Спасите наши души

СУББОТА

Вечер. Ася возвращается домой. Одна. Павел ее не провожает. А три часа назад, худой, длинный, в плаще чернильного цвета и новой светлой шляпе, он ждал Асю в вестибюле метро, сунул ей в руку букетик подснежников, обрадовался. Все было хо­рошо. Так бы и оставалось, если бы не ее упрямство. Увидела: отвечать на вопрос ему не хочется, и боль­ше спрашивать не надо было. Но Ася снова спроси­ла. И Павел снова не ответил. Она стала допыты­ваться. И вот добилась: идет домой одна, и больше они никогда не встретятся. Никогда!..

А если бы не добивалась? Если бы не спрашива­ла? Если бы не настаивала? Тогда получилось бы еще хуже. Даже и подумать невозможно, что бы то­гда было.

Дома она сказала, что придет после одиннадцати. Отец поднял глаза от газеты, посмотрел строго, но промолчал: он почти не разговаривал с Асей.

Но если она вернется домой не в одиннадцать, не в двенадцатом, а сейчас, отец не выдержит ха­рактера.

— Что случилось? — спросит он.

— Ничего, — ответит Ася.

Не поверит. Пожмет плечами: «Не хочешь, мо­жешь не говорить». Будет молчать, молча негодовать на того, кто посмел обидеть его дочку.

А ее никто не обижал. Так получилось. И получи­лось потому, что она послушалась отца. А если бы она его не послушалась?

Идти домой, где спросят, почему так рано при­шла, не хочется. И вместо того чтобы доехать на метро до самого дома, она поднимается наверх и идет пешком по бесконечному бульвару.

На Асе новое пальто из красного бобрика, си­ний берет, капроновый шарфик в пеструю клетку. В руке — нарядная сумка. Сумка не ее. Сумку она взяла у соседки по лестничной площадке Марины, которая работает в «Гастрономе» в столе заказов. С тех пор как Ася кончила школу, Марина признала ее взрослой. Они подружились. Вот и подарочный на­бор купили вместе в складчину, а потом разделили: Марине — сумку, Асе — шарф. Но в торжественных случаях они соединяют набор.

— Чтобы сохранить ансамбль, — говорит Марина и поясняет: — Ансамблем называется гармоническое соединение разных частей туалета, решенных в од­ном стиле и подходящих друг к другу по цвету и форме.

Вычитала где-то. Она модница, ходит в Дом мо­делей на сеансы и потом долго объясняет, что долж­но идти Асе. Будто Ася может тут же все это себе ку­пить. Но пальто из бобрика Марина одобрила. И прическу тоже, хотя никакой специальной при­чески нет. Дома Ася соврала, что в их цехе иначе нельзя, и коротко подстриглась.

— Угадала свой стиль, — сказала Марина.

А Павел, когда Ася рассказала, что подстриглась всего за месяц до знакомства с ним, пожалел, что не видел ее раньше, с косой. Но теперь это не имеет значения. Все, что касается Павла, больше не су­ществует. Месяцев этих, когда она только о нем ду­мала, не было. Зимы этой не было.

...С утра ждали, что день будет холодный, как вся неделя, но с обеда потеплело. Вечером на мок­рых дорожках бульвара стало людно.

Молодые люди оборачиваются на Асю: идет ры­женькая, курносая, быстрая. Сумкой размахивает, через лужи прыгает. Это сама Весна торопится. Кон­цы шарфа только отлетают! Как не заговорить с ней?

И заговаривают. А что брови у Весны нахмуре­ны, не замечают. А может быть, замечают, да толь­ко дела им до этого нет.

Парень в коротком пальто на костяных пугов­ках и с лихим капюшоном сказал:

— Ух ты, рыжая, а какая хорошенькая! И прыг­нула законно!

— Сегодня комплименты старшим говоришь, зав­тра в школе пару схватишь. Тоже законно.

Мальчишка растерялся: откуда знает, что он еще школьник? Не сообразил: выдали серые форменные штаны под лихим пальто.

— Ладно, гуляй себе! — сказал примирительно.

А нахала постарше: «Алло, детка, разве мы не знакомы?» — Ася отбрила ледяным голосом, да так, что он разинул свой глупый рот, только сигаретка прилипла к губе.

