Искатель. 2014. Выпуск №5

По утрам и вечерам к Владыке приходили посетители. Отец Николай усаживал их напротив себя и говорил: «Ну что, давайте горшки бить». Горшками он называл жизненные тяготы и требовал подробного рассказа о них, сам не вставляя почти ничего — не переспрашивая и не давая советов. Только собеседник через некоторое время — вот чудо-то! — вдруг светлел лицом, и на губах его появлялась неуверенная улыбка: его «горшки» один за другим разбивались вдребезги…

— Тогда вы и пристрастились к дзюдо?

— Можно и так сказать.

Хотя именно пристрастился к этой борьбе я много позже, а сначала — просто бегал на занятия вместе с другими воспитанниками: зимой в гимнастический зал, летом — на задний двор, где мы мутузили друг друга под присмотром мастера Итимадзу. Однажды я понял истинную ценность наших занятий…

Ночью во двор семинарии ввалилась толпа молодчиков, вооруженных чем попало. Некоторые несли смоляные факелы — с явным намерением устроить пожар. Мы высыпали на улицу — растерянные, полуодетые, испуганные. Меня схватил за рукав Киндзо, мой сосед по комнате.

— Кто эти люди? — растерянно спросил я. — Что им нужно?

— Таиро-Доси-Кай, — проговорил он, отчаянно старясь не дрожать. — Так они себя называют. Ненавидят всех христиан — и русских, и японских. Особенно русских.

— За что?

— Не знаю, — честно ответил Киндзо. — Так уж повелось.

К нападавшим вышел отец Николай. Длинная ряса приглушенно шелестела, и казалось, что Владыка не идет, а плывет над землей. Вот он остановился, поднял руку и заговорил. Не помню, о чем была его речь, только молодчики, слушавшие ее, мало-помалу утратили боевой пыл. Иные, будто устыдясь, отступили назад к воротам. Наверняка дело бы закончилось миром, но тут кто-то из задних рядов швырнул во Владыку камень. Булыжник рассек отцу Николаю кожу на виске. Владыка упал, и будто рухнула последняя преграда, освобождая грязный поток. Толпа бандитов ринулась на нас. Меня сбили с ног и наверняка затоптали бы — выручили уроки дзюдо. Мне удалось откатиться в сторону и подняться.

Вокруг ревел и перекатывался по земле страшный окровавленный клубок, в котором трудно было угадать что-либо человеческое. Я попятился — и едва не споткнулся о Киндзо. Тот сидел на корточках и держался руками за голову. Меж его пальцев густо текла кровь.

— Киндзо, — нерешительно позвал я. Взял его за руку, потянул — и Киндзо без звука завалился набок. Правого глаза у него не было: вместо него пол-лица занимала жуткая рваная рана, казавшаяся черной в рыжих всполохах…

Я выпрямился. И встретил одного из нападавших — простейшим приемом, броском через бедро. И добил его еще в полете — ребром ладони в горло, на тренировках этот удар нам проводить строго запрещалось, а тут — откуда что взялось. Потом я стоял над скрючившимся на земле другом. Стоял — и не давал врагам приблизиться…

Мы победили. Наступил момент, когда бандиты дрогнули. Отступили к воротам, а потом и вовсе кинулись наутек. И только тогда с улицы раздались свистки полицейских. Наверняка они не торопились нарочно: ждали, пока молодчики намнут нам бока и подожгут семинарию.

Киндзо пролежал в больнице полных два месяца, но глаз так и не удалось спасти. Врач надел моему другу глухую черную повязку — в ней тот стал похож на адмирала Нельсона, которого я видел в книжке у отца Николая. Я навещал друга каждый день. Однажды он спросил меня:

— Скажи, я хороший христианин?

— Конечно, — уверенно ответил я. — Отец Николай часто ставит тебя другим в пример…

— Так вот знай: если бы те, из «Таиро-Доси-Кай», снова пришли… Я бы дрался. И не раздумывал особо.

— Но ведь ты же японец, — заметил я. — Неужели ты дрался бы против своих?

— Они мне не свои, — жестко сказал Киндзо. Посмотрел на меня, и его единственный здоровый глаз сверкнул вдруг лукавой искоркой. — А ведь ты спас мне жизнь. И значит, ты у меня в долгу.

Я уже не раз слышал эту восточную мудрость, поэтому не удивился. В самом деле: раз я спас кого-то от смерти или бесчестия, то я за него в ответе — иначе и спасать не стоило.

— И что я должен сделать?

— Я решил просить отца Николая, чтобы он направил меня в университет Кодокан. И хочу, чтобы ты поступил туда вместе со мной.

