Пираты, каперы, корсары

— Что-то я такого названия не слышал.

— И не мудрено, — сказал Дэвид, — потому что это не английский военный корабль.

— Не английский? — воскликнул Уиллби. — А чей же?

— Свободных Штатов Америки, — с гордостью ответил Дэвид.

Купец из Уайтхевена разом лишился языка. Он перепугался, однако все еще не мог поверить в происходящее. Впившись глазами в лицо улыбающегося Дэвида, он пытался уверить себя, что тот всего лишь шутит. От гнева у него перехватило дыхание, а в сердце закрался страх: а ну как и в самом деле все это правда?

— Американец? Пират? — Выдавил он наконец. — А не думаете ли вы, сударь мой, что распространение этих дурацких слухов — уже преступление? И потом, разве я похож на человека, с которым можно так шутить?

— Я вовсе не шучу, — возразил Дэвид, бросил сигару и вышел из-за стола. — Я повторяю: “Охотник”, военный корабль Американской республики, пришел в эти воды, чтобы отплатить за те бесчисленные грабежи и убийства, что совершили у нас англичане. Ваши корабли частенько навещают нас, а наш единственный приход вы, сэр, считаете, стало быть, преступным? Отвечайте же, мистер Уиллби!

Купец собрал все свое мужество.

— Если вы и вправду мятежник, то… то я арестую вас!

— Да, разумеется, это правда, — воскликнул Дэвид. — И как неоспорим приход утра вслед за ночью, так же неоспоримо и то, что с первым лучом солнца Уайтхевен со всеми его судами запылает ярким пламенем.

— Убийца, поджигатель! — испуганно завопил Уиллби, вспомнив разом о своем доме, о своих судах и о своих деньгах. — Ральф Сортон, ко мне! Взять его!

— Вы сумасшедший, — спокойно сказал Дэвид. — Этот дом окружен командой “Охотника”, и первый, кто попытается схватить меня, увидит, что это не так-то легко.

С этими словами он без больших усилий отбросил руку Ральфа, последовавшего приказу купца и попытавшегося было снова схватить Дэвида за воротник; в ответ на новый рывок арендатора он быстро выхватил из кармана пистолет и направил его прямо в живот нападавшему:

— Еще один шаг, — сказал он, — и вы — покойник, хотя мне вовсе не хочется этого, потому что с беззащитными я не воюю.

— Не стреляйте, не надо! — закричала Молли, оттаскивая Ральфа назад. — А ты, Ральф, ради бога, не трогай его, он не сделает нам ничего дурного.

— Эй, человек добрый, как вас там, — воскликнул Бловерпул, все еще не разобравшийся, что же в конце концов происходит, — да падут все грехи на вашу голову! Коли вы преследуемый законом злодей, то забирайте все, чем мы владеем, но не проливайте невинной крови!

— Мистер Бловерпул, — улыбаясь, ответил Дэвид и протянул ему руку, — не злодей и не грешник стоит перед вами. Я пришел к вам по зову старой дружбы, чтобы сдержать свое слово.

Бловерпул внимательно посмотрел на него.

— Кто же вы, сударь? — Полный предчувствий, спросил он.

— Спросите Молли, спросите свою хозяйку, — ответил Дэвид, — я думаю, они меня уже узнали.

— Пол Джонс! — воскликнул Бловерпул. — Боже милосердный! Возможно ли, вы… вы! Маленький Пол Джонс, сын честного Нэда… сын моего старого друга… шотландец! И он поднял руку на свою отчизну… он пришел… он…

— Я не разбойник! — твердо ответил Пол Джонс. — Избави бог! Я человек доброй воли, а совесть моя чище, чем у всех ваших лордов Адмиралтейства. Я гражданин Соединенных Штатов, капитан их военного корабля, сын свободы.

— Бедный старый Нэд, — пробормотал Бловерпул. — Что бы ты сказал, увидев своего сына?

— Он благословил бы меня, — гордо сказал республиканец, — благословил бы за то, что сражаюсь против тирании и несправедливости, сражаюсь так, что лорды назначили приз за мою голову. Разбойник, мятежник! О, они называют так всякого, кто отважился порвать цепи. Это — старая песня, которая поется уже много столетий. Я шотландец, и у меня в крови ненависть к Англии. Впрочем, что мне мое происхождение? Я — американец! Мои тело и душа без остатка принадлежат моему новому отечеству. Да, я хочу заслужить свое новое гражданство, хочу, чтобы мое имя знали все, чтобы в Лондоне им пугали детей.

