«Я ухожу! – жеманно ты сказала, – Пусть ангелы моих друзей спасут». И ты ушла торжественно из зала, Презревши наш, рабочий, «хамский» суд. Молчали все, от изумленья немы, А я рыдал, почувствовав беду: «Ушла… ушла… И я лишился темы, Какой, увы, уж больше не найду!» Твои слова звучали так напевно, Но вера им свелась у всех к нулю. И ты ушла, суду швырнувши гневно: «Я к своему вернуся королю!» Потупившись, две глупеньких гризетки Твой гардероб тащили впереди, И – злой символ! – три желтеньких розетки У всех троих дрожали на груди. О три красы! О желтое созвездье! Презрев наш суд, идите же туда, Где в некий день настигнет вас возмездье Не менее сурового суда! Вот именно!*
«Здорово!» «Здорово!» Встретив эсера матерого, Какой-то наивный чудак Стал корить его так: «Послушай, дружище! Ведь я считаю, что эсеры чище, Чем принято о них говорить. Бросили б вы, милые, дурить. Вот я был на эсеровском процессе (Сужу, стало быть, не по ненавистной вам прессе), Так сам я слыхал, как один свидетель Аттестовал антантовскую добродетель, От которой вы, эсеры, без ума. Антанта, задуши ее чума, Вас в восемнадцатом году на большевиков натравливала, А сама… кадетское министерство подготавливала! Обрадовалась бы Россия такому подарку? Революцию, стало быть, на смарку? Опять оседлать рабочего и мужика?» «Эх, – вздохнул эсер на слова чудака, – Гляжу я на тебя, дурака отпетого. Да почему ж ты думаешь, что мы были… против этого?» В малом великое*
Коммунистическая ода30 июня 1922 г. комячейка ф-ки Гознак справляла торжественный выпуск учеников партшкол двух ступеней.
Из учеников особенно выделялся один рабочий-печатник 47 лет, обремененный большим семейством при очень тяжелом материальном положении, И. П. Константинов, который, проходя эти две школы как I, так и II ступени, был самым примерным и внимательным учеником, – он не пропустил ни одного дня занятий партшколы.
Общее собрание рабочих-коммунистов приветствовало этого ученика – рабочего от станка, который, посвящая себя занятиям политическими науками, не останавливается ни перед какими преградами.
В ответ на приветствие Константинов заявил: «Я рабочий, а рабочий при Советской власти должен знать, что он сам должен найти правильный путь в ученье и знании».
Рабочие, ученики партшколы, постановили тов. Константинова за его твердое стремление к знанию занести на красную доску.
День трудовой отбыв, усталый от натуги, Порою, может быть, больной – Не самогонкою хмельной Ты отравлял свои голодные досуги, Не в церковь тупо брел – глотать гнилой дурман, Не на базар спешил с продажной зажигалкой, Чтоб, сбыв ее, бумажкой жалкой Заштопать кое-где дырявый свой карман, – Презрев мещанские насмешки и уколы: «Туда ж, с мальчишками учиться, бородач!» – Ты шел к порогу новой школы Для разрешения неслыханных задач. Среди нехоженных, огромных Российских наших пустырей, Таких, как ты, невидных, скромных Немало есть уже у нас богатырей. Рабочий рядовой, «товарищ Константинов», Сознаньем классовым могуч, Ты – исполин средь исполинов, В твоих руках – к победам нашим ключ. Всем меньшевистским злым кликушам, В решающие дни пошедшим с нами врозь, Всем чванным и гнилым интеллигентским душам, Презреньем кастовым отравленным насквозь, Всей эмигрантщине зверино-плотоядной, Парализованной, но все еще живой, – Какой угрозою убийственно-наглядной Является культурный подвиг твой! К серпу и молоту прибавив силу знанья, Ты, у врагов кому иного нет названья, Как «обнаглевший хам», «разнузданный вандал», К серпу и молоту прибавив силу знанья, Все наши замыслы, все наши упованья, Все наши общие труды и начинанья Ты укрепил и оправдал, Ты, в ком, свершая путь великого страданья, «Как солнце в малой капле вод», Отобразил себя рабочий наш народ! За этой линией*
(Основной припев) Я опоздал с моею сказкой. «Гааги» нету. Не беда. Ведь мы гаагскою развязкой Не обольщались никогда. Так суждено уж – прогореть ей, Чтоб – через сколько там недель? – На конференции на третьей Продолжить ту же канитель. А может, песенкой иною Начнет лиса нас угощать? Блокадой новой иль войною Опять попробует стращать? Ну что же, мы себе на плечи Врагов не думаем сажать. Красноармейцы, вашей «речи» Не стану я опережать! Скажу лишь то, что непреложно: Мы уступаем, сколько можно, Но если нас биржевики Начнут пугать – серьезно? ложно? – Мы твердо скажем: «Осторожно! За этой линией – штыки!!» Пугало*
(Надпись на памятнике Александру III в Ленинграде) Мой сын и мой отец при жизни казнены, А я пожал удел посмертного бесславья: Торчу здесь пугалом чугунным для страны, Навеки сбросившей ярмо самодержавья. Предпоследний самодержец всероссийский
Александр III.