Некоторое время я молчал, понятия не имея, что ответить. Этот университет был основан самим отцом-родоначальником дзюдо великим Дзигиро Кано, и попасть туда мечтали многие отпрыски знатных самурайских родов. Многие хотели бы, да немногие могли. Ибо туда принимали не просто достойных, а самых достойных. И ни связи, ни деньги роли тут не играли. И уж вовсе неслыханным было, чтобы на обучение попал хотя бы один иностранец. Или калека, слепой на один глаз.

— Слушай, ты не сердись, — нерешительно начал я, — но, понимаешь ли, нас вряд ли примут…

И тут увидел лицо Киндзо, изможденное долгой болезнью. Глаза его блестели, губы были плотно сжаты, и от всего облика веяло такой волей и верой, что я смущенно отвел взгляд. И пробормотал:

— Нет, ну я же только о себе. Ты другое дело…

Нас приняли.

Наверно, я никогда не узнаю, скольких трудов стоило Киндзо уговорить Владыку дать нам рекомендательные письма к руководителю Кодокана. И почему нас — только нас двоих из всех семинаристов — допустили до вступительных экзаменов.

Предметов, по которым нас испытывали, было великое множество — начиная с истории Японии и буддистских коанов и заканчивая самым главным экзаменом в зале для занятий боевыми искусствами. Зал был воистину огромен и величественен. Мы скромно заняли свои местау кромки татами. Сбоку расположились старшие ученики. Мы, каждый из абитуриентов, должны были бороться с ними по очереди, без перерыва. Понятно, победы от нас никто не ждал, но победить и не требовалось: нужно было только продержаться до конца.

Я продержался. Не знаю, каким образом: я атаковал — и тут же оказывался на полу, меня швыряли безжалостно и довольно болезненно. Я глотал слезы и повторял про себя только одно: подниматься.

А потом прозвучал гонг. Каким же волшебным звуком он мне показался…

Киндзо, наблюдавший за экзаменом (свои схватки он провел раньше и тоже выстоял до конца), утверждал, будто я сильно шатался, уходя с татами, и вид у меня был такой, что краше в гроб кладут. Что ж, пусть так.

Когда Старший Наставник произнес мое имя, я не смог подняться на ноги. Я совершенно не чувствовал их. Увидев это, он сам подошел ко мне. И повязал мое кимоно белоснежным ученическим поясом. Пройдет долгих пять лет, прежде чем я сменю этот пояс на черный. Уеду с Востока и осяду в Москве, где у меня самого появятся ученики и последователи, — я не хочу, не хочу, НЕ ХОЧУ думать, что кто-то из них украл мой диплом из квартиры в Дегтярном переулке. Когда мысль об этом становится особенно назойливой, я упруго падаю и принимаюсь делать то, что делаю обычно, когда надоедает наматывать километры по камере: отжимаюсь от пола. Сначала на ладонях, потом на кулаках, потом на выпрямленных пальцах, убирая их по одному.

И вновь словно оказываюсь в стенах университета Кодокан, в зале для борьбы. Там пахнет древесным лаком, слышны громкие хлопки по татами, стройные многоголосые выкрики и стук бьющихся друг о друга деревянных мечей боккэнов — самые неповторимые звуки в мире.

Как же мне не хватает теперь их, этих звуков…

…Странная это была книга — то ли дневник, то ли исповедь в ночь перед расстрелом, то ли отчаянный вызов всему миру — уже не в ночь, а в последнюю минуту, перед стеной, испещренной пулевыми выбоинами… И написана была странным языком. Открыв ее впервые, он почти тут же захлопнул: муть какая-то. Записки обдолбанного наркома, никакой связи не только между предложениями, а и между буквами. «Завтра сдам в библиотеку и попрошу другую», — решил он, ворочаясь на шконке[1], на верхнем ярусе, и страдая от духоты.

Через некоторое время, однако, снова потянуло открыть. Он лениво перелистнул несколько страниц…. И его вдруг словно накрыло камнепадом в горах: слова цеплялись одно за другое, сталкивая вниз соседние, вынося мозг, как выражается современная молодежь там, на воле. В «хате» подобные выражения были запрещены: здесь, к его удивлению, многое, на первый взгляд безобидное, находилось под запретом. К примеру, нельзя было сказать человеку: «Я хочу спросить», потому что слово «спросить» означало «спросить за какой-то проступок», на что человек должен был не просто ответить, а ответить по понятиям. Поэтому и сокамерник — здоровенный блатарь по кличке Лось, не отрываясь от игры в бур, обратился к нему правильно:

— Слышь, Инок, я вот интересуюсь: ты эту книжку наизусть учишь, или как?

