Спасите наши души

Он осторожно снял мокрую варежку, взял ее руку в свои ладони, и руке сразу стало тепло. И щекам тоже стало жарко. Павел неловко наклонился и по­целовал ей руку, а когда поднял голову, она увиде­ла, что он побледнел, и неожиданно для себя самой потерлась головой о его плечо. И тогда Павел по­целовал ее волосы, на которых растаял снег, и по­целовал ее в щеку, а потом осторожно в губы. И у них обоих сильно застучали сердца.

И теперь всегда, когда Павел провожал Асю, он целовал ее. И все было, как в первый раз: у них так же сильно стучали сердца и было так же страш­но, что кто-нибудь выйдет на площадку, но еще страшнее было расстаться. Невозможно было рас­статься! И однажды Павел сказал, как ему тяжело, что всегда приходится спешить на поезд, и как было бы ужасно, если бы они не встретились осенью пе­ред цирком и если бы он вдруг не решился подойти к ней и спросить про билет.

— Обыкновенная счастливая случайность, — ска­зала Ася своим радостным голосом.

А Павел ответил:

— Нет, предопределение.

Он знал много торжественных слов.

Когда они куда-нибудь шли, Павел старался при­норовить свои длинные редкие шаги к ее коротким и быстрым, нагибался в ее сторону, слушал, что она рассказывает.

Асе нравилось, как он слушает. Только иногда она замечала, что глаза его гаснут, словно бы он при­слушивается не к тому, что она говорит, а к каким-то своим мыслям. И это сразу становилось видно по его лицу. Но так случалось редко.

Она рассказывала про Москву то, что знала са­ма, и то, что услышала от Вадима, а больше всего про фильмы, которые смотрела бессчетно в завод­ском клубе, где они шли позже, чем в кино, но где зато билеты были дешевле.

А Павел не успевал смотреть новые картины, хотя говорил, что тоже любит кино. И, удивительное дело, он почти ни одной новой книги не читал, о которых спорили в цехе, хотя вообще-то читал много. Но про книги он рассказывать не любил. Зато он замеча­тельно рассказывал про маленький город, из которо­го был родом. Город старинный, от Москвы недале­ко, но ехать нужно летом на пароходе, а зимой доби­раться совсем трудно. Железной дороги покуда нет, только еще строят. Театра тоже нет. Зато городок тихий, зеленый, на берегу реки, среди лесов и сам весь в садах. Летом в нем много приезжих, и каждый день снизу и сверху приходят большие пароходы, а за рекой дубовый лес, где по воскресеньям бывают гулянья, и рощи березовые, и заливные луга. В ию­не пахнет сеном и медом и поют соловьи. А в дру­гом конце города за оврагами — осинник. Если кос­тер сложить, осина горит прозрачным синим огнем, как спирт, и пахнет горько. С середины марта в ов­раге появляются цветы — ветреницы, а в апреле у них самое буйство.

И Ася, которая никогда не была в таком малень­ком городке, слушала и удивлялась. Ей было инте­ресно слушать. Может быть, потому интересно, что этот городок — родина Павла. Так и должно быть: его городок так же не похож на Москву, как Павел не похож на всех ее знакомых. Он и говорит совсем иначе: будто книгу читает, в которой описан соловьи­ный город среди лесов и лугов. Она расспрашивала его про реку, потому что любила плавать и грести. И Павел рассказывал, что тоже когда-то любил ре­ку, и лодку, и греблю, но потом совсем разлюбил.

И еще она знала, что Павел часто даже в воскре­сенье занят до половины дня. Если приезжает, то только под вечер, и вид у него измученный, и говорит он потухшим голосом. О своем институте, о товари­щах по институту он ничего не говорил. Иногда Ася думала: когда они познакомились, он просто похвалился, что учится, а теперь стесняется сказать, что похвалился. Правда, он один раз обмолвился про стипендию, другой раз про общежитие. А больше ничего про институт не говорил. Но Ася не спраши­вала. Из гордости. И потому, что ей было все равно: он ей очень нравился. И, может, он где-нибудь в та­ком месте учится или работает, о котором не пола­гается много говорить.