Юной гвардии*
Время темное, глухое… И забитость и нужда… Ой, ты, времечко лихое, Мои юные года! Перед кем лишь мне, парнишке, Не случалось спину гнуть? К честным людям, к умной книжке Сам протаптывал я путь. Темь: Не видно: ров иль кочка? Друг навстречу или гад? Сиротливый одиночка, Брел я слепо, наугад. Вправо шел по бездорожью, Влево брал наискосок, – И дрожал пугливой дрожью Мой незрелый голосок. Нынче красной молодежи В дядьки я уже гожусь. На ребяческие рожи Все гляжу – не нагляжусь. Зашумит ли резвым роем В светлых залах новых школ, Иль пройдет военным строем Предо мною Комсомол, Я, состарившись наружно, Юным вновь горю огнем: «Гей, ребятки! В ногу! Дружно! Враг силен. Да шут ли в нем? Враг стоит пред грозной карой, Мы – пред заревом побед!» Юной гвардии от старой Героический привет! Спокойствие и выдержка*
По распоряжению британских властей выход из Черного моря в Босфор закрыт.
(«Эко де Пари») Ллойд-Джордж, исполненный возвышенных мотивов, Из моря Черного закрыл нам вход в Босфор, Любому дураку тем разъяснивши спор: Что называется «свободою проливов»? Но мы-то не глупцы и, зная с давних пор Неисправимую английскую привычку, К замку разбойников, нас взявших под запор, Сумеем – дайте срок! – соорудить отмычку. Пускай тогда враги поднимут злой галдеж Про большевистский взлом, про наглый их грабеж: «Скорей, скорей замок в починку!» Но… коль с мечом опять пойдут к нам и с огнем, Мы так их нашею отмычкой долбанем, Что небо им тогда покажется с овчинку! Так будет. Скоро ли? Увидим. А пока, Не склонные к шагам рискованно-задорным, Мы будем изучать с усердием упорным Секреты вражьего замка! Откуда есть пошел «Крокодил»*
В пещере Маабде близ Монфалута, На правом берегу реки Нила, Там, где у Фив он поворачивает круто, Лежат предки нашего «Крокодила». Окутанные пещерного мглою, В полотнах, пропитанных смолою, Древней-предревней тайной запечатленные – Лежат их мумии нетленные. Словом, не имеет нынче земля Такого царя иль короля, Чья бы родословная так далеко заходила, Как родословная нашего «Крокодила». Он, чья слава в эти дни Начинает греметь повсеместно, Был рано оторван от отца и родни. Когда он родился, никому неизвестно. Как жил его отец и на какие средства, Кто были его друзья детства, Кто ему внушал первые начатки знания, – Об этом он сохранил смутные воспоминания. Не будем говорить о Ниле и пирамидах, О всех претерпенных «Крокодилом» обидах, О его упованиях на будущее лучшее, – Об этом расскажем при подходящем случае. Главное то, что в 1883 году Очутился он в питерском Зоологическом саду И – в России такие случаи были нередки – 35 лет не выпускался из железной клетки. Выставленный всем напоказ, Потеха для праздных глаз, Пугало для барынь чувствительных, Сколько претерпел он насмешек язвительных, колько получил плевков и пинков От пьяных озорников, От мещан, в саду очутившихся, На полтину раскутившихся, От почетных и непочетных гостей, От важных и неважных властей, От всех, до городового включительно, Торчавшего у клетки многозначительно, Толстые усы разглаживавшего, Публику осаживавшего: «Осади… Осади!.. Осади!.. Экого чуда не видали!..» Болтаясь, блестели у него на груди Медали, медали, медали… Публика «Крокодилу», бывало, дивится: Ахает дебелая девица. Шустрая барынька рукавом закрывается: «Ужас! Ужас! Ужас!» А лакированный хлыщ за ней увивается: «Похож на вашего мужа-с!» Другой муж с прилизанной внешностью Жену от клетки отводит с поспешностью: «Не гляди!.. Не гляди!.. В твоем положении… („Положение“ ясное: платье не сходится) Будешь иметь крокодила в воображении, Потом крокодил и уродится!!» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Был «Крокодил» в унижении, У всех в пренебрежении, Кормили его, чем попало, Колотили по крокодильей коже. Натерпелся он горя немало И насмотрелся тоже. Был для всех он примером безобразия, Издевалась над ним знать и буржуазия, Особливо ж терпел он от мещанства, От мещанского нестерпимого чванства. 