«А и правда», — подумал он, вдруг сообразив, что в очередной раз, едва добравшись до конца, начал читать книгу с первой страницы. Страница была сильно потрепана и заклеена скотчем, под которым покоилась фамилия автора: то ли Иванов, то ли Ивин или Ивлин, не разобрать. Ясно было только, что он использовал записки самого Василия Ощепкова как основу, и уж вовсе загадкой оставался вопрос, как такую книгу ухитрилась пропустить цензура (он посмотрел год: 1980-й, самый разгар застоя, издательство «Учпедгиз»).

Учить книгу наизусть он не собирался: он и так уже знал ее до последней запятой.

— Про кого хоть там? — подал голос другой игрок, из блатных, с погонялом Сверло — вертлявый и костлявый, в вытянутой до коленей полосатой майке и с наколотой на предплечье киской сумными человеческими глазами. Киска тоже имела свое понятное в этой среде значение: КОТ — «коренной обитатель тюрьмы».

— Про одного человека, — сказал тот, кого звали Инок. — Знаменитого борца.

— Чемпиона, значит? — понимающе уточнил Сверло. — Знавал я одного чемпиона. Тоже вроде по какой-то борьбе. Сидел в общей хате с мужиками, но очень уж хотел в люди[2] выбиться. Чтобы себя показать, начал беспредельничать среди своих. Те раз ему объяснили — по-хорошему, на словах, второй… Не понимает, — Сверло вздохнул. — Несчастье с ним случилось неделю назад. Работал на циркулярке, в мастерской, да, видать, уснул. Оперся о станок — ему обе клешни выше локтей и отрезало. Эх, грехи наши…

Мужчина на нарах прикрыл глаза. Неделю назад он получил из дома письмо. Жена сообщала, что подала на развод. И, кактолько получит его (поскольку муж находится в местах лишения свободы, она имеет право развестись без его согласия — так ей объяснил юрист), тут же продает квартиру (он в ней уже не прописан), уезжает и забирает с собой их дочку, годовалую Маринку. В Маринке тот, кого звали Инок, души не чаял.

О том случае в столярке он слышал от других сидельцев — те шептались меж собой в строю на вечерней перекличке. Услышал и подумал: а чем не вариант? Ждать до конца срока, чтобы вернуться… куда? И к кому? Или решить все разом, в один миг, затянув петлю у себя на шее…

Ночью он неслышно скатал простыню в тугой жгут и подергал, проверяя на прочность. Должна выдержать. Он и на воле не отличался дородностью, здесь же сбросил еще несколько килограммов — сказалось нервное напряжение и из рук вон скверная кормежка. Менять своего решения он не собирался — его первый Наставник, «черный пояс» и руководитель одной из школ (еще тогдашних, основан-ныхдо запрета восточных боевых искусств на территории СССР), говорил: самурай сомневается, принимая решение. Приняв решение, он перестает сомневаться.

После того, первого, у него было много наставников — каждый учил его на свой лад, чувствуя в нем не просто благодарного ученика, а фаната, готового за новые знания продать душу. А один, помнится, похлопал его по плечу и сказал:

— А ты, дружок, стал классным зверенышем. Только старайся держать себя …в русле, хорошо? Иначе можешь крепко поломать жизнь.

Инок — в то время младший сержант Топорков — познакомился с ним во время службы в армии, в маленькой южной республике, отмеченной не на каждой карте. Тотчеловекбыл в чине капитана — не десантного, не спецназовского и даже не пехотного: обычный служака из хозяйственной части, командир над кухней и продовольственным складом. Инок сперва не воспринял его всерьез — только потом, когда, прослышав, что капитан чем-то там владеет, предложил ему поединок в легкий контакт, просто так, развлечения ради. И проиграл схватку, что называется, вчистую. После чего, отряхнувшись от пыли, в которой только что лежал, уткнувшись носом, потребовал объяснений.

То, чем владел капитан, трудно было назвать борьбой или рукопашным боем. Скорее, это была изощренная техника убийства — всем, что попадется под руку, начиная с саперной лопатки и заканчивая рулоном туалетной бумаги. А то и просто с помощью незаметного касания кончиком пальца нужной точки. Инок сегодняшний, лежа без сна на нарах, подумал: что бы сказал его учитель, если бы узнал, что его слова оказались пророческими.

Жизнь я себе сломал — это точно.

А потом он почувствовал на себе чей-то взгляд. И удивился: «хата» спала, он различал храп соседей и под собой, и напротив. К тому же взгляд был… нет, не незнакомый, а какой-то нездешний. Инок открыл глаза. Возле стола стоял мужчина — средних лет, бритый наголо, одетый в футболку и широкие брюки, какие носили где-то в тридцатых, лет шестьдесят назад. Глаза мужчины были серые и внимательные. Инок поежился под их прицелом (впрочем, взгляд был вовсе не угрожающим — наоборот, спокойный и даже немного печальный) и спросил одними губами:

— Кто вы?