Говорил он это радостно улыбаясь, но с такой убежденностью и силой в голосе, что никто не осмелился ему возразить. Вдруг он повернулся к обеим женщинам и дружески взял их за руки.

— Мэри Бловерпул, — сказал он, — да, это вы, ваше доброе лицо не изменилось. Частенько отрезали вы бедному Полу кусок хлеба, когда он был голоден, частенько утешали его, когда он горевал, что нет у него матери. И ты, Молли, которую я так часто носил на руках, которая плакала по мне, когда я уходил, которой я обещал вернуться, когда стану большим и богатым! Я здесь, Молли, и думаю, что мистер Уиллби не будет возражать, если я сдержу свое слово.

— О, сударь, сударь! — боязливо сказала Молли, взглянув на Ральфа Сортона, который растерянно уставился в окно с приникшими к нему с той стороны, одна страшнее другой, физиономиями.

Уиллби начал было потихоньку пятиться к двери, намереваясь, должно быть, незаметно ускользнуть, однако Пол Джонс сразу раскусил его замысел.

— Не делайте глупостей, — сказал он, — дом окружен моими людьми, уйти вы не сможете, даже не пробуйте. Считайте, что я взял вас в плен, сударь, и с большим правом, чем только что вы пытались взять меня. Жизнь я вам гарантирую, но стоит вам шагнуть за порог, и я не поручусь за вашу судьбу.

— И что же вы требуете от меня? — с дрожью в голосе спросил купец.

— Об этом мы еще потолкуем, — ответил Джонс. — Мой старый друг, — сказал он, обращаясь к молчащему Бловерпулу, — у меня к вам просьба, в которой, уверен, вы не сможете мне отказать: вы должны посетить меня на борту “Охотника”, который стоит на якоре у самого мыса, дожидаясь утра. Здесь после всех этих событий я вас оставить не могу. И не из боязни предательства, а лишь ради собственной вашей безопасности.

— Хочешь утащить нас в Америку, Пол, а может даже и продать в рабство? — испуганно спросил Бловерпул. — Хочешь погубить старого друга своего отца?

— Скорее погибну сам, — весело сказал Джонс. — Клянусь, завтра же вы будете свободны. Мэри, Молли, ваша служанка и Ральф Сортон должны пойти с вами.

— А если я не хочу? — упрямо буркнул Ральф.

— Он не хочет! — рассмеялся капитан. — Вы шутите, мистер Сортон. Ни один человек не сказал еще: “Я не хочу”, — если Пол Джонс ему приказывает: “Вы должны!”. Идите, считайте, что делаете это ради хорошей компании. Теперь-то вы мне, надеюсь, не откажете?

Затем он подошел к окну, раскрыл его и сказал:

— Войди, Дэвид!

Спустя секунду шестифутовый матрос, чью покрытую буйной растительностью физиономию Молли увидела сквозь стекло, стоял уже в комнате, вытянувшись как свечка перед своим начальником.

— Этих людей, — сказал Джонс, — доставить на борт “Охотника”. Ни один волос не должен упасть с их голов. Пусть будут в моей каюте, пока я сам не приду.

— Всех забирать, капитан? — спросил Дэвид.

— Кроме этого господина, который должен показать нам дорогу через Уайтхевен к форту, — ответил Джонс, кивая в сторону дрожащего купца.

— Тогда вперед, марш! — скомандовал Дэвид.

— О! Пол Джонс, — воскликнула совершенно спокойная до этой минуты Мэри, — такова-то цена твоей благодарности?

— Пол Джонс, — запричитал Бловерпул, — в чем мы провинились перед тобой, что ты волочешь нас из надежного жилища в море, где мы можем погибнуть?

Республиканец протянул руку Молли и тихо сказал:

— Ты спокойна, Молли? Ты доверяешь своему другу? Верь ему, он хочет сделать тебя счастливой, и да благословит тебя господь!

Не говоря более ни слова, он подошел к двери и отворил ее. Тут же в дом ввалился добрый десяток рыжих парней, при виде которых у всех душа ушла в пятки.

Вооруженные пистолетами, абордажными топорами и пиками, эти матросы республики выглядели ни дать ни взять, шайкой подонков самого скверного толка, рожи у многих были такие, что невольно думалось: виселица по ним плачет. Это была смесь всех наций и народов. Люди, преследуемые законом, испытавшие немыслимые страдания, не видевшие для себя никакого иного выхода, собрались под знамена свободы и сражались за нее с неукротимой отвагой. Отнюдь не все они были настоящими республиканцами, многими руководила корысть и мстительность. Однако Пол Джонс с его удачей и славой был для всех них кумиром, и они шли за ним в огонь и в воду. При виде ножей и топоров в грубых ручищах Молли вскрикнула от страха и бессильно поникла на руках матери.