Однажды она случайно встретила Павла в городе: приехала в центр покупать подарок матери к дню рождения. Павел был не один. С ним был бледный толстощекий парень с соломенно-желтыми волосами и таким же соломенно-желтым портфелем. Павел смутился, но сказал, как всегда, тихо и вежливо, только обращаясь к ней, как прежде, на «вы»:

— Здравствуйте. Познакомьтесь, пожалуйста. Моя знакомая. Мой... — он помолчал, — мой одно­кашник.

— Добровольский Григорий, — сказал желтоволо­сый, сильно окая на каждом слоге своей длинной фа­милии.

— Ася Конькова.

— Анастасия или Анна? — спросил Доброволь­ский, слабо пожимая Асину руку мягкой белой ру­кой, с которой он снял перчатку, такую же желтую, как его портфель и его волосы.

Было неприятно, как внимательно оглядел этот человек Асю: ее берет, ее новое бобриковое пальто, которое она надела, хотя было еще холодно, ее ста­ренькие ботики. Было странно, что он спросил про ее имя то же самое, что когда-то, в первый день зна­комства, спросил Павел.

— Просто Ася, — ответила она.

— А мы путешествуем по магазинам, — объяснил Григорий. — Вытащил этого книжника и сидня. А ваш путь куда? Тоже за покупками? Тогда после­дуем вместе.

Асе показалось, что Добровольский заметил сму­щение Павла, обрадовался ему и теперь смотрит на них в упор приглядывающимися светлыми глазками.

Но в первом же магазине он про них забыл. Он протиснулся к прилавку, начал громко читать цены, обозначенные на этикетках, расспрашивать в одном отделе, когда ожидают польские  долгоиграющие пластинки, в другом — когда поступит телевизор «Ру­бин-102», стал листать паспорта,   разложенные   на прилавках, прицениваться к проигрывателям и ради­олам. Потом он вдруг увидел огромный радиоком­байн, воскликнул, уже не окая: «Колоссально!» — и ринулся к нему. «И недорого! А отделка какая! Орех!» И, сняв перчатку, Григорий нежно   погла­дил белой рукой полированные   стенки   радиоком­байна. В другом магазине   желтоволосый   впился в настольные часы  на  мраморном   цоколе — часы были похожи на маленький надгробный памятник, — стал допытываться у продавца, какой они марки, дается ли на них гарантия, на какой срок, а потом выразил желание послушать бой.

— Уйдем, — сердито предложил Павел.

— Неудобно, — ответила Ася, хотя Григорий, на­верно, не заметил бы их ухода. Он примерял часы в золотом корпусе и сыпал вопросами: «Стрелки све­тятся?», «Корпус антимагнитный?», «Камней сколь­ко?» Но Ася уходить не хотела: ее заинтересовал и встревожил странный знакомый Павла.

Все-таки он оторвался от часов.

— Ох, есть в Москве что купить, есть! — сказал он, когда они вышли из магазина. — Были бы толь­ко деньги... — И его светлые глазки даже потемнели от волнения.

— Пустое занятие, — раздраженно и презритель­но сказал Павел.

— Я же говорю, что ты книжник. Сегодня оно для нас пустое, а в скором времени будет не пустое. В старину говорили так: в двадцать лет ума нет — не будет; в тридцать жены нет — не будет; в сорок лет денег нет — не будет. По первому пункту мы с то­бой, смею надеяться, меры приняли, по второму, — он снова скользнул глазками по Асе — от берета до ботиков, — примем всенепременно. Да и время к то­му идет. А про третий... про третий я сейчас вам все объясню.

Но объяснить он не успел. Его привлекла еще од­на витрина, и, когда Павел сердито сказал, что ни­куда больше заходить не будет, Григорий, рассеянно попрощавшись, устремился к двери комиссионного.

— Это твой товарищ? — удивленно спросила Ася.

— Знакомый, — неохотно ответил Павел.

— Мне показалось, вы учитесь вместе.

Павел промолчал. И она опять не обратила на это внимания. Мало ли почему у Павла может быть противный знакомый! Не хочет говорить — не надо.

...Все началось в прошлое воскресенье. Коньковы сидели на кухне за завтраком.

Ася, наверное, в пятый раз за утро сказала:

— Мы с Павлом...