35 годиков – шутка! – Не знал он светлого промежутка. Один царь помер, другого – скинули: Казалося, дни беспросветные минули, Но и керенская пора Не принесла «Крокодилу» добра. Только после большевистского переворота Выпустили «Крокодила» за ворота: «Иди, гуляй на полной воле, – Самим есть нечего боле!» И вот наш «Крокодил», везде шатающийся Теперь «Крокодил» самопитающийся, В довольстве и почете, На собственном, как говорится, расчете, Заведя немалую семеечку, Не обходится государству и в копеечку. А польза от него несомненная. «Сторонися, „публика почтенная“!» Не дай бог в его страшную пасть Спекулянту-буржую попасть, А тем паче – проплеванному мещанину: Сделает из них «Крокодил» мешанину – Косточки только – хрусть, хрусть! Вот тебе «Не рыдай» и «Кинь грусть!», Вот тебе эрмитажное увеселение! Вот тебе новобалетное оголение! Вот тебе нэповская литература С откровенным белогвардейским лейтмотивом! Вот тебе волчьи зубы и шкура Под скрыто эсэровским кооперативом! Вот тебе бюрократическая повадка! Вот тебе наглая взятка! Вот тебе хозяйский прижим! Это тебе не старый режим: Заехал в зубы – получи обратно! Хозяйничай, сволочь, аккуратно, Барыши к барышам прикладывай, А в «трудовой кодекс» поглядывай, Потому что не уйдешь от беды: Есть у нас «Крокодил» и суды. В суд попадешь – наскачешься, В «Крокодил» попадешь – наплачешься, От слез твоих каменная отсыреет плита, По всей улице сделается слизко. * * * Эй, сторонись, берегись, сволота! «Крокодил» прохаживается близко! Панские посулы, у холопов болят скулы*
Недавно в Польше, в Каттовицах, было крупное забастовочное движение горнорабочих и металлургических рабочих.
Теперь газета «Речь Посполита» в № 241 публикует объявление о конкурсе главного полицейского управления в Каттовицах на поставку двух тысяч пар наручных кандалов.
Смотри фотографический снимок с этого объявления в питерской «Правде», № 230.
Пилсудский – пан гонористый, Без чести и стыда, Гонористый, напористый, Вояка хоть куда. С Советской властью, с русскою, Он долго воевал. Одежкою французскою Жолнежей одевал. Французскими подарками Жолнежей он дарил И пред боями жаркими Им сладко говорил: «Орлы мои коханые, Вперед на москалей! Большевики поганые Жандармов царских злей. Советскими невежами Плетется вам капкан!» – Так врал перед жолнежами Пилсудский, польский пан! За подвиги военные Заране их хвалил, Награды преотменные За храбрость им сулил. Жолнежи пану верили, – Такой хороший пан! – Шагами версты мерили Под гулкий барабан. Бредя тропами узкими, Тянулись по полям, «Подарками» французскими Грозили москалям. Французскими снарядами Косили их ряды, – Нарядными отрядами Шли супротив «орды». Простившись с рабской долею. Ведя с панами спор, «Орде» пришлось неволею Жолнежам дать отпор. Зафыркали над Вислою Советские коньки. Пилсудский с миной кислою Считал свои деньки. Паны вопили властные Над кучей векселей. Шумели близко красные Знамена москалей! Шли москали с угрозою Шановному дерму. Но Врангель злой занозою Торчал у них в Крыму. Они барона выбили. Сказал он, стерва: «Пас!» Себя не спас от гибели, Зато шляхетство спас. Спаслись вельможи чванные. Пилсудский «бардзо» рад. Жолнежи – хлопы рваные – От пана ждут наград. Ждут год, и два, и более, И дождались «орлы»: «Знай, хлоп! За своеволие – Ручные кандалы! Ты никуда не денешься От панской кабалы, А если взъерепенишься, – Получишь… кандалы!!» * * * Что ж? Панство, хлопа мучая, Дождется судных дней! – Хлоп! Упустив два «случая», Будь в третий раз умней! Социал-мошенники*
Ода (подлежащая переводу на немецкий) Долой стиннесовскую социал-демократию, выдающую рабочий класс баронам железа и стали!
