Пираты, каперы, корсары

— В вашей комнате стоят две большие бутылки, сэр, — сказала Полли обиженно, — и спокойной ночи, сэр, с вашего позволения!

Она выбежала, захлопнув за собой дверь, республиканец же незамедлительно раскрыл другую, по ту сторону передней, и втянул в нее Уйллби, окончательно растерявшегося от дерзости американского разбойника.

— Здесь нас только двое, сударь, — сказал купец, — и делайте поскорее то, что вы намерены сделать. Хотите убить меня или ограбить, так не тяните, ради бога!

— Как, мистер Уиллби, — возразил Джонс, — вы что же, вовсе не доверяете моему слову? В моей компании вам надежнее, чем в лоне Авраамовом, если сдержите, конечно, свое обещание.

— Что я должен сделать? — трясущимися губами выговорил Уиллби.

— Прежде всего, — сказал Джонс, уютно устроившись на мягком диване, — несите бутылку и стаканы, и давайте чокнемся за нашу добрую дружбу и деловое сотрудничество.

Уиллби нехотя повиновался и, произнеся про себя страшное проклятие, опорожнил стакан за здоровье Джонса.

— Ну, а теперь смотрите на меня, Уиллби, — сказал пиратский капитан. — Рассмотрите меня внимательно и подробно, чтобы не зря платить за это. А потом выкладывайте денежки, тысячу фунтов чистоганом.

— Что, что, капитан? — испуганно пролепетал купец.

— О, не притворяйтесь, будто забыли свое собственное торжественное обещание, — воскликнул Джонс. — Вот он я! Я, Пол Джонс, за голову которого эти скаредные лондонские ростовщики назначили приз, тот самый Джонс, мистер Уиллби, за которого вы охотно вызвались заплатить тысячу фунтов, посчастливься вам когда-нибудь увидеть его в Уайтхевене. Оцените же мое великодушие! Пол Джонс не только в Уайтхевене, нет, он — под крышей вашего собственного дома, в восторге от чести пропустить вместе с вами по стаканчику, и при этом не требует ничего, кроме обещанной тысячи фунтов. Великолепная шутка! Что же вы не смеетесь, мистер Уиллби, смейтесь от всей души!

Уиллби был, однако, не тем человеком, что с радостью расстается с тысячей фунтов, да еще и смеется над очень дорого обошедшейся ему шуткой. Едва слышным голосом он принялся перечислять всяческие уважительные причины, однако Джонс, хитро улыбнувшись, прервал его сетования:

— Стыдитесь, сударь, — сказал он. — Тысяча фунтов для вас сущая мелочь, и потом каждый должен держать свое слово, как я свое, так и вы — ваше. И потом, что бы вы сказали, если я, не удовлетворясь этим, попросил бы вас пожертвовать еще тысячу фунтов в помощь бедным американским пленным, о которых вы так дружески вспоминали?

От этого предложения Уиллби застыл в ужасе.

— Вы шутите со мной, капитан Джонс, — произнес он наконец и попытался улыбнуться.

— Видит бог, я никогда не был так серьезен, — возразил Джонс, склоняясь в учтивом поклоне.

— Тогда… тогда вы решили меня разорить! — запричитал купец.

— Ничуть, дорогой мистер Уиллби, — сказал капитан еще учтивее. — Вы богатый человек и, разумеется, не откажете мне в моей скромной просьбе.

— А что вы после потребуете от меня еще? — заверещал Уиллби, клацая зубами.

— Ни единого пенса! Слово чести! Успокойтесь.

— Боже праведный! Это же такая огромная сумма, — вздохнул купец, — необъятная сумма! Две тысячи фунтов! Согласись я даже, все равно у меня ее нет; наличными — нет.

— Я возьму банкнотами, — спокойно заявил непреклонный Джонс. — А теперь дайте мне вашу руку, мистер Уиллби. Вы же чертовски добрый парень, благодарю за вашу доброту! Черт возьми, почему вы все время дрожите? Наша сделка состоялась. Господь да осушит ваши слезы и облегчит вашу душу! Тащите деньги и пишите расписку, что никогда не возжелаете эту бедную девушку Молли Бловерпул.

