Искатель. 2014. Выпуск №5

— Что?

— Вот, — он выложил на стол полиэтиленовый пакет, в котором лежало нечто маленькое, продолговатое, темно-красной расцветки.

Брови майора шевельнулись: сначала сдвинулись, потом удивленно поднялись.

— Телефон?

— Лежал под козырьком, у самой стены. Даже не вымок…

— Черт, — от души выругался Бармалей. — Какже мы его пропустили… Ты его не хватал?

— Как сказать… — оперативник виновато кашлянул. — Я его попробовал включить. Он включился.

— Значит, отпечатки тю-тю, — разочарованно протянул эксперт.

— Стоп, — резко сказал Оленин. — Включился, говоришь?

Он осторожно, будто неизвлекаемую мину, взял пакет и еще более осторожно, сквозь полиэтилен, нажал на кнопку.

— А моделька-то дешевая, — пробормотал он сквозь зубы. — Молодые теперь такие не носят, не круто — разве что своим старикам покупают, чтобы те на улице не потерялись… А ты в порядке, — он уважительно взглянул на оперативника. — Мы в этой подворотне полчаса на четвереньках ползали, атакую улику прошляпили. Так, журнал входящих… Последний вызов с неопределенного номера, длительность две секунды… А вот предпоследний — от какой-то Светы. Звонила в 23.10…

Некоторое время — может, три минуты, может, пять — все сосредоточенно молчали. Алеша открыл рот, чтобы подать какую-нибудь реплику, но Силин строго двинул бровями: тихо, Чапай думать будет.

— Любопытно, чей он, — проговорил майор. — Одного из «терпил» или тех, кто им шею свернул?

Он переглянулся с Бармалеем. Тот помедлил, усмехнулся и положил на край столешницы два пальца — средний и указательный, пародируя знаменитый фильм. Силин с секундным опозданием сделал то же.

Оленин нажал кнопку вызова.

На противоположном конце отозвались сразу, несмотря на глубокую ночь.

— Алло, — голос принадлежал девушке. Явно встревоженной, даже напуганной. Алеше отчетливо представилось, как она сидит на диване, бледная от переживаний, с распущенными волосами, в тускло-оранжевом свете торшера в углу комнаты, и сжимает в ладонях чашку с остывшим кофе.

Почему волосы непременно длинные и распущенные, а не, к примеру, короткие и закрученные на термобигуди, «сыщик» и сам не мог себе объяснить.

— Алло, — сказал Оленин.

— Яша? Где ты, почему так поздно?..

— Я говорю со Светланой?

— Да… А вы кто?

— Майор Оленин Сергей Сергеевич, Управление внутренних дел.

Пауза на том конце — девушка лихорадочно собиралась с мыслями. И готовилась, надо думать, к самому плохому: вряд ли майор полиции станет звонить среди ночи, чтобы сообщить, что абонент выиграл тур на Мальдивы в моментальной лотерее.

— Что с Яшей?

— Не знаю. Скорее всего, ничего страшного. Яша — это муж?

— Друг. Близкий…

— Близкий друг, понятно, — Оленин ободряюще улыбнулся, словно собеседница могла видеть его на расстоянии. — А фамилия у него есть?

— Савостиков Яков Семенович… Откуда у вас его мобильник?

— Гм… Дело в том, что мы нашли его, то есть телефон, на улице Ново-Араратской: видимо, ваш друг случайно обронил его. Скажите, что он мог делать в этом районе?

— На Ново-Араратской? — девушка секунду подумала. — Там есть компьютерный клуб, «Братство колец». Онлайн-игры и все такое…

— Яков часто там заседает?

— Два-три раза в неделю, когда я работаю во вторую смену… Да скажите наконец, что случилось?

Оленин вздохнул.

— Светлана, нам нужно поговорить. Я понимаю, время позднее…

— Перестаньте. Я все равно не сплю.

— Хорошо. Говорите адрес. И заодно продиктуйте адрес вашего друга.

— Я живу на Тополиной, 12. А Яша — на Революционера Бабушкина. Но его дома нет, я раз двадцать звонила…

— Не переживайте, — сказал Оленин. — Ждите, мы скоро подъедем.

Он поднялся со стула. И голос его стал жестким.

— Так. Силин, пошли кого-нибудь из своих в компьютерный клуб. Сам бери группу — и в адрес к Савостикову.

— Группу? — удивился Силин.

— Мало ли что, — серьезно сказал майор и повернулся к Алеше: — Твоя Наташа меня не убьет за то, что я тебя на всю ночь умыкнул?

— Мы ей потом торт купим, — ответил Алеша. — «Птичье молоко».

— Ну и ладушки. Тогда поехали со Светой знакомиться.

