скажет: «Нет», — тогда он — как это писали в сочи­нениях? — двоедушный лицемер; скажет: «Да», — мракобес.

Но все равно спросить нужно.

— Слушай, Павлик, ты не сердись, но только я тебя очень прошу, ответь мне честно: ты в это ве­ришь?

— Как ты можешь спрашивать! — вскрикнул он, взмахнул длинными руками и пошел прочь на длин­ных ногах, наталкиваясь на прохожих...

Ася посмотрела ему вслед. Вот и все! Она еще может его окликнуть. Но она молчит. Она еще мо­жет его догнать, четыреста метров она пробегает лучше всех в цехе. Но она не двигается с места. О чем они будут теперь говорить?

«Попадья»! «Матушка»! «Жития святого»! Какой ужас...

Она так задумалась, что не заметила, как дошла почти до самого дома. На углу между вестибюлем метро и «Гастрономом», в котором работает Мари­на, в нескольких шагах от тротуара за белой камен­ной оградой — церковь.

Каждый день, когда Ася утром идет на работу, и каждый день вечером, когда она возвращается, она проходит мимо церкви. Она видит старух в длин­ных черных юбках и черных платочках, которые еще издалека начинают креститься на церковь, молодых женщин с ребятишками, мужчин, реже — парней и девушек своего возраста, которые входят в церков­ные ворота. Она видит их и не замечает. Это ее не касается. Это ей неинтересно. Мало ли кто как сходит с ума! Но сегодня она остановилась около ограды и внимательно посмотрела на церковь. Вот, значит, где собирается работать Павел. Только, на­верное, это называется не работа. А как же? Как-нибудь иначе. Это ведь не цех, не фабрика, не завод...

— А ты, милая, не раздумывай, ступай, милая, в божий храм, — услышала она.

Ася оглянулась. Рядом с ней стояла продавщица из зеленого фургона, который торговал на пустыре. Ее хорошо знали на всей улице. С утра и до вечера, широко разевая ярко накрашенный рот, она хриплым басом отругивалась от хозяек.

— Кто тебя обвешивает? — кричала она. — Стану я мараться — на картошке обвешивать! Пиши, пиши, куда хочешь. Много вас развелось — грамотных! Не больно испугалась! Не трогай лимоны своими рука­ми! Не нравится — не бери, а товар не перекапывай! Барыня нашлась!

Было странно услышать, как тот же голос вдруг почти запел, а губы, с которых стерта краска, сло­жились в умильный кружок.

— Ведь вот такой я тебя помню. С мамочкой за яблочками все ко мне приходила. «Глядите, Степа­новна, какая у меня дочка! Свешайте дочке яблочко получше», — сказала она, хотя никак не могла по­мнить Асю «вот такой», как показала рукой от зем­ли, и даже подумать было невозможно, что тихая Анна Алексеевна решится назвать «Степановной» эту накрашенную ругательницу,

А Степановна все разливалась:

— Вот какая махонькая была! А теперь краса­вица, родителям радость, невеста. Мать-то у тебя, я знаю, и на пасху лба не перекрестит — попущение божье! — а дочка пришла все-таки. Пришла, так чего же стоять, входи, раз пришла, — сорвалась она на обрадованный крик, а потом снова сказала про­никновенно: — В божий храм путь никому не за­казан.

Ася промолчала. Ну и день! Павел оказался семи­наристом, ее зазывает в церковь самая скандальная баба в квартале! Она даже не знает, что ответить. Стоит, не говорит ничего...

Степановна наклонилась к Асе и, дыша жарким любопытством, громким шепотом оказала:

— Беда, поди, в храм привела? Так оно всегда с нашим братом, женщинами то есть, бывает. Ни­чего! Такую беду только в храме и замолишь. Свечку поставишь. Заступнице поклонишься. А нужно бу­дет — дело житейское, — Степановна тебе и дальше посоветует, куда с твоей-то бедой.

— Ошибаетесь, — вспыхнула Ася и даже плечом дернула, как в детстве. — Это вам, наверно, есть что замаливать.

Но Степановна, которая в ларьке давно сорва­лась бы на лающие ноты, все так же зазывно ока­зала:

— А нет беды, еще лучше. Значит, сердце при­вело. Сегодня не хочешь, завтра приходи. Завтра воскресенье. Большая служба будет. И в восемь ча­сов и в десять.

— Это что же у вас, сеансы? — звонко спросила Ася. — Так я к вам не пойду ни на первый сеанс, ни на второй. Мне ваш храм не нужен.

— Что ты, что ты, разве храм мой? Он божий! — сердито оказала Степановна, а потом снова поста­ралась сделать свой голос миролюбивым: — Ты хоть полюбопытствовать зайди. Хор послушаешь. У нас хор замечательный. Артист один поет. Тенором. Ба-а-альшие деньги ему платим! И батюшка у нас моло­дой, красивый батюшка.

Асе вдруг показалось, что она уснула и просну­лась на сцене. Перед ней стоит сваха, какую она ви­дела по телевизору, когда передавали какую-то пье­су Островского. Те же заплывшие глазки, тот же масленый голос.

«Вот так через несколько лет каких-нибудь де­вушек будут уговаривать на Павла посмотреть: «Ба­тюшка у нас молодой, смирный батюшка...» — поду­мала она и засмеялась.

— Вы что же, вашего батюшку сватаете, если так на него поглядеть уговариваете? — спросила она. — С вами мы тоже, по-моему, не знакомы. Удивляюсь, почему вы собираетесь мне какие-то советы давать? Пропустите меня пройти.

— Ах, ты... — начала Степановна своим самым базарным голосом, но ругательство проглотила. — Чуть в грех меня перед храмом не ввела. Нужна ты мне! И мать у тебя бессовестная, а уж отец...

— Ну-ну, вы! — гневно перебила ее Ася.

Но Степановна вдруг увидела кого-то на паперти, замолчала, перекрестилась на икону, висящую на воротах, и торжественно вплыла в раскрытые двери церкви.

ВОСКРЕСЕНЬЕ. УТРО