Сопротивляться далее Уиллби уже не мог. Он отпер дверь в контору, примыкавшую к его комнате. Джонс последовал за ним, не отходя ни на шаг. Дрожащими руками купец написал расписку, что отказывается от Молли и возвращает ее отцу данное тем согласие на брак. Затем медленно и неохотно открыл железный денежный ящик, явно опасаясь, что при виде хранящейся в нем суммы у пирата разгорится аппетит.

Однако Джонс безучастно смотрел на стопки золотых монет и ценные бумаги. Любезно поблагодарив, он принял банкноты, спрятал их в карман, еще раз потряс руку Уиллби и вернулся вместе с ним в комнату, где снова занял свое место и, к несказанному огорчению Уиллби, продолжал пить, смеясь, отпуская шутки и рассказывая всевозможные истории, покуда обе большие бутылки не опустели. Наконец, он достал часы и поднялся из-за стола.

— Скоро три часа, — сказал он. — До чего же приятно прошло время в вашем веселом обществе, мистер Уиллби! Завтра в час досуга я сочиню об этом стихи. Было бы вам известно, я ведь еще и поэт, и охотно дал бы вам почитать изложенные в стихах описания кое-каких моих приключений. Но лучше испытать все на собственном опыте. Пойдемте, сударь!

— Как, — воскликнул Уиллби, снова объятый ужасом, — мои мучения еще не кончены?

— Как вежливый хозяин, вы обязаны меня проводить, — сказал Джонс, — да, и не могу я вас отпустить. Вы ведь тут же закричите: “Караул!” — и доставите нам обоим большие неприятности.

Все протесты и просьбы купца были хладнокровно отвергнуты, однако к покорности он был приведен не ранее, чем его весело хохочущий гость, сунув одну руку в карман, другой сжал железной хваткой плечо Уиллби.

— Мистер Уиллби, — сказал он, — поймите, что дело мое при всей его веселости имеет и чертовски серьезную сторону. Не вынуждайте меня прибегать к насилию после того, как мы стали такими добрыми друзьями.

— Нет, нет, — залепетал Уиллби, — но… что же все-таки станет со мной и… О, всемогущий боже!.. со всем этим бедным городом?

— Соберитесь с духом, сударь! — бросил Джонс, продолжая улыбаться. — Клянусь еще раз: лучшую защиту вам не обеспечит никто, будь при вас хоть вся полиция Англии.

Они шли к гавани по ночным, погруженным в мирный сон, улицам. С неба, все еще покрытого тучами, порой слегка капало, а на восточном его краю, на самом горизонте, различалась уже жиденькая светлая полоска зарождающегося утра. В сплетении тысячекратно перекрещенных корабельных снастей, между стройными мачтами, висели чуть подсвеченные ранней зорькой клочья тумана.

Джонс держал путь к восточному форту, откуда лучше было видно море. Он бормотал себе под нос проклятия и яростно топал ногами, не обнаруживая нигде ни шлюпок с “Охотника”, ни самого корабля. Где-то на самом пределе видимости его острый глаз различил, правда, высокие паруса какого-то корабля, однако было еще темно и опознать его издали было невозможно, приблизиться же к берегу кораблю мешал порывистый встречный ветер.

— Мы упускаем лучшие часы, — проворчал Джонс. — Некий злой дух, столь часто спасавший гордую Англию от разных бед, и на сей раз не желает оставить без защиты свое любимое дитя. Однако, что это? — воскликнул вдруг он, вглядываясь в море, откуда послышались удары весел.

— Это, — сказал Уиллби, следуя взглядом за протянутой рукой Джонса, — корабль Его Величества “Селезень”, который стоит на выходе из гавани.

— О, ленивый селезень! — воскликнул Джонс. — Он и не представляет, как близко рука, которая выщиплет ему перья, он не чует ножа, который вот-вот отхватит ему клюв. Смотрите в оба, сударь! Смотрите в оба! Это идут охотники, сейчас они займутся им!

К берегу подошли три шлюпки, негромко ответившие на тихий, вполголоса, оклик Джонса, и на пляж тенью скользнула темная фигура. Это был один из матросов.

— Где твои товарищи? — спросил его Джонс.

— В западном форту, сэр, — ответил парень. — Караула там даже и не было. На форту двадцать пушек. Ребята их сейчас заклепывают.

— А здесь? — показал Джонс на восточный форт.

— Мы тоже разведали, — ответил матрос. — В форту никого, кто бы помешал нам. Весь караул укрылся от непогоды в будках там, внизу, и храпит так, что и отсюда слышно. Вам остается только подняться и подать сигнал к началу.

— Хорошо, где Дэвид?

— Здесь, сэр! — отозвался тот.

— Бочки со смолой готовы?

— Да сэр!

— Тогда выберите корабли, которые стоят посередке между другими, и поджигайте, чем скорее, тем лучше. Где “Охотник”?

— В течение получаса он должен подойти сюда и стать под фортом.

— Господи, помилуй! — воскликнул Уиллби, что было сил. — Прояви милосердие к бедному городу!

— Томас, — спокойно сказал Джонс, — возьми топор, и если этот недоносок еще хоть пикнет, уложи его на месте.

Матрос схватил купца за руку, Джонс — за другую.

— Вперед, — сказал он, — поджигайте. Одна шлюпка с командой остается здесь, остальные идут в гавань и забирают парней из западного форта!

Приказы его были исполнены мгновенно. Вслед за тем он с несколькими своими моряками поднялся на крепостные верки, откуда хорошо был виден маленький голубой огонек, разгоревшийся в шлюпке. Вдруг огонь исчез, дождь и ветер загасили его.

— Проклятье ада! — воскликнул Джонс. — Огонь погас. Подождите здесь, не начинайте, пока я не вернусь.

Он спрыгнул с бруствера и побежал вниз к молу. Бесшумно, как тень, скользил он вдоль спящих домов. Начиналось утро, розовые облачка плыли по небу. Он увидел шлюпку неподалеку от берега. Никто не знал, что делать.

— Эй, на шлюпке! — крикнул он громовым голосом, который хорошо знали все его матросы, от звуков которого дрожали даже самые храбрецы. Шлюпка быстро подошла к берегу.

— Где свечи? — спросил он.

Он вырвал их из рук одного из матросов и кинулся наверх по дороге к сторожке, где женщина только что разожгла огонь, мерцавший сквозь низкое оконце.

— Добрая женщина, — сказал он, — не пугайся. Проклятый ветер загасил огонь на моей посудине, а бедному моряку так хочется горячего чая.

— Оставайся, — сказала женщина, — и выпей чаю с моим мужем, он сейчас должен вернуться с обхода.

— Нет, нет, — возразил Джонс, шутливо обняв ее стройный стан, — он, чего доброго, будет ревновать, увидев меня одного у своей прелестной женушки.

Молодая женщина рассмеялась и зажгла свечи.

— Всего доброго, — сказала она, — и не давай больше огню потухать!

— Это было бы очень скверно, — нежно прошептал Джонс, — впрочем я охотно приду сюда снова.

Он поспешил вниз и передал свечи матросам на шлюпке.

— Поспешите, — сказал он, — все должно свершиться через несколько минут, иначе будет слишком поздно.

Жена сторожа проводила его взглядом и остановилась у двери, соображая, куда же пошла отвалившая от мола шлюпка, к которой помчался побывавший у нее молодой красивый моряк.

— Странно, — бормотала женщина, — значит, он приходил оттуда, а шлюпка — вон она, свечи горят между кораблями, а теперь они остановились возле большого брига мистера Уиллби. Я знаю всю его команду, а этот молодой человек не из их числа. Но что это? — вскрикнула она. — Это огонь, ей-богу, огонь! На помощь! На помощь! Они поджигают корабль!

В тот же миг рядом оказался ее муж, сторож, затрубивший в свой горн сигнал тревоги. С первыми же звуками горна от бастиона побежали вниз взывающие о помощи люди. Гулявшие по городу слухи о разбойничьих кораблях и гнусных пиратах обернулись вдруг ужасной действительностью. Вся гавань вопила:

— Пираты!

— Убийцы!

— Поджигатели!

— Где они?

— Там на форту!

— Они заклепали пушки!

— Ловите их!

— Помогите!

— Спасите!

Разом всполошился весь Уайтхевен. Команды многих кораблей прыгали полуодетыми в шлюпки; люди обрубали тросы, на которых были подвешены горящие смоляные бочки, и те с шипением падали в воду. Другие корабли торопились отойти подальше от опасного соседства. Ветер вдруг стих почти до полного штиля, а люди работали дружно, так что огонь, к счастью, удалось погасить. Из городских переулков в гавань валили кучей цивильные и солдаты, матросы и женщины, а надо всей этой толпой, вопящей, испуганной и сбитой с толку, все еще не сумевшей разобраться, что же произошло, не желающей и не могущей поверить тому, о чем рассказывалось, разгоралось утро, и сквозь тучи победно сияло солнце.

И тут у входа в гавань люди заметили несколько шлюпок. Солдаты бросились к восточному форту и уже почти добежали до него, когда последний парень перепрыгнул с бульверка в шлюпку, которая тотчас же отвалила от берега.

Солдаты начали было стрельбу, но шлюпки отошли уже слишком далеко. Видно было только, как буйные парни потрясают топорами, да слышались их ликующие крики. Потом на внешнем рейде появился большой корабль с раздутыми свежим ветром парусами, который, проходя мимо гавани, поднял на мачте полосатый флаг с одиннадцатью серебряными звездами на синем поле в крыже.

Доблестные англичане дружно поносили этих “наглых мятежников”. Канониры кинулись к своим пушкам, но они оказались заклепанными, все, кроме трех, которые не смогли причинить американцам никакого вреда. Вельбот доставил капитана Планкетта на борт “Селезня”, и тут же засвистали боцманские дудки, рассыпались дробью барабаны, палубу изготовили к бою. На борт явились также кое-кто из уважаемых в городе людей: майор, городской советник и несколько красивых дам. Капитан Планкетт, расточая улыбки, вежливо приветствовал всех, потому что был настоящим джентльменом, и гостеприимно приглашал всех оставаться, если пожелают, на борту, чтобы присутствовать при сражении, ибо он поклялся: не пройдет и шести часов, как этот проклятый пират и весь его сброд будут схвачены, и честь старой Англии восстановлена.

Кое у кого из храбрых граждан его предложение вызвало восторг, иным же оно показалось несколько опасным, хотя и они не сомневались, что еще сегодня увидят пирата в кандалах.

Тем временем наступил день. “Селезня” вывели на внешний рейд, чтобы там покончить со всеми приготовлениями. На холмах вокруг гавани собралось необозримое множество людей, наблюдавших, как пиратский корабль медленно маневрирует возле острова Мэн, то ли поджидая своего преследователя, то ли добавляя парусов для достижения большей скорости. Проклятый звездно-полосатый флаг глумливо развевался на его мачте к стыду и позору владычицы морей.

Необыкновенная чистота и порядок царили на борту “Охотника”, чья многочисленная команда частью была занята обеспечением его маневров, частью же прибирала палубу, управлялась с пушками и боеприпасами, подтаскивала абордажное оружие, складываемое у грот-мачты, или возилась с такелажем. Офицеры, не зная передышки, руководили разными работами в ожидании капитана, который начал осмотр корабля с трюмов и внутренних помещений. Наконец, он появился на палубе и, ощупав долгим, внимательным взглядом каждую снасть и каждый парус, радостно улыбнулся.

Команда приостановила работы и, выстроившись вдоль борта, наблюдала за своим молодым капитаном. Отчаянные парни с восхищением смотрели на его стройную фигуру и зовущие к победе, горящие глаза. Даже его парадный, синий с богатым золотым шитьем мундир с большими эполетами на плечах, его роскошная шляпа с плюмажем и короткая абордажная сабля с широким клинком и позолоченным эфесом радовали их, наполняя гордостью за то, что это ими, неказистыми на вид парнями в измазанных смолой куртках, прокопченными, продубленными всеми ветрами, командует такой блестящий воитель.

Удивительная, преисполнявшая Пола Джонса властность особенно отчетливо обнаруживалась, когда он был среди своих молодцов. Принято считать, что беспрекословного повиновения команды можно добиться только страхом перед неким мрачным, кровавым великаном, каким молва рисовала Джонса; однако куда ниже моряки склонялись перед его красотой, ибо знали, что за этим мягким, улыбчивым лицом и изящными маленькими руками кроется мощь гиганта, что это цветущее, стройное тело способно на такие свершения, которые под стать только самым мужественным героям и баловням судьбы. Это была таинственная сила гения, перед которой склонялись самые строптивые головорезы.

Пол Джонс проходил перед строем, и на губах его играла улыбка, а в больших глазах светилось нечто, преисполняющее верой и трепетом даже самые зачерствевшие сердца; здесь он что-то говорил, тут кого-то хвалил, а там отдавал приказ, и каждому было ясно, что он все знает и все умеет, да к тому же даже еще и куда лучше, чем самый опытный из них.

Капитан указал рукой на берег и сказал:

— Гнездо нам сжечь, к сожалению, не удалось. Гляньте туда — все мышки повыползали из норок, чтобы полюбоваться, как будут наказывать кота. Но я уверен, что вы отлично воспользуетесь своими когтями и отведаете сегодня на десерт доброе жаркое из утятины!

Весь корабль ликовал и смеялся. Крики “Ура!” и “Ату их!” — широко разносились над волнами, достигая видневшегося вдали английского военного корабля.

Пол Джонс послал вестового в каюту и велел просить гостей наверх; послал он человека и в арсенальную камеру, чтобы привести пленного купца. Они появились все сразу: старый Бловерпул, его жена, Молли, их служанка, Ральф Сортон — испуганные неведомым будущим, хотя и окруженные вниманием и напотчеванные богатым угощением. Мистер Уиллби был крайне удручен своей неудачливой судьбой и кипел с трудом сдерживаемой яростью.

Капитан сердечно пожал всем шотландцам руки и сказал:

— Простите меня, мистер Бловерпул, за этот беспокойный, неприятный для вас день. Но уж коли я волею судьбы вмешался в ваши дела, то никак не мог поступить иначе. Я так обрадовался нашей неожиданной встрече, что просто не мог так быстро расстаться с вами.

— Хорошо, сэр, хорошо, мистер Джонс! — ответил Бловерпул. — Сделанного не воротишь, люди верно говорят, и спорить об этом бесполезно. Но теперь-то, что вы хотите сделать с нами, бедными?

— Это будет зависеть от вас, Бловерпул, — лукаво прищурясь, ответил капитан. — Вы были старым другом моего отца, когда я был ребёнком, и знаете, что я частенько возился с Молли и обещал вернуться и взять её в жены, если она того захочет.

— Молли, — строго сказал старик, — обещана одному весьма достойному человеку, который, я опасаюсь, также претерпел немало мучений.

— Но он вовсе не хочет жениться на Молли, — возразил Джонс, — и отказывается от неё. Не правда ли, мистер Уиллби? Добровольно и навсегда отказывается.

Джонс схватил руку Молли и почувствовал, что она дрожит.

— А теперь, милая Молли, — сказал он тихо, — и я хотел бы узнать, на что могу надеяться.

— Ни на что, если вы имеете какие-то виды на мое дитя! — воскликнул Бловерпул. — Как может она стать женой человека, который воюет против своей отчизны, который не далее как сегодня едино по великой мудрости господа нашего не совершил тягчайшего преступления.

— Безрассудный старик! — мягко сказал Пол Джонс. — Считай, что я не слышал твоих слов. Но по-своему ты очень прав.