В другое время Ася не ушла бы с бульвара, из упрямства бы не ушла: кого ей бояться?

Но сегодня и петушки, пробующие басить, и на­халы постарше, словно бы привешенные к пышным кашне, мешают ей думать о том, что случилось. А не думать об этом нельзя.

Чтобы ей не мешали, она переходит на тротуар. От большого красного дома пахнет горячим тестом, шоколадом, ванилью.

Когда они переехали в этот район и в первый раз здесь гуляли, отец объяснил:

— Кондитерская фабрика тут!

«Вот бы где работать!» — подумала Ася. Позже было решено стать укротительницей тигров: понра­вилась Людмила Касаткина в фильме с таким назва­нием. Еще позже — врачом. К брату Андрею при­ходила докторша с зеркалом на лбу; зеркало ослепи­тельно сверкало; родители разговаривали с доктор­шей так, что было видно: нет для них во всем свете человека главнее.

Потом прежние желания показались смешными: детство кончилось. И она позавидовала Андрею: он на три года моложе, но ему все ясно с того дня, когда получил в подарок первую коробку красок, — хочет рисовать!

А чего хочет она? Самостоятельной быть. И по­скорее. И покуда отец советовался с друзьями и, как он торжественно объявил дома, вел переговоры у себя на карандашной фабрике, где работал мас­тером графитного цеха, Ася устроилась сама.

Все решили руки: узкая кисть и длинные гибкие пальцы.

— К таким рукам еще бы слух... — сказала учи­тельница в детской музыкальной школе, куда Асю однажды привел отец.

Слух был неважный, музыке учиться не пришлось. А музыкальные руки пригодились: Асю взяли на ча­совой завод на конвейер сборки будильников. Спа­сибо рукам!

И она уже привыкла и уже несколько месяцев дает матери свою долю в хозяйство. И пальто из красного бобрика к весне первый раз в жизни купила на собственные. И когда хочет, может купить себе билеты. Например, в цирк. Покуда Ася училась в школе, на театр деньги отец давал: считал, что это тоже относится к учению. Про цирк раз и навсегда сказал: баловство. И когда она в первый раз в жизни сама пошла покупать себе билеты, взяла билеты в цирк. Чтобы самостоятельность почувствовать.

Какие удивительные совпадения случаются в жиз­ни! Если бы она не купила тогда этих билетов, если бы Марину вдруг не заставили в тот вечер дежурить в столе заказов, если бы она не увидела Павла, ко­торый проходил мимо цирка, увидел ее, задержался в толпе перед входом и, растерянно оглядываясь, нерешительно спросил: «Не лишний ли у вас би­лет?» — они бы не познакомились.

Впрочем, это уже не имеет значения. Тогда по­знакомились, сегодня раззнакомились. Навсегда!..

И все-таки она вспоминает, как это было.

...Молодой человек с вежливым голосом купил у нее билет, и они оказались рядом. Места были хо­рошие. Даже слишком. Когда по арене проскакала белая лошадь с седым расчесанным хвостом, Асе показалось, что комья из-под копыт летят ей прямо в лицо. Она откинулась на спинку кресла.

— Испугались? — спросил сосед.

— Что вы? Ни чуточки! — ответила Ася счастли­вым голосом, радостно блестя глазами. — Я очень люблю лошадей.

В антракте они остались сидеть на своих местах. Разговорились.

— Я и не собирался в цирк, — сказал новый зна­комый, — но рад, что попал. — Он помолчал. — Я дей­ствительно совсем не собирался. А увидел вас, ре­шил: обязательно спрошу про билеты. Мне очень захотелось, чтобы у вас был лишний билет...

Он сказал это серьезно и просто. И Ася не отшу­тилась, а тоже серьезно кивнула головой, будто в том, что он сказал, нет ничего особенного, а потом сразу похвалила белую лошадь и прыгунов с пере­кидными досками.

— В темпе работают! Держат ритм, — сказала она с уважением. Она знала, как это трудно — дер­жать ритм.

Сосед согласился и добавил:

— Это удивительно, какие трудности превозмога­ет человек, если имеет желание.