Бловерпул притянул обеих к себе, а Ральф Сортон встал со сжатыми кулаками впереди. Смертельно бледный Уиллби опустился в кресло и молил о пощаде.

— Где тот парень, что нужен капитану? — спросил верзила с серебряной боцманской дудкой на груди.

— Да вот он валяется, боцман, — ответил Дэвид. Одним рывком он выдернул ноющего купца из кресла и швырнул его, как котенка, своим спутникам, которые немедля вытолкали его на улицу.

— Теперь вперед, — скомандовал Дэвид остальным, — и чтобы без визга!

— Друг мой, — взмолился Бловерпул, — нельзя ли все-таки оставить нас здесь? Может быть пятьдесят, нет, сто фунтов, сто блестящих соверенов наличными смягчат ваше сердце?

Непреклонный Дэвид потряс кулаками, а его обветренное лицо стало еще страшнее.

— Не прикажи капитан, чтобы ни один волос не упал с ваших голов, — рявкнул он, — вы бы у меня узнали, что почем! Никаких разговоров! Вы не знаете, что это означает, когда Пол Джонс приказал. Запирайте свой дом, хозяин, и пошли. На “Охотнике” вам будет лучше, чем в этой маленькой закопченной конуре.

Бловерпул понял, что идти придется. Он запер все, что запиралось и, кряхтя и стеная, присоединился к своему пленному семейству. Дэвид и четверо здоровенных, вооруженных моряков повели их по темному лугу.

— А ты, парень, — сказал Дэвид и подтолкнул упиравшегося Ральфа, — хочешь остаться живым — слушайся старших.

— Будь здесь со мной хотя бы трое из моих друзей, — бормотал Ральф, — мы бы показали вам, как в Англии обходятся с разбойниками.

— Что вы за безрассудный народ, — спокойно возразил Дэвид, — болтают, бахвалятся, а у самих топор над затылком висит. Будь она проклята, ваша Англия! Еще слово, и оно будет твоим последним.

— О, Ральф Сортон, — прошептала Молли, — помолчи ради меня.

— Мы в руках божьих, — бормотал Бловерпул. — Да будет воля его! Пол Джонс стал негодяем, но старого друга своего отца от убивать все-таки не станет.

Они быстро дошли до мыса и спустились на пляж. Ночь и ветер, казалось, заключили союз. Растревоженное штормом море глухо шумело, а когда где-то в неоглядной дали проблескивали звезды, в их неверном свете можно было различить гонимые по Каналу белопенные валы. Однако под защитой скалистого берега море было спокойнее; тихо покачивались на волнах три гордые высокие мачты, темный контур корабля скупо подсвечивался одиноким огоньком на палубе. Они долго шли по острой, мокрой от пены гальке. Внезапно из-за выступа скалы вынырнули два нечетких силуэта. Послышался свист, Дэвид ответил. Люди подошли поближе и о чем-то пошептались с ним. Вдруг Дэвид схватил Молли и поднял ее на руки, как ребенка. В тот же миг другой моряк подхватил ее мамашу. Обе женщины разом жалобно вскрикнули.

— Пожалейте, — причитала Мэри, — за что вы хотите нас убить?

— Глупые гусыни, — ворчал Дэвид, — кому нужна ваша жизнь? Вас в шлюпку несут, вон она, за камнем, а остальным придется ножки замочить.

Всех усадили в шлюпку, и длинные весла бесшумно ударили лопастями море.

Тем временем Пол Джонс шагал вместе с дрожащим от страха Уиллби по дороге в Уайтхевен. Час был поздний, город спокойно спал, не подозревая об опасности, которую нес им этот отважный человек. Матросов с “Охотника” рядом не было, под водительством сведущего человека они пробрались к форту, где в укромном месте должны были поджидать своего капитана.

Пол Джонс повис на руке купца, словно подгулявший приятель, и то насвистывал песенку, то рассказывал о своем и Молли детстве, то декламировал стихотворение, которое он тринадцати лет от роду сочинил в честь этой хорошенькой девочки, и все еще не забыл его.