(Из воззвания Исполкома Коминтерна, 18 окт.) Лакеи Стиннеса, опьянены изменой, На коммунистов брызжут пеной И, одобрительный ловя хозяйский взгляд, У ног хозяина восторженно скулят. Старайтесь, верные собачки, Авось хозяин ваш удвоит вам подачки! Но не дивитесь, коль потом Придется вам, упав со страху на карачки, Зализывать свои зловонные болячки Под гинденбурговским кнутом! В той же связи*
Пану Пилсудскому. Мое шанованье! Какое у вас на выборы упованье? Рабочих арестовано много ли? Вы меня окончательно растрогали. Ценю «чистоту» вашей работы: Насчет чести никакой заботы, Хотя б какой-нибудь фиговый листок! Свистите в полицейский свисток, Орудуете ручными кандалами, Как будто весь век занимались такими делами! Нет нужды ни красками, ни карандашом Расписывать ваши социалистические прелести: Вот вы весь стоите нагишом, Свирепо сжавши челюсти! Что еще можно о вас сказать? Что могут добавить укоризненные обращения? Достаточно пальцем на вас указать: «Любуйтеся… до отвращения!» Давний ваш корреспондент, Я в настоящий момент Перехожу на безработное положение, Тем более что, впавши в «консервативное окружение», Ллойд-Джордж, мой адресат другой, Шаркнул ногой – И ушел с политической авансцены. Какие, с божьей помощью, перемены! Вот только разве вести с берегов Сены Дадут материал для моего пера. Давно пора. И не зря я решил, что стану Приглядываться к французскому «Тану»: Там начали писать так умно, Как не писали давно. В связи с такой ситуацией Пахнет интересной комбинацией. Я не собираюсь делать из этого секретов (Я частное лицо и пишу приватно), Но для некоторых французских клевретов, Воображаю, как все сие неприятно. Но ведь своих клевретов господа Не спрашивают никогда. Господа так решили! Следственно, Клевреты должны поступать соответственно. Так повелось не со вчерашнего дня. «Слуги господам – не родня, Но являются частью живого Господского инвентаря». Мудрое это изреченье не ново И почерпнуто мной – слово в слово – Из польско-французского политического словаря! Ходит спесь, надуваючись*
В передовице «Последних новостей» от октября Милюков пишет:
«Большевиков терпят потому, что не знают, кем их заменить: не Кириллом же и даже не Николаем Николаевичем. Если вот эта эмигрантская демократия громко крикнет: „Мы здесь“, то дело освобождения России сразу подвинется к развязке».
Нам сей пример – он тут уместен! – Из Иловайского известен: Противник Цезаря, Помпеи, Был Милюкова не глупей. «Что Цезарь мне и Рубиконы! – Помпеи хвалился. – Хлам какой! Да стоит топнуть мне ногой, И вырастают легионы!» Конец Помпея был каков? «Протопал» он свою карьеру! И вот папаша Милюков Такому следует примеру?! «Мы – здесь, – кричит, – мы здесь! Мы здесь!» «Да где ж?» «В Берлине и в Париже!» Подумаешь, какая спесь! Рискните сунуться поближе!! Дальневосточным героям*
Простор бескрайный океана. Знамен победных алый цвет. Бойцы! От Бедного Демьяна Примите пламенный привет! Владивосток! Теперь ты вправе – Права дала тебе борьба! – Стать назло вражеской ораве Красой ценнейшею в оправе Советско-русского герба! «Жестикулянты»*
В Германии вводится принудительное распределение некоторых предметов продовольствия. В ближайшее время вводятся карточки на сахар.
Гуго Стиннес приобрел треть всех акций одного из руководящих германских банков.
Немецкая социал-демократ. партия, оказавшись в меньшинстве в вопросе о хлебных ценах, отложила приведение в исполнение своих угроз. У соц. демокр. партии – по словам «Дейче альгемейне цейтунг» – хватило благоразумия, чтобы все свои угрозы свести лишь к энергичным жестам.