Асе понравилось, как он это сказал. Такие слова можно и к ней отнести, если вдуматься. Это ведь только кажется, что у нее все так просто вышло: пришла на завод и стала к конвейеру. Но она про себя ничего не сказала, а соседа спросила, не приез­жий ли он.

Оказалось, действительно приезжий. Тоже деся­тилетку кончил. Нет, не в этом году. Учится. К со­жалению, не в самой Москве, а за городом.

— А я работаю, — сказала Ася. — Это тоже очень интересно.

И новый знакомый согласился, что это, конечно, тоже интересно.

В конце второго отделения при затихшем оркестре и притушенных огнях, под тревожную барабанную дробь фокусник в черном плаще поджег под куполом цирка огромную палатку. Вместе с палаткой сго­рела вошедшая в нее женщина в золотых туфель­ках, черных трусах с золотыми блестками и чешуй­чатом золотом лифчике. Барабанная дробь обор­валась.

Стало слышно, как трещит догорающее пламя. Ко­гда от палатки остались только хлопья сажи, ор­кестр заиграл снова, и из облака белого дыма воз­никла сгоревшая женщина. Она соскользнула вниз по канату и, еще веселее улыбаясь, еще нестерпимее сверкая золотыми туфельками, золотыми блестками на трусах и золотой чешуей лифчика, обежала на носочках арену, помахивая рукой и приседая.

Фокусник раскланялся. Представление окончи­лось. Ася вышла из цирка вместе с Павлом. Она уже знала, что его так зовут.

— А меня зовут Ася, — сказала она.

— Анна? Или Анастасия? — спросил Павел.

— Анна у нас мама. Анастасия — очень длинно. А я просто Ася. Даже и в паспорте так записано: Ася Владимировна. Мне к метро.

— И мне тоже. Вы позволите вас проводить?

— Пожалуйста.

...Вот так они и познакомились.   На прощание условились встретиться снова. И Павел спросил:

— А вы меня узнаете?

— Еще бы! — горячо сказала Ася и смутилась: он это мог понять не так, как она подумала. А она подумала, что его трудно не узнать: какой-то он ни на кого не похожий. А может, это так кажется, по­тому что у него переменчивое лицо: он все время думает про что-то свое, и эти мысли пробегают по лицу, как свет и тень. Но это все Ася поняла позже, когда они познакомились по-настоящему. Подумать только, сколько всего должно было произойти, чтобы они познакомились! Но сегодня это уже ничего не значит. Могла же она вообще не познакомиться с Павлом!

Ася и сама себе не может объяснить, чем он ей так понравился, почему она всю зиму ждала его звонков, радовалась, когда он приезжал, огорчалась, когда он не мог выбраться. А он жил где-то за горо­дом и часто приезжать не мог. Когда приезжал, Ася показывала ему Москву. Они шли по улицам. Ася глядела на него, худого и длинного, всегда снизу, но, может быть, потому, что она объясняла, а он внима­тельно слушал, все время чувствовала себя главной, и совсем не так, как с Генкой, и уж совсем не так, как с Вадимом.

Генка, Геннадий — впрочем, он не возражает, ко­гда его во дворе называют по имени-отчеству, — очень важный. Стоит ему перейти через улицу и по­явиться в их дворе, как к нему подходят самые занятые, самые солидные люди их дома. Одному нуж­но выяснить, почему в его «Темпе» при корректиров­ке яркости уменьшается размер кадра. Другой хо­чет знать, как избавиться от треска в приемнике. Третий сообщает, что на семейном совете решено ку­пить магнитофон, и желает осведомиться о принци­пиальных особенностях разных схем и марок. Мало ли какие вопросы задают соседи молодому радио­технику, особенно с тех пор, как в вечерней газете была помещена заметка об оригинальном любитель­ском приемнике, сконструированном Геннадием Никоновым, и фотография самого конструктора, кото­рый гордо поднял подбородок, но не сумел спрятать улыбку. Генка отвечает подробно, с удовольствием сыплет терминами, чертит карандашиком схемы, по­капризничав, соглашается зайти посмотреть, посове­товать и на следующий день дарит Асе цветы.

— Привыкай, Рыжик, — скромно говорит от Асе, — у хороших врачей тоже все хотят получить консультацию на ходу. В наш электронный век Ген­надий Никонов всегда будет в центре общественного внимания.