— Видите, мистер Уиллби, — говорил он, — еще тогда у меня был романтический талант. Я сидел у моря, видел белые паруса, всплывающие и исчезающие на горизонте, с восхищением вслушивался в рокот волн. Потом я стал мечтать о корабле с острыми обводами корпуса и расписными пушечными портами. Я был капитаном. Я хладнокровно отдавал приказы под грохот орудий и свист ядер, подбадривал свою команду в схватке со стихией и первым, с абордажным топором в руке, прыгал на вражескую палубу, сметая все на своем пути. Я был бедным мальчишкой в рваной куртке, но я забывал об этом, а моя пламенная фантазия делала меня морским рыцарем и поэтом. Молли была тогда принцессой, которую я освобождал. Милое, прекрасное дитя носило сверкающую корону, а я клялся тысячу раз, что она станет моей женой, пусть мне придется даже сразиться со всеми великанами и волшебниками. И вот, я вернулся, и чудесный случай привел меня к Бловерпулам, о которых я помнил всегда, еще с Шотландии. Я увидел Молли плачущей, услышал, что ее выдают замуж, услышал и то, что жениха она не любит, что ей его навязывают.

— Боже правый! — торопливо заговорил Уиллби. — Если вы из-за этого разгневались на меня, капитан, то клянусь вам, что отказываюсь от Молли.

— Нет, тут совсем иное, — улыбнулся Джонс, — хотя мне и хотелось бы сказать вам: “Стыдитесь, сударь!”. Девушка так юна и прекрасна, а вы, хоть и достоуважаемый, однако, далеко не молодой и не красивый мужчина, мистер Уиллби. Да к тому же Молли — деревенская девушка, строго воспитана, без городского образования. Что стали бы говорить о ней молодые дамы в Уайтхевене? Она, безусловно, прелестна, личико — кровь с молоком, но позволительно ли купцу зариться на это?

— Но ведь Бловерпул — человек состоятельный, — сказал Уиллби, оправдываясь.

— Ах, вот что! — воскликнул Джонс с улыбкой. — Понимаю. Это вас и соблазнило. Вы умный человек, мистер Уиллби, но на сей раз ваша спекуляция не удастся. Вы, разумеется, не должны жениться на этой девушке: я назвал ее невестой раньше вас.

— Да я и видеть ее больше не хочу, — стонал купец, — но, капитан, ради бога, что вы собираетесь со мной сделать?

— Не так громко, дорогой мистер Уиллби, — ответил республиканец. — Если вы будете вести себя разумно, даю слово, что мы разойдемся как добрые друзья. Пошли же, ведите меня к себе домой, мы быстро уладим наши дела. Потом вы проводите меня немного, чтобы слегка охладить свою разгоряченную кровь, а завтра вы уже свободны, и можете сколько вам заблагорассудится честить меня разбойником, убийцей и поджигателем, хотя, конечно же, куда лучше своего мелочного, неспособного правительства понимаете, что любой постоянно угнетаемый человек, любой придавленный террором народ имеет право отвечать насилием на насилие. И если я сожгу Уайтхевен, то это будет лишь малая доля отплаты англичанам за все зло, что они нам причинили.

Купец угрюмо засопел и ничего не ответил.

— Вы закоренелый враг нашей молодой свободы, — продолжал Пол Джонс, — а я так же ненавижу вашу грязную Англию, стало быть и упрекать нам друг друга не в чем. Каждый действует по своему разумению и своим силам. Но я один, мистер Уиллби, и вы, возможно, прикидываете, что дал бы вам магистрат Уайтхевена, получи он возможность отправить завтра в Лондон курьера с радостной вестью: “Мы схватили гнусного разбойника Пола Джонса, готовьте виселицу для кровавого изверга!” Смотрите мне в глаза, мистер Уиллби! Да, я один, но я намерен так же свободно уйти из этой страны, как и пришел сюда.

Он вытащил правую руку из-под плаща и показал купцу кинжал.

— При малейшем поползновении на предательство, — сказал он тихо, — эта сталь окажется в вашем теле. Что там дальше произойдет, я не знаю, но, будьте уверены, живым Пола Джонса этим торгашам не взять.

Уиллби, заикаясь, поклялся, что никогда и никому не попытается даже намекнуть об истинном лице своего спутника, и оба медленно побрели по улице. Капитан расспрашивал обо всех фортификационных сооружениях, о гарнизоне форта, о числе пушек, о военном корабле в гавани и о многом другом. Завернув за угол, они увидели идущего навстречу мужчину в синем мундире с золотыми шнурами на плечах. Громким басом он пожелал купцу доброй ночи.

— Так поздно, мистер Уиллби? — довольно развязно спросил он. Было заметно, что человек этот изрядно подгулял где-то в теплой компании. — Черт побери, сэр! И вы тоже записались в ночные ветреники? Остерегайтесь! Через несколько дней в Уайтхевене будет облава. Очень недобрая получится история, попади вы в лапы матросам с “Селезня”.

— Облава? — пролепетал Уиллби. — А к чему бы здесь облава, капитан Планкетт?

— Как и в других местах, мистер Уиллби, — ответил капитан. — Кораблям Его Величества нужны матросы.

— А что, на “Селезне” не хватает матросов? — спросил Джонс.

— Слава Богу, хватает! — ответил Планкетт. — Сто тридцать лихих молодцов на борту, а это вполне достаточно здесь, в Канале. Но вскоре мы ожидаем в подкрепление еще несколько фрегатов, вот они-то укомплектованы лишь наполовину. А все проклятые идиотские слухи о том, что филадельфийские мятежники посылают в европейские воды несколько своих разбойничьих кораблей, а может и самого Пола Джонса, самого свирепого их пирата!

— Пол Джонс! — с усмешкой воскликнул республиканец, крепко сжимая локоть Уиллби. — Дьявольское отродье, перед которым все трепещут!

— Трусы и старые бабы обоего пола, да! — пренебрежительно ответил Планкетт. — Но пусть только сунется этот разбойник! Мы его встретим здесь, да так, что никогда уж он больше не будет нагонять страх на людей, и даст бог, попадется он в мои руки!

— Что ж, вполне может статься, капитан Планкетт, и даже быстрее, чем вы думаете, — отозвался Джонс вызывающим тоном.

— Что вы имеете в виду? — насторожился англичанин. — Что вы знаете об этом, кто вы такой?

— Я первый штурман на бриге мистера Уиллби “Восходящее солнце”, — скромно ответил Джонс. — А то, что я сказал вашей милости о Поле Джонсе, так это я подумал, коли разбойничьи корабли намерены напасть на Англию, то это, скорее всего, случится здесь, на Канале, где торговля не защищена и где до сих пор было слишком уж безопасно.

— Г-м-м, — промычал Планкетт, посмотрев на него внимательно. — Ваши слова разумны, молодой человек. Вы нравитесь мне и, несмотря на вашу молодость и несколько хлипкое телосложение, уверен, что вы славный моряк. Согласись вы вступить в службу на корабль Его Величества под моей командой, я охотно взял бы вас вторым штурманом и помог бы вашей дальнейшей карьере.

— Я хотел бы подумать, ваша милость, — сказал Джонс, — и, если мистер Уиллби не имеет ничего против, то думаю, что представлюсь вам завтра на борту “Селезня”.

— Добро! — весело ответил Планкетт. — Приходите, и мы вместе изловим Пола Джонса, которого вы так боитесь. Вы увидите, как этот головорез, будь он хоть каким могучим великаном, обломает зубы о моего “Селезня”!

Планкетт пошел своей дорогой, а Джонс сказал с усмешкой:

— Я обещаю вам, мистер Уиллби, завтра, не успеет зайти солнце, я буду на борту “Селезня” и предложу капитану Планкетту свою службу!

— Вот мой дом, — угрюмо отозвался Уиллби. — Входите, капитан.

Он ударил в дверь большим висячим молотком, и заспанная, разомлевшая возле камина, молодая хорошенькая служанка впустила их в дом. Девица явно была разобижена поздним возвращением хозяина. Она удивленно обвела взглядом незнакомого гостя.

— Отопри верхнюю комнату, Полли, — сказал Уиллби, — разведи огонь в камине да принеси нам, что у тебя есть.

— Ради бога, без церемоний, мистер Уиллби, — вежливо сказал Джонс, — нет-нет, отпустите это прекрасное дитя, уставшее после дневной работы, пусть идет спать. Проведите меня лучше в вашу комнату. Вы же знаете, время — деньги, мы должны поскорее управиться с нашими делами.

— Но, капитан, — возразил Уиллби, дрожа от страха, — я хотел, чтобы Полли… Мне не хотелось бы так, одному без…

— Как, мистер Уиллби, — рассмеялся Джонс, — вы собираетесь принять милую Полли в нашу компанию? Посмотрите, как она прекрасна. Она не хочет, и она права. Ну, отпустите же ее и похозяйничайте сами, угостите меня бокалом шампанского или портвейна.