Ехать по ночному городу было совсем не то, что по дневному. Водитель, явно наслаждаясь отсутствием пробок, «притопил» ногой акселератор, в окнах замелькали красно-желто-зеленые огни реклам, вызывая странную ассоциацию с новогодним праздником посреди лета. Алеша скосил глаза на Оленина — тот сидел, откинувшись на спинку, и рассеянно вертел в пальцах незажженную сигарету.

— Почему они не воспользовались оружием? — вдруг спросил он, ни к кому не обращаясь. — Даже если не запаслись заранее, почему не прихватили в баре парочку бутылок? Нет ничего удобнее бутылки, если собираешься проломить кому-то голову… И эти две телки, Лариса с Глафирой, ждали своих приятелей десять минут — десять, понимаешь? И ни один посторонний звук их не насторожил, а ведь когда тебе ломают кисть или ключицу, принято орать благим матом, — и добавил после паузы: — Это была не драка. Это было четко спланированное убийство — убийство со смыслом. Как говорят в спорте, демонстрация явного преимущества. И это, как ни странно, сужает круг поисков.

— Клубы карате, бокса, ушу, самбо, дзюдо, — понятливо кивнул «сыщик».

— Задание понятно.

Сергей Сергеевич с неудовольствием посмотрел на собеседника, будто тот ляпнул какую-нибудь бестактность.

— Вообще-то давать тебе задания я не имею права — ни морального, ни правового.

— А кто дает-то? — искренне удивился Алеша. — Наш губернатор на старости лет озаботился оздоровлением населения — вон сколько Дворцов спорта понастроил. Наша газета просто обязана быть на острие темы.

— Наострив, говоришь? — хмыкнул Оленин. — Ладно. Вон она, Тополиная, 12. Вылезай, приехали.

Открыли моментально — так же, как незадолго до этого отозвались на телефонный звонок. Волосы у девушки оказались не длинные и не короткие — примерно до плеч, темные и слегка растрепанные, точно их обладательница несколько раз за ночь ложилась, пытаясь заснуть, но тут же вскакивала и запускала в них пальцы, снедаемая приступами беспокойства. Но даже при таком «художественном беспорядке» волосы ухитрялись выгодно подчеркивать изящный овал лица, высокие скулы и карие, широко расставленные глаза. Глаза горной лани, настороженной посторонним звуком вроде клацания затвора винтовки. На девушке была спортивная майка без рукавов (Алеша на мгновение залюбовался ее руками — хорошей лепки, с развитой, но отнюдь не мужеподобной мускулатурой) и голубые «пумовские» брючки. «Красивая, — подумал «сыщик» с извечным мужским цинизмом. — И о красоте своей знает, но относится к ней спокойно: с ней родилась, с ней и живет».

— Это вы звонили? — спросила она. — Вы майор Лосев?

— Оленин, — поправил Оленин. — Что же вы, милое дитя, не спрашиваете: кто там? Вдруг грабители?

— Грабители скажут, что полицейские, — отозвалась девушка, развернулась и прошла в комнату.

Алеша двинулся следом, огляделся с порога и немо присвистнул: сколько куб-ков-то! Кубки — золотые, серебряные, хрустальные — торжественно, точно солдаты в почетном карауле, застыли в серванте за чешским стеклом, на полках вдоль стены и даже на телевизоре со старомодным «толстым» корпусом. На стене висели грамоты вперемежку с застекленными фото. «Сыщик» подошел, присмотрелся повнимательнее: вот хозяйка квартиры на пьедестале, со счастливой улыбкой и медалью на красно-сине-белой ленточке. Вот она же — в борцовской курточке с красным поясом — пожимает руку коротко стриженной сопернице, вон она же на татами, проводит умопомрачительно красивый бросок то ли через бедро, толи через плечо — скудных Алешиных познаний не хватило, чтобы сказать точнее.

— Класс, — уважительно сказал он. — Теперь понятно, почему вы открываете дверь, не спрашивая. Это дзюдо, да?

— Самбо, — поправила Светлана. — Дядя Слава однажды привел в секцию. Сначала занималась так, чтобы поразвлечься. Потом втянулась. Прошлой весной даже призеркой первенства России стала.

— А тренируетесь, случайно, не в клубе «Рэй»? — нейтральным тоном поинтересовался Оленин.

— Нет, — протянула она. — Там каратисты и кикбоксеры. Мы занимаемся в ДЮСШ. Послушайте, вы скажете, наконец, что случилось? Где Яша?

— Не знаю. Посмотрите, Светлана, это его телефон?

— Его, — подтвердила она, едва взглянув. — Я подарила на 23 февраля.

— Мы нашли этот телефон на месте драки, в подворотне, рядом с баром «Три богатыря». Кто там на кого нападал, пока неизвестно — к тому времени, когда приехала опергруппа, участники разбежались.