Наше время. Понедельник, 02.40, Улица Тополиная

— Это не он, — сказал Алеша, едва взглянув на вошедшего.

— В смысле? — не понял Сергей Сергеевич.

— Не он убил тех двоих.

— А, — Оленин прошел вслед за полуночным гостем в комнату и несильно подтолкнул его к дивану. Тот плюхнулся на пятую точку и метнулся взглядом от майора к Алеше и обратно. Будто в разгар празднования годовщины созданной им финансовой пирамиды к нему вломилась налоговая полиция.

— Савостиков Яков Семенович? — спросил майор.

— Ну, — проговорил гость.

Рубашечка в полоску, безликие синие джинсы с унизительным лейблом «made in Kostroma» на заднем кармане, аккуратная челочка, аккуратные очочки в роговой оправе, аккуратная папочка — сейчас, впрочем, в грязных пятнах, будто ее некоторое время возили по мокрой земле.

— Я ничего не знаю, — торопливо сказал ботаник. — Вы вообще кто? По какому праву…

— Майор Оленин, Управление внутренних дел, — Сергей Сергеевич раскрыл удостоверение и сунул очкарику под нос. — Яков, скажите, где вы были вчера с десяти до половины двенадцатого?

— Утра или вечера?

— Вечера. Конкретно — два часа назад?

Мальчишка вопросительно взглянул на подругу.

— Они правда из полиции, — сказала Светлана. — Они нашли твой телефон в какой-то подворотне. Позвонили и приехали.

— А… когда нашли?

— Вот что, друг, — задушевно проговорил Оленин. — Давай условимся: я задаю вопросы — ты на них отвечаешь. Для начала расскажи, как ты очутился возле дома 36 по улице Ново-Араратской.

Этот вроде бы невинный вопрос вызвал у парня замешательство. Он помолчал, прижал очки к переносице, как это часто делают близорукие люди, и выдал неожиданное:

— А у вас есть программа защиты свидетелей?

— Чего? — не понял Сергей Сергеевич.

— Мне нужна защита, — ботаник мужественно задрал подбородок. — Мне и Светке. Она, конечно, самбистка, но все равно — против лома нет приема. Если защиты не будет, я и слова не скажу, хоть режьте.

Сергей Сергеевич на минуту задумался. Потом сказал, постаравшись, чтобы его слова прозвучали максимально убедительно:

— Программа, конечно, есть. Однако, чтобы ее задействовать, необходимо доказать, что ты и в самом деле ценный свидетель. Программа-то денег стоит: охрана, видеонаблюдение, транспорт… Так что все зависит от тебя. Итак, как ты оказался на этой улице?

— Заходил к приятелю, диск отдать.

— Как зовут приятеля?

— Друид.

— Как? — искренне удивился майор.

— Это, наверно, его ник в сети, — сообразил Алеша. — А на самом деле?

— Илья Котелков. Мы с ним иногда в «Коммандос» режемся в онлайне. То я за спецназ, он — за бен Ладена, то наоборот.

— Иди ты! — живо восхитился Алеша. — До какого уровня дошли?

— До четырнадцатого.

— Блин, а я на восьмом застрял…

Яков кривовато улыбнулся.

— Поди, никак не можешь с крыши на вертолете улететь?

— А ты откуда знаешь?

— Там многие застревают. Вертолет-то сперва надо заправить, там возле стены слева баки с горючкой…

— Ребята, стоп, — Оленин предостерегающе поднял руку. — Сначала о деле. Значит, Илья Котелков по кличке Друид. Долго ты у него гостил?

— Примерно до половины одиннадцатого. Потом домой засобирался. Выхожу из подъезда — а тут двое… Здоровенные, как гориллы. Говорят: гони деньги. А у меня всего триста рублей. Тогда, мол, давай мобильный телефон.

— Отдал? — хмуро спросил Алеша, почувствовав вдруг глухую неприязнь к собеседнику.

— Ну отдал, и что? — ответил он с некоторым вызовом. — Меня однажды какие-то отморозки подловили на улице. Тоже хотели ограбить, а я, дурак, сопротивляться начал. Они мне сломали челюсть, руку и два ребра. А дело было осенью — я, пока валялся на земле, еще и почки застудил…

— Ты все правильно сделал, — мягко сказал Оленин. — Ни один мобильник не стоит здоровья. Ты был один против двоих, и они занимались в спортивном клубе — жаль только, мозгов им это не прибавило. Расскажи, что случилось дальше.

Яша замер. И осторожно проговорил, не глядя на собеседника:

— Нет, не могу. Они мне запретили…

— Кто? Те, кто на тебя напал? Их можешь не бояться, они мертвы.