Что значит «привыкай» и почему  она   должна к нему привыкать?

Но последнее время Генка почти не появляется в их дворе. Иногда звонит по телефону.

—Ты, конечно, завтра занята? — небрежно спра­шивает он. — Ну-ну, валяй. Привет историку!

Историк — это Вадим, студент, Асин сосед по подъезду. Геннадий считает, что у Аси для него нет времени из-за Вадима. Ася пыталась объяснить ему, что с Вадимом они просто дружат, давно, еще со школы.

— Знаю, читал, — сказал Генка. — В журнале для детей. «Прошу редакцию объяснить: могут ли маль­чики дружить с девочками?» Редакция отвечает: «На этот вопрос мы попросили ответить заслуженную учительницу школы». Засим фотография какой-то засушенной личности и ответ: «Могут». Учительница стыдит тех, кто этого не понимает. Она стыдит, а мне не стыдно. Мы ведь не в шестом классе. Мы с тобой взрослые люди.

— А мне с Вадимом интересно, — говорит Ася.— Он мне все объясняет.

— Подумаешь! Объяснять я тоже могу. Хочешь, лекцию прочитаю? Про цветное телевидение, на­пример.

— Мы с Вадимом говорим совсем про другое.

— Вот-вот, я тоже думаю, что про другое. При­вет!

Он резко бросал трубку. А потом все-таки про­ходил по их двору, небрежно раскланиваясь на ходу: «Нет, нет, в ближайшие дни очень занят», — и по­глядывая на Асины окна.

— Может, пойдем куда-нибудь,  а? — спрашивал он. — Ну, например, в зоопарк. Зверей посмотреть, себя показать.

Генка забавный. С ним весело. Он с Асей мирил­ся и ссорился, исчезал и появлялся, небрежно звал ее Рыжиком, а однажды нарочно, чтобы она узнала об этом, пригласил на танцы Марину.

Но она привыкла к его выходкам и вообще при­выкла к нему: он был похож на мальчишек из ее класса. Вадима она знала давно и тоже к нему при­выкла.

А Павел? Тут было все другое... Павел появился тогда, когда началась ее самостоятельная жизнь, в день, когда она сама купила себе билеты. Они встречались не в Асином дворе, не на ее улице, а где-нибудь далеко от дома, в городе. Часто он при­езжать не мог, всегда спешил, и все это было таин­ственно и совсем по-взрослому.

Очень хотелось Асе познакомить Павла с Ва­димом. Очень хотелось знать, что про него скажет Вадим. Очень хотелось, чтобы Вадим ей самой по­мог разобраться, что с ней такое происходит. Не ре­шилась. Побоялась, что он удивится так же, как уди­вилась Марина, когда увидела Павла.

— Ну, что ты в нем нашла? — сказала она. — Совсем не твой стиль!

Ася сердито ответила:

— Как ты не понимаешь?! У нас это серьезно. При чем тут стиль?

Нет, Вадим удивился бы совсем иначе. Он снял бы свои очки, потер их, надел бы снова и сказал:

— Видишь ли, дружок, чтобы ответить тебе на твой вопрос...

Так он всегда начинал свои долгие рассудитель­ные советы.

Но не станет она советоваться с ним о Павле, и вообще не станет она больше о Павле думать. Могла она не знать, что он существует? Вот и не существу­ет! Месяцев этих не было, ничего этого не было! Так она решила твердо. И выполняла это решение целых сто шагов. А потом снова стала вспоминать, как Павел ее в первый раз поцеловал. Никто ее рань­ше не целовал. Генка один раз попытался, но она на него так прикрикнула! Он только забормотал что-то невнятное про детские журналы, взрослых людей и электронный век. А Вадиму и в голову подобное не приходило.

А Павел — это было уже зимой — поцеловал ее. Ася запомнила этот вечер. Шел сырой снег и, хотя было вроде не холодно, оба озябли: долго ходили по улицам. Они вошли в подъезд и остановились на площадке около батареи отопления.

Павел взял Асину руку в мокрой варежке — на улице она лепила снежки — и сказал озабоченно:

— Замерзли пальцы.