Рабочему беда как туго. Кому там важно: ел он? пил? Зато великий Стиннес Гуго Уж треть Германии скупил! А социал-прохвосты рады И каждый день – не устают! – Читают умные доклады, Где гимны Стиннесу поют. А коль на острую занозу Решатся в ход пустить угрозу, То Стиннес только скажет: «Тут!» И циркуляр напишет трестам: «Весь этот грозный шум раздут. Они угрозы все сведут, Как и всегда, к фальшивым жестам!» Главная Улица*
Поэма1917-7/XI-1922 г.
Трум-ту-ту-тум! Трум-ту-ту-тум! Движутся, движутся, движутся, движутся, В цепи железными звеньями нижутся, Поступью гулкою грозно идут, Грозно идут, Идут, Идут На последний, на главный редут. Главная Улица в панике бешеной: Бледный, трясущийся, словно помешанный. Страхом смертельным внезапно ужаленный, Мечется – клубный делец накрахмаленный, Плут-ростовщик и банкир продувной, Мануфактурщик и модный портной, Туз-меховщик, ювелир патентованный, – Мечется каждый, тревожно-взволнованный Гулом и криками, издали слышными, У помещений с витринами пышными, Средь облигаций меняльной конторы, – Русский и немец, француз и еврей, Пробуют петли, сигналы, запоры: – Эй, опускайте железные шторы! – Скорей! – Скорей! – Скорей! – Скорей! – Вот их проучат, проклятых зверей, Чтоб бунтовать зареклися навеки! – С грохотом падают тяжкие веки Окон зеркальных, дубовых дверей. – Скорей! – Скорей! – Что же вы топчетесь, будто калеки? Или измена таится и тут! Духом одним с этой сволочью дышите? – Слышите?.. – Слышите?.. – Слышите?.. – Слышите?.. – Вот они… Видите? Вот они, тут!.. – Идут! – Идут! С силами, зревшими в нем, необъятными, С волей единой и сердцем одним, С общею болью, с кровавыми пятнами Алых знамен, полыхавших над ним, Из закоулков. Из переулков, Темных, размытых, разрытых, извилистых, Гневно взметнув свои тысячи жилистых, Черных, корявых, мозолистых рук, Тысячелетьями связанный, скованный, Бурным порывом прорвав заколдованный Каторжный круг, Из закоптелых фабричных окраин Вышел на Улицу Новый Хозяин, Вышел – и все изменилося вдруг: Дрогнула, замерла Улица Главная, В смутно-тревожное впав забытье, – Воля стальная, рабоче-державная, Властной угрозой сковала ее: – Это – мое!! Улица эта, дворцы и каналы, Банки, пассажи, витрины, подвалы, Золото, ткани, и снедь, и питье, – Это – мое!! Библиотеки, театры, музеи, Скверы, бульвары, сады и аллеи, Мрамор и бронзовых статуй литье, – Это – мое!!. Воем ответила Улица Главная. Стал богатырь. Загражден ему путь. Хищных стервятников стая бесславная Когти вонзила в рабочую грудь. Вмиг ощетинясь штыками и пиками, Главная Улица – страх позабыт! – Вся огласилася воплями дикими, Гиком и руганью, стонами, криками, Фырканьем конским и дробью копыт. Прыснули злобные пьяные шайки Из полицейских, жандармских засад: – Рысью… в атаку! – Бери их в нагайки! – Бей их прикладом! – Гони их назад! – Шашкою, шашкой, которые с флагами, Чтобы вперед не сбирались ватагами, Знали б, ха-ха, свой станок и верстак, Так их! Так!! – В мире подобного нет безобразия! – Темная масса!.. – Татарщина!.. – Азия!.. – Хамы!.. – Мерзавцы!.. – Скоты!.. – Подлецы!.. – Вышла на Главную рожа суконная! – Всыпала им жандармерия конная! – Славно работали тоже донцы! – Видели лозунги? – Да, ядовитые! – Чернь отступала, заметьте, грозя. – Правда ль, что есть средь рабочих убитые? – Жертвы… Без жертв, моя прелесть, нельзя!. – Впрок ли пойдут им уроки печальные? – Что же, дорвутся до горшей беды! Вновь засверкали витрины зеркальные. Всюду кровавые смыты следы. Улица злого полна ликования, Залита светом вечерних огней. Чистая публика всякого звания Шаркает, чавкает снова на ней, Чавкает с пошло-тупою беспечностью, Меряя срок своих чавканий вечностью, Веруя твердо, что с рабской