Владимир Михайлович отодвинул тарелку:

— Я все слышу: Павел да Павел. А чем он за­нимается, твой Павел?

Мать поглядела на Асю. И Андрей, который рань­ше всех вышел из-за стола и мыл под краном свои кисти, тоже поглядел на Асю. Все трое смотрели на Асю. Ждали, что она ответит. И она поняла, что до­ма о Павле без нее говорили уже не один раз.

— Учится он, — сказала Ася. Это прозвучало не очень уверенно.

— Где?

Нужно было ответить: «Не знаю». Нужно было сказать: «Спрошу у него». Но Асе больше всего хо­телось быть самостоятельной, и она ответила:

— Не интересовалась.

— Встречаешься с человеком, домой его не се­годня-завтра пригласишь, с родителями будешь зна­комить — и давно бы пора, — а кто он, это тебя не интересует! Это на тебя похоже!

Совсем это не было на нее похоже. Ася сказала обиженно:

—А если я его спрошу, а он мне не ответит?

И тут за Асю вступилась мать.

— Ты тоже, отец, — сказала Анна Алексеевна, — когда на номерном заводе работал, не очень-то о се­бе распространялся.

— Секреты свои ваш Павел может не выклады­вать, но что он за человек, такого секрета быть не может. Я мастер, ты домашняя хозяйка, Андрейка — учащийся, хотя и лодырь, Ася — сборщица на кон­вейере, соседская Марина в магазине работает, па­рень ее — лейтенант. А кто этот Павел... не знаю, как его фамилия? Или ты, может, фамилии тоже не зна­ешь?

— Знаю. Милованов его фамилия.

— А адресок у товарища Милованова, надо быть, «Почта, до востребования»?

— Я на него анкету не заполняла. Придет к нам, можешь сам заполнить.

Она бы ни за что не ответила так отцу, если бы он не угадал про адрес до востребования.

— Как с отцом говоришь? — крикнула Анна Алек­сеевна.

Андрей сразу потерял интерес к разговору и вы­скочил из кухни. У отца заходили желваки под ще­ками. Он взял газету, которую прочитал до завтрака, и стал изучать ее снова. Ася кинулась через площад­ку к Марине — выговориться. Воскресенье было ис­порчено. И всю неделю Владимир Михайлович вос­питывал дочь молчанием.

Но теперь это не имело значения. Отец был прав. Раньше нужно было спросить у Павла, кто он и чем занимается. Вот она и спросила сегодня. Спросила — и возвращается теперь домой одна. Теперь-то она знает, кто Павел. Но ни за что не решится сказать дома про то, что узнала.

...А было так. Через несколько дней после ссоры с отцом позвонил Павел. Слышно было не очень хо­рошо, будто звонит он издалека.

— Я неожиданно свободен до конца недели. Ко­гда мы могли бы повидаться?

— Завтра, — предложила Ася. — В кино рядом с вокзалом идет «Главная улица». Говорят, хорошая картина. А я пропустила. Пойдем?

Павел помолчал.

— Может, в другое кино сходим?

— Но я хочу «Главную улицу» посмотреть.

—Тогда лучше в субботу, — сказал Павел.

...Сегодня суббота. Они встретились в вестибюле метро. В этот субботний час все вестибюли москов­ского метро заполнены шумными компаниями, кото­рые ждут опоздавших, и одиночками, нервно вопро­шающими друг друга: «Простите, сколько на ва­ших?» На руках у родителей торжественно проплы­вают в толпе малыши, влекомые в гости. Мелькают проигрыватели, гитары, коробки с тортами, первые букеты. Мальчишки завороженно замирают около мастера, который налаживает автомат с газирован­ной водой, потрясенные загадочной сложностью сверкающих внутренностей машины. Продавец лоте­рейных билетов, раскрутив прозрачный барабанчик, настаивает: «Граждане, не проходите мимо своего счастья. Спешите выиграть «Волгу»! Спешите вы­играть дом в деталях!» Торопятся озабоченные пас­сажиры дальних поездов с тяжелыми чемоданами. Молодые люди говорят в пространство: «Странно, опаздывает», — хотя еще ни одна девушка в этот час свиданий никогда не приходила вовремя.

Ася тоже опоздала. Совсем немного, минут на пять. Она сразу увидела в толпе Павла. Он высмат­ривал ее, беспокойно крутил головой и что-то пря­тал за спину. Цветы, наверно.

— Привет! — сказала Ася. — Какие новости?

— Какие у меня могут быть новости?.. Вот не­сколько вечеров был посвободнее, а увиделись толь­ко сегодня, — сказал Павел жалобным голосом. — А завтра опять занят. И так всю неделю. Какая ты сегодня нарядная!

— А вчера ты тоже был занят?

— Вчера? Нет. Вчера я как раз совсем не был занят.

— А почему не захотел пойти в кино?

— В кино? В кино я не мог.

— Не мог? — удивилась Ася. — Что-то это у вас, товарищ Милованов, плохо стыкуется.

— Что? — не понял Павел.

— Мастер у нас так говорит, когда мы на сбор­ке чего-нибудь напорем, а потом оправдываемся. За­нят не был, меня видеть хотел, в кино со мною ид­ти не мог — странно.

— Занят я действительно не был, но в кино идти не мог. Особенно рядом с вокзалом.

Этот ответ вдруг встревожил Асю. «Очень прос­то, — подумала она, — я его ревную. Да, ревную. А что? И буду ревновать». У нее захолодело в груди, как в тот день, когда она в первый раз решилась спуститься с горы на лыжах. И она тем же упрямым голосом, которым надерзила отцу, сказала:

— Со мной вчера не мог идти в кино? Не мог? Значит, боялся кого-нибудь встретить? Да? Что ж ты молчишь? — и сразу поняла: угадала!

Павел ответил неуверенно:

— Действительно, есть люди, которых мне было бы нежелательно встретить там... Только ты тут ни при чем.

Но Ася уже не слушала.

— Не хочешь, чтобы тебя увидела со мной какая-нибудь студентка из твоего института? Да?

— Какая студентка? — беспомощно сказал Па­вел. — Ну что ты такое говоришь?.. Там, где я учусь, нет никаких студенток.

— А я не знаю, где ты учишься. И вообще про тебя ничего не знаю. Ничего.

— Ты ничего про меня не знаешь? — горько ска­зал Павел.

— А что я про тебя знаю? Встречаюсь с тобой, не сегодня-завтра приглашу домой, с родителями бу­ду знакомить. А кто ты, этого не знаю. И адрес у те­бя тоже: «Почта, до востребования».

Все обидное, что сказал отец про Павла, казалось ей теперь справедливым. Остановиться было невоз­можно, как невозможно остановить на спуске разбе­жавшиеся лыжи. И так же страшно от холода в гру­ди и... радостно. И чем круче спуск, чем холоднее в груди, тем радостнее. Она сказала, что хочет знать про него все, значит объяснила ему, что это для нее очень серьезно. Павел должен понять ее именно так. Понять и обрадоваться. И начнется у них теперь уже совсем взрослая полоса.

— Ты приезжаешь и уезжаешь. Ты целуешь меня и говоришь, что это было бы ужасно, если бы мы не встретились. А больше я про тебя ничего не знаю.

Он почти крикнул:

— Ты мне не веришь?

— Нет, это ты мне не веришь. Почему ты никогда ничего не рассказываешь о своем институте? Я знаю, что ты живешь в общежитии. А может, ты не учишь­ся, а работаешь? Тогда почему не говоришь где? По­чему? Почему не знакомишь меня со своими това­рищами? Почему?

— Что с тобой? — испугался Павел.

— Я тебя ревную, — призналась Ася. Голос ее зазвенел, а кто-то внутри восторженно сказал ей на ухо: «Как интересно, Рыжик!»

— Аня, послушай, ревность — недоброе чувство, и я, право же, не даю никаких поводов. Я...

— Я не Аня. Меня, зовут Асей. Запомни и не читай мне, пожалуйста, проповедей.

Павел побелел.

— Значит, ты... — начал он и сам себя оборвал: — В кино опоздаем. Пойдем!

До начала сеанса оставалось, минут десять. Они прошли несколько шагов. Ася резко остановилась, даже ногой топнула.

— Мы никуда не пойдем, — сказала она, — пока ты не скажешь, кто ты такой, что ты делаешь, где учишься.

— Ты этого требуешь?