О двух трупах, найденных во дворе, под аркой, майор целомудренно умолчал.

— Господи, — девушка опустилась на диван. — Яша, он же такой непутевый…

— Что, часто попадает во всякие переделки? Подраться любит?

— Да что вы, — отмахнулась Светлана. — Он и не дрался никогда в жизни. Даже в школе я его всегда защищала. Меня так и звали: Светка-самбо.

— Вот как, — подал голос Алеша. — Ая думал, он тоже того…

Он изобразил нечто, отдаленно напоминающее боксерский апперкот.

— Нет, — повторила девушка. И улыбнулась ласковой, немного снисходительной улыбкой, словно рассказывала о младшем братишке-вундеркинде. — Яшка к спорту вообще никак. Он больше по компьютерам. Вон какое чудо мне собрал, — она кивнула на письменный стол, где стояло нехилое электронное чудо в сером матовом корпусе. — Купил буквально за копейки, какие-то детали переставил, что-то там нарастил — теперь работает лучше фир…

Оленин резко прижал палец к губам. В полутемном коридоре, в замке входной двери, тихонько, даже как-то по-воровски, прошуршал ключ.

— Яша, — вскинулась девушка.

— Тихо, — одними губами произнес майор. С поразительной для его телосложения грацией скользнул в прихожую и прижался к стене, сбоку от двери. Алеша растерянно приподнялся — Оленин коротко двинул бровями: сядь на место.

Замок щелкнул. Ночной гость появился в прихожей, вытянул шею по направлению к гостиной и осторожно спросил:

— Свет, ты спишь?

А потом сказал: «ой», когда тяжелая ладонь Оленина легла ему на плечо.

— Без глупостей, — предупредил майор. — Медленно, плавно, шагом марш в комнату.

Осень 1937 г. Бутырская тюрьма, кабинет для допросов.

Имя-отчество следователя вызывает у меня невольную улыбку: Порфирий Петрович. Не помню, как описывал своего героя Достоевский, но одно было наверняка: тот был незлой, но въедливый и своим коньком считал судебную психологию, на этой почве они и сошлись с Родионом Раскольниковым. Мой Порфирий Петрович имеет внешность канцелярского работника в преддверии долгожданной пенсии: чуть снисходительный взгляд, пухлые щеки, пальцы в чернильных пятнах теребят «вечное перо» — классический «добрый следователь». Что ж, если так — загонять мне иголки под ногти станет не он. И, возможно, не сегодня: мало кто называл меня трусом, но эта мысль меня успокаивает.

— Присаживайтесь, Василий Сергеевич. Как оно на новом месте? Кормят вовремя? Жалоб нет?

— Благодарю, — глухо отзываюсь я. В комнате накурено, и я с трудом сдерживаю кашель. — Скажите наконец, в чем меня обвиняют? Я честный партиец, много лет преподавал в ЦДКА и инфизкульте, за меня многие могут поручиться…

— К вашей деятельности в ЦДКА мы еще вернемся. А сейчас давайте-ка пройдемся по вашей биографии.

— Причем здесь моя биография?

— Вы ведь родились на Сахалине? В семье каторжанина, если не ошибаюсь?

— Каторжанки. Мой отец был из вольнопоселенцев.

— Угу, — следователь двигает к себе папку из землисто-серого картона. — Оказывается, ваша матушка совершила побег — в рывок ушла, как выражаются в уголовной среде. Правда, неудачно: была поймана, бита плетьми, получила новый срок… Скончалась в девятьсот пятом, практически одновременно с мужем, оставив вас сиротой. Сколько же вам было лет?

— Десять или одиннадцать. Точнее не скажу.

Удивительно, но лица родителей оказались напрочь стерты из моей памяти. Вспоминалось лишь старое, в заплатках, мамино платье с засаленным передником, ее худые жилистые руки и грубые боты, из которых она не вылезала с апреля по ноябрь.

Отец ассоциировался у меня со столярной мастерской: длинные желтые доски и солнечные зайчики на них, рубанок, звонкая двуручная пила и свежие стружки, застрявшие в отцовских волосах: он смешно тряс головой, стараясь избавиться от них… Вот эти стружки да мамины полуразвалившиеся боты, в которых она ходила на болота за клюквой, — оказалось единственным, что сохранила память.

— Какие отношения вас связывали с Николаем Докучаевым?

— С кем?

— С архиепископом Николаем Японским.

— Ах, да. Просто я знал его как отца Николая — по фамилии его называли редко. Если бы не он, я бы, наверно, и не выжил: умер с голоду. Аотец Николай подобрал меня, отвел к себе — он тогда руководил Токийской духовной семинарией…

— Вы бывали у него дома?

— Да, он частенько приглашал к себе и меня, и других семинаристов. Угощал яблоками, пирогами, рыбой — мы же вечно голодные ходили…