судьбой Стерпится, свыкнется «хам огорошенный», Что не вернется разбитый, отброшенный, Глухо рокочущий где-то прибой! Снова… Снова. Бьет роковая волна… Гнется гнилая основа… Падает грузно стена. – На!.. – На!.. – Раз-два, Сильно!.. – Раз-два, Дружно!.. – Раз-два, В ход!!. Грянул семнадцатый год. – Кто там? Кто там Хнычет испуганно: «Стой!» – Кто по лихим живоглотам Выстрел дает холостой? – Кто там виляет умилено? К черту господских пролаз! – Раз-два, Сильно!.. – Е-ще Раз!.. – Нам подхалимов не нужно! Власть – весь рабочий народ! – Раз-два, Дружно!.. – Раз-два, В ход!! – Кто нас отсюдова тронет? Силы не сыщется той! . . . . . . . . . . . . Главная Улица стонет Под пролетарской пятой!! Эпилог Петли, узлы – колеи исторической… Пробил – второй или первый? – звонок. Грозные годы борьбы титанической – Вот наш победный лавровый венок! Братья, не верьте баюканью льстивому: «Вы победители! Падаем ниц». Хныканью также не верьте трусливому: «Нашим скитаньям не видно границ!» Пусть нашу Улицу числят задворками Рядом с Проспектом врага – Мировым. Разве не держится он лишь подпорками И обольщеньем, уже не живым?! Мы, наступая на нашу, на Главную, Разве потом не катилися вспять? Но, отступая пред силой неравною, Мы наступали. Опять и опять. Красного фронта всемирная линия Пусть перерывиста, пусть не ровна. Мы ль разразимся словами уныния? Разве не крепнет, не крепнет она? Стойте ж на страже добытого муками, Зорко следите за стрелкой часов. Даль сотрясается бодрыми звуками, Громом живых боевых голосов! Братья, всмотритесь в огни отдаленные, Вслушайтесь в дальний рокочущий шум: Это резервы идут закаленные. Трум-ту-ту-тум! Трум-ту-ту-тум! Движутся, движутся, движутся, движутся, В цепи железными звеньями нижутся, Поступью гулкою грозно идут, Грозно идут, Идут, Идут На последний всемирный редут!.. На боевой страже*
Угрюмый страж порядка, Средь шумной мостовой, Во времена былые Стоял городовой. Смотрел он, хмуря брови, Туда, сюда, кругом, Постукивая грозно Тяжелым сапогом. Гроза простого люда, Подвального жильца, Он весь тянулся в струнку У барского крыльца. На барской кухне в праздник Топтался он с утра, «Промачивая» складки Пропойного нутра. И рявкал – «рад стараться», Заполучив на чай: «Свое я дело знаю: Тащи и не пущай». Тащил в участок, знамо, Он только черный люд. Был крут он на расправу И на поживу лют. Зато, когда стряхнули Мы всех его господ, Холуй господский тоже Пожал не сладкий плод. Средь завали и хламу, От страху неживой, Был в мусорную яму Сметен городовой. * * * Простилась Русь навеки С проклятой стариной. Страж нового порядка Имеет вид иной. Геройски охраняя Завод и Исполком, Уж он не козыряет Пред барским котелком. Советской власти – око И твердая рука, Он – бдительный и строгий Защитник бедняка. С бандитом уголовным В отчаянном бою Не раз уже на карту Он ставил жизнь свою. Вокруг него соблазны, И подкуп, и разврат, Что шаг, то самогонный Змеится аппарат. И много нужно силы, Чтоб вдруг не разомлеть, Чтоб злые все соблазны Презреть и одолеть. Наш страж – его работа Труднее с каждым днем. Наш общий долг – забота Любовная о нем, Чтоб, ею укрепленный, Свершая подвиг свой, Стоял он, закаленный На страже боевой. Третьего не дано*
По заявлению Стиннеса, германские рабочие на восстановление «народного» (стиннского?) хозяйства должны в течение 15 лет отдавать ежедневно 2 часа добавочного и безвозмездного труда.
«Пятнадцать лет под каторжным ярмом!» «Пятнадцать лет закабаленья!» «Пятнадцать лет… с гарантией продленья!» Речь Стиннеса составлена с умом И смелостью, достойной удивленья! Рабочим дан нагляднейший урок, Который им пойдет, я верю, впрок: Их не смутят холопские внушенья. Судьба дала рