Пираты, каперы, корсары

— Так то в Лондоне, — возразил Бловерпул. — В Лондоне, может, так говорить и не возбраняется. Я и сам читал как-то газеты, где бог и люди призываются в свидетели того, какие ужасные беззакония творят с бедными людьми в Америке, как их вынуждают становиться бунтарями, и что лорд Норт со всеми министрами заслуживают виселицы, а за веревками дело не станет. В Лондоне можно так говорить, а здесь — нет.

— Почему же, черт возьми, даже в вольной Англии нельзя больше говорить, что хочешь? — с горечью спросил чужак.

— Попробуйте, — ответил старик, — и последствия не замедлят. Патриоты этого не потерпят и то ли поломают вам руки-ноги, то ли обвинят вас, потащат до суда в тюрьму, покажут под присягой, что вы хулили короля и проклинали веру, а не то подыщут свидетелей, и они заявят, что вы где-то что-то украли, скажем, кошелек, который вам нарочно подбросят, или носовой платок, подсунутый в ваш карман. Короче говоря, веревка для вас сыщется, и повесят вас, не успеете оглянуться, или, в самом лучшем случае, отделаетесь тремя-четырьмя месяцами каторги.

— И это — вольная старая Англия! — оскалил в улыбке зубы незнакомец.

— Хе-хе, — вздохнул Бловерпул и вслушался, приблизив ухо к окну. — Ну вот, идет тот, кого ждали.

Послышались быстрые четкие шаги.

— Это он, бьюсь об заклад, это Уиллби!

Старик вышел на улицу, а чужак устроился поудобнее в уютном кресле.

— Кто этот Уиллби? — спросил он.

— Купец из Уайтхевена, — тихо ответила Молли.

— И к тому же жених? — шепнул он.

— Откуда вы знаете, сударь? — спросила она испуганно.

— Я стоял под окном и догадался, хотя и не все расслышал. Он старый и безобразный?

— О, да!

— И вы согласны выйти за него, милая Молли?

Она умоляюще смотрела на незнакомца, молитвенно сложив руки.

— Нет, нет! — вскричала она.

— Хорошо, устроим против него заговор.

— Еще сегодня я должна сказать свое “да”, — прошептала она доверительно и всхлипнула.

— Ничего у него не выйдет. Я не допущу, — уверенно заявил незнакомец. — А окажись на его месте я? Согласились бы вы, Молли?

— Ах, сударь, — пугливо и укоризненно сказала она, — как вы можете так жестоко шутить!

— Тихо, — пробормотал он, — идут… Доверие, Молли, и я защищу вас.

Бловерпул и Уиллби вошли в комнату. Купец был явно не из тех, что нравятся хорошеньким девушкам. Он был некрасив, взгляд имел настороженный, а выражение лица — надменное. Он поприветствовал Молли грубоватой шуткой о ее красоте и протянул руку хозяйке дома, вошедшей, чтобы позвать всех к столу. Чувствовалось, что он отлично понимает, кто главный гость в этом доме и надменностью своей, не скрываемой даже наигранной любезностью, намеренно демонстрировал это.

— Вы задержались, уважаемый мистер Уиллби, — сказал старик. — Мы все давно уже с нетерпением вас ожидаем.

— Много дел, нескончаемые дела, — ответил Уиллби неприятным, квакающим голосом. — Совсем собрался уходить, как пришли письма из Лондона, бумаги разные, газеты и всякие донесения, важные и смешные. Представьте себе, что пишут мне из Америки надежные люди: эти проклятые мятежники разрабатывают план снарядить и послать в Европу разбойничьи корабли, чтобы атаковать, как они говорят, Англию в Англии. Нам советуют быть начеку.

— Я бы тоже это посоветовал, — сказал незнакомец.

Уиллби сердито огляделся и уставился на молодого гостя.

— Это и есть тот самый человек, о котором вы мне говорили, Бловерпул? — спросил он.

— Да, мистер Уиллби. Он, как я полагаю, моряк. Идет из Лондона и ищет дорогу на Уайтхевен. Не так ли, сударь?

— Совершенно верно, сэр, — ответил спрошенный. — Я был вторым штурманом на “вест-индце”[2], получил расчет, а теперь вот ищу себе нового счастья.

— Как вас зовут? — спросил Уиллби.

— Дэвид, сэр.

— Если вы удостоверите свою личность, Дэвид, — высокомерно сказал купец, — вполне может статься, что я и сам дал бы вам место. Зайдите завтра ко мне, мне нужны штурмана на два моих судна.

За предложение это он ожидал, видимо, шумной благодарности, однако к его досаде и удивлению все обошлось довольно скромно. Дэвид лишь небрежно кивнул и, широко расставив ноги и уютно откинувшись в кресле, сказал:

— Благодарю, сэр, но плавать на ореховых скорлупках мне как-то не очень хочется. Мне привычнее кони, которые бороздят океаны.

— Могу помочь и здесь, — гордо сказал Уиллби, — разумеется, если познания ваши столь же велики, как и ваши притязания. Мое четырехсотпятидесятитонное судно “Восходящее солнце” стоит во внешней гавани, готовое к рейсу на Ямайку. На нем как раз недостает второго штурмана.

— А что, в Уайтхевене много судов? — спросил Дэвид с саркастической улыбкой. — Завтра с утра я непременно посмотрю на них и выберу, какое мне больше понравится. Что же касается разбойничьих кораблей, которые идут из Америки, то в Лондоне над этим смеются. И все-таки, мне кажется, вам стоило бы поостеречься.

— Что такое? Что вы понимаете под этим? — раздраженно поинтересовался Уиллби. — Что собираются сделать с нами здесь, в Англии, эти мятежные собаки?

— То же самое, что Англия делала до сих пор в Америке: разграбить города, сжечь дома и корабли, захватить и увезти с собой людей.

Купец расхохотался.

— Не будь вы молодым человеком безо всякого опыта, — сказал он, — вас следовало бы наказать за столь скверное мнение о своем отечестве. Этот разбойничий сброд, собравшийся по ту сторону океана, очень скоро дорого заплатит за свою наглость! И эти мерзавцы смеют еще посылать свои нищенские корабли в Англию, берега и гавани которой защищает самый могущественный военный флот в мире? Неужели вам не ясна вся нелепость ваших слов? Вы хотите стать моряком, молодой человек? Хотите служить на “вест-индце”? Одень вас в женское платье, и вы вполне бы сошли за смазливую девицу, и руки у вас такие аккуратные и белые, для вязания узлов и работы со штурвалом поистине не приспособленные…

— Добрый человек, — улыбнулся Дэвид, не меняя позы, — запомните мои слова: в том, что я — моряк, вы скоро убедитесь. Хотя, что правда — то правда, никогда не служил на тех грязных торговых судах, где у офицеров руки замараны смолой.

— Хорошо, сударь, хорошо, — пробурчал Уиллби, угрожающе уставившись на него. — Я не хочу нарушать покой этого дома, хотя как принесший присягу королю мировой судья могу потребовать, чтобы завтра вы явились в Уайтхевен. Вы — не моряк.

Уиллби уселся за стол, пренебрежительно повернувшись к заносчивому юнцу спиной, и сказал:

— Что же касается этих американцев, то они и впрямь на слова не скупятся. Выпустили прокламацию и расписывают в ней ужасы, которые творят с их пленными здесь, в Англии. Нет бы радоваться, что их не вздернули сразу, как бунтарей, а всего лишь отправили на тяжелые штрафные работы и вполне сносно кормят грубым хлебом и капустными кочерыжками, так они еще обвиняют англичан в бесчеловечности, в нарушении международного права и всякой другой ерунде, и угрожают даже репрессалиями!

При этих словах улыбчивое лицо штурмана вытянулось, яростно загорелись глаза.

— О, боже! — воскликнул он. — Вам бы, оправдывающему эту бесчеловечность, самому испытать беды тех несчастных! Вы привыкли сидеть за богато накрытым столом, жадно, как сейчас, поглядывая на добрую еду. Очень скверно, что вы, англичанин, не ощущаете всего позора вашего отечества, что можете насмехаться над недостойным человека обхождением с несчастными пленниками, с вашими ближайшими кровными родственниками.

— Защитничек нашелся! — рявкнул Уиллби. — Сейчас это любимое занятие всех горячих голов. А вы, сударь, кажетесь мне каким-то особым другом мятежников. Что это за негодяи, явствует из донесения, которое я получил сегодня. Их Конгресс, как они именуют свою шайку убийц и поджигателей, решил принять на службу некоего недоброй славы морского разбойника, мерзкое, кровавое чудовище! Он гоняет по морю на своем пиратском корабле, топит грузы и экипажи всех наций, жжет, грабит и убивает, режет и душит всех, кто угодит ему в лапы. Ну как, любезный? Вы и это тоже берете под защиту?

— Каждый защищается как может, — сказал Дэвид. — Однако пират, если разобраться, далеко не так плох, как благовоспитанные, утонченные англичане, сынки ваших лордов и пэров, благородные отпрыски ваших аристократов, которые, командуя вашими фрегатами и линейными кораблями, куда более алчно, чем разбойники, кидаются на добычу, грабят и разрушают, убивают и поджигают. Поглядеть бы вам, сударь, на то, что было в Вайоминге, когда сыны старой Англии насаживали детей на штыки, как на вертела, позорили женщин, грабили и творили нечеловеческие жестокости. Клянусь честью, вы заговорили бы по-другому.

— А вы все это видели? — ехидно возразил купец.

— Нет, но я читал об этом, разговаривал с очевидцами.

— А они, разумеется, усердно врали, чтобы обругать Англию, — сказал Уиллби. — Будь, однако, даже правдой то, что они утверждают, так ведь это в Америке, в стране богом проклятых мятежников, — продолжал он, глубоко втыкая нож в сочный окорок, только что поданный Мэри. — Это правильно и далеко еще недостаточно. Иначе эти преступники и вовсе бы распоясались.

— А этот пират, как его зовут? — спросил Бловерпул.

Уиллби заглянул в листок с донесением и сказал:

— Вот, здесь написано. Этого висельника зовут Пол Джонс. Здесь есть его приметы, — продолжал Уиллби. — Он еще молод; родом, видимо, из Шотландии.

— Шотландец? — воскликнул старик. — Быть не может!

— Он высокого роста, дерзок до отчаянности, отличается чудовищной силой. Видели, как он сражался сразу с троими и всех уложил наповал. Попытки схватить его всегда оказывались тщетными, хотя цена за его голову назначена очень высокая, и добивались этого приза лучшие наши моряки. Он отсылал их с окровавленными рожами домой или успевал уклониться от боя, ибо он столь же отважен, как и хитер. Догнать его корабль еще никому не удавалось: скорость у него удивительная. И как ни свирепа, как ни кровожадна банда убийц, собравшаяся на его борту, ни один не отваживается перечить Полу Джонсу даже недовольной миной. Все они дрожат под его взглядом.

— Ужасный, должно быть, человек! — воскликнула Мэри, всплеснув руками.

— В Уайтхевене есть один боцман, побывавший у него в лапах, — сказал Уиллби. — Он описал нам этого адского пса. Лица его не разглядеть из-за буйной бороды, из которой сверкают только глазищи, да высовывается большой, страшенный нос. Он — настоящий гигант. Никакая пуля, говорят, его не берет, хотя это, я полагаю, ерунда. Каждое утро он пьет кровь и ревет при этом от удовольствия, как бык.

— Господи помилуй! — воскликнула Мэри и тихонько сказала мужу: — Нет, Бловерпул, это не он, быть этого не может.

— Кто? — спросил Уиллби.

— Ах, это просто так, — сказала женщина. — Видите ли, мистер Уиллби, когда мы жили еще в Эрбилэнде, был там один садовник, Нэд Пол, которого называли также Полом Джонсом, он частенько приходил к моему старику. У него был сын по имени Джон Пол, отчаянный шалун, но добрый и приветливый мальчуган. Где какая проказа, там непременно Джон Пол. Но злого он никогда не делал, нет, и, уверена, неспособен на этакое. А уж разбойником и убийцей бедный Джон и вовсе не стал бы никогда. Он видеть не мог, как кого-то обижают. Как ни беден он был, а всегда помогал нуждающимся, и слабых защищал малыми своими силами. Да, вот, взять хотя бы Молли, как часто он ее таскал на руках, ласкал да целовал, часами возился с маленькой девчонкой и называл ее своей невестой. Старый Джонс разорился, а мальчик стать садовником никак не желал. Он рвался на море, в широкий мир. Отец, конечно, и слышать об этом не хотел, но Бловерпул уговаривал его до тех пор, пока он, наконец, не махнул рукой. В последний день перед тем, как уйти, Джон был у нас. Мы все поцеловали и благословили его, а когда он взял девочку на руки, и она заплакала, не желая его отпускать, он сказал: “Подожди, маленькая Молли, твой Джон Пол вернется, когда станет большим и богатым, и тогда ты станешь его женой”. Бедный Джон! Он так и не вернулся.

Она растрогалась до слез, может еще и от вида своей дочери. Молли с побледневшим лицом и неподвижным взором сидела напротив нее и, как завороженная, глаз не спускала с незнакомца, который безмолвно ел и пил, не обнаруживая, казалось, ни малейшего интереса к рассказу. Лишь теперь он поднял глаза от тарелки и спросил равнодушно:

— А что стало со старым садовником?

— Умер, умер! — вступил в разговор Бловерпул. — Два года назад я был в Эрбилэнде, посетил могилу честного Нэда и вспомнил о тех добрых днях.

Уиллби продолжал тем временем рассматривать свою бумагу.

— Подумайте, — сказал он, — тут ведь так и написано: “Кровожадный злодей, вероятно, сын садовника, который жил и умер в Эрбилэнде на Солуэй. Позор для Соединенного Королевства, что такое чудовище появилось на свет в его пределах. За голову пирата назначен приз в тысячу фунтов”.

— И все-таки я уверена, что это не он, — настаивала на своем Мэри, — он не мог стать дурным человеком!

— Вы не знаете людей, мэм, — возразил купец. — И потом, вы же сами говорили, что мальчишка всегда был изрядным шалопаем.

— Во всяком случае, очень уж необузданным, а такие легко сворачивают на скользкую дорожку да к перекладине, — пробурчал Бловерпул.

— Вот бы мне привалило счастье заполучить эти денежки! — воскликнул штурман и ударил кулаком по столу.

Уиллби и Бловерпул разом расхохотались, и купец с ехидцей показал на бутылку джина, из которой молодой человек успел отхлебнуть несколько добрых глотков.

— Вы не годитесь для этого, дружище, — сказал Уиллби, — и скорее отыщете красивую девку, чем пирата. Но благое желание само по себе уже требует признания, и — о, господи! — как ни беден я, охотно сам заплатил бы тысячу фунтов, лишь бы увидеть однажды этого кровавого пса в Уайтхевене!

— Ну, сэр, — возразил Дэвид, — если Пол Джонс — сын садовника, и тот отважный морской разбойник действительно одно и то же лицо, то у вас есть к тому благоприятный случай. Ведь он, как сказала миссис Мэри, назвал милую Молли своей невестой и обещал приехать за ней. Пол Джонс не из тех, что забывают свои обещания, а ну как он и впрямь явится и заберет ее с собой?

— Покуда в Англии есть сыщики и палачи, этого не случится, — ответил Уиллби. — Но даже и доберись он сюда, я больше чем уверен, что Бловерпул никогда не стал бы якшаться с этим негодяем.

— Не могу поверить, — сказал старик. — Пол был мальчишкой худеньким, слабосильным, как говорится, и к морской службе казался малопригодным, а теперь вдруг он заделался этаким гигантом-пиратом, перед которым дрожат все закоренелые убийцы. Нет, по самому большому счету, он стал бы мужчиной, вот вроде нашего штурмана, однако несколько лет назад слышал я краем уха, будто лежит он, как и многие другие порядочные парни, глубоко на дне морском.

И тут вдруг в дверь снова постучали, да так резко и продолжительно, что собаки во дворе залились тревожным лаем. Затем дверь отворили, и сочный мужской голос спросил Бловерпула.

— Если он дома, я хотел бы поговорить с ним, — сказал мужчина, — я должен поговорить с ним, это в его же интересах.

В комнату вошел бравый молодой человек крепкого сложения и заговорил, не обращая внимания на гневные морщины на лбу старого хозяина дома.

— Простите, что явился незваным в неурочное время, мистер Бловерпул, — торопливо сказал он, — но иначе я не мог. Я пришел предостеречь вас и помочь, если потребуется. Я шел морем от Уайтхевена, ночь еще не наступила, и увидел вдали на горизонте большой корабль, идущий к нашему берегу.

— В самом деле, сударь? Ну и что же с этим самым вашим большим кораблем? — сердито ухмыльнулся Бловерпул. — Это и вся ваша сногсшибательная новость?

— О, послушайте дальше! Корабль подошел ближе, и я смог определить по его высоким мачтам и оснастке, что он — военный, под большим английским флагом. Он спустил шлюпку, полную людей. Она миновала полосу прибоя и скрылась за скалами. Вот я и подумал, что смельчаки могли бы, наверное, и подождать с высадкой на берег, пока не бросят якорь в Уайтхевене. Как видно, что-то им здесь очень нужно. С этим я и поспешил к вам.

— Я был бы вам весьма благодарен, когда бы вы отправились сейчас домой, мистер Ральф Сортон, — с язвительной вежливостью произнес хозяин.

— Я и еще кое-что разузнал, — смущенно пробормотал Ральф. — Это произошло, когда я позже проходил здесь мимо. К удивлению своему, я увидел трех парней, матросов, они стояли здесь у окна и подслушивали. Я подобрался поближе и услышал их разговор, они о чем то совещались, а потом пошли дальше.

Бловерпул медленно поднялся со своего места и оперся о стол. Его серые глаза блистали гневом. Вдруг он ударил по столу кулаком и, четко разделяя слова, сказал:

— Мистер Ральф Сортон, подметайте у своей двери и не интересуйтесь соседскими курами. Можете смотреть и слушать, что вам угодно. Я разгадал ваш замысел. Вам надо было во что бы то ни стало проникнуть в мой дом и расстроить мои планы. Но вы станете свидетелем, как я держу свое слово. Здесь мистер Уиллби из Уайтхевена, солидный, уважаемый человек, который сватается к моей Молли. Это зять, лучше которого мне не надо. Я дал ему слово. А теперь навострите уши, сударь, и слушайте, как Молли скажет свое “да”.

— Ради бога! Подождите! — крикнул Ральф, хватая его за руку, протянутую к Молли. — Сейчас не время думать о помолвке. Уверяю вас, вам грозит что-то недоброе. Ваш дом окружен негодяями, а этот здесь, этот молодой бесстыдный парень за вашим столом, что так ехидно ухмыляется, он, должно быть, их главарь, хоть и выглядит невинной овечкой. Я слышал, как один из парней выругался и пробурчал: “Какого дьявола капитан застрял у этих английских собак! Нож в моей руке так и просится перерезать им всем глотки!” Хватайте этого парня, запирайте ставни, гасите свет и держите молодчика как заложника!

С этими словами он кинулся на Дэвида и схватил его за воротник.

— Что вам нужно? — спокойно сказал тот. — Вы что, с ума сошли? Какое отношение я имею к вашему английскому военному кораблю? Принять меня за его капитана! Ну, знаете… А если бы даже и так, что же я, по-вашему, буду здесь грабить и убивать? Это же не Америка.

— Отпустите его! — взревел Бловерпул. — Что вы себе позволяете! Экая дурость! Экая выдумка! Да в Кумберленде все разбойничьи шайки перевелись уже с незапамятных времен.

— А вдруг он все-таки пират? — спросил Ральф, не выпуская пленника из своих могучих рук.

— Что, разве он похож на морского разбойника? — ответил хозяин. — Отпустите его, вы его задушите.

— Нет, нет, держите его крепче, — испуганно сказал Уиллби. — Сегодня вечером по Уайтхевену пошел слух, будто чужой корабль захватил рыбачий баркас. Никто не знал, правда ли это, многие даже смеялись: кто же отважится грабить здесь, в Канале? Но английских военных кораблей у всего побережья нет, это я точно знаю. Капитан Планкетт сам сказал мне, что единственный здесь корабль Его Величества — это стоящий в Уайтхевене двадцатичетырехпушечный фрегат “Селезень”. Если этот парень и в самом деле моряк, если Ральф Сортон не врет, что видел большой корабль, с которого высаживалась на берег команда, и что вокруг шляется всякий сброд, то не исключено, что этот, — он указал пальцем на Дэвида, — тоже их соучастник, корабельный писарь или провиантмейстер их шайки, хотя поверить я в это и не могу, ибо это было бы неслыханной наглостью, и вне всякого сомнения, всех их не далее как завтра переловили бы и повесили. Скажите, сударь, — с достоинством продолжал он, — известно ли вам что-либо обо всем этом и состоите ли вы с ними в какой-либо связи? Как член магистрата я призываю вас говорить правду.

— Прежде всего, — сказал Дэвид, посмотрев в глаза Ральфу, — я прошу вас убрать руки с моих воротника и горла. Вы начинаете мне надоедать и делаете мне больно.

Взгляд, который он устремил на арендатора, и твердый тон были столь убедительны, что пальцы Ральфа разжались сами собой.

— Что же касается ваших вопросов, мистер Уиллби, то вам, как члену магистрата, я обязан и буду говорить только чистую правду. Да, я и в самом деле принадлежу к тому военному кораблю, что появился сегодня вечером возле Уайтхевена, а также и к команде, которую этот молодой человек увидел преодолевающей полосу прибоя. Я проходил здесь мимо, желая попасть в Уайтхевен, заглянул случайно в окно, увидел сцену, которая меня заинтересовала, вошел в дом и был принят столь радушно, что я и до сих пор все еще здесь.

— Какую должность занимаете вы на корабле? — строго спросил Уиллби.

— На это я вам пока ответа не дам.

— Как называется корабль?

— “Охотник”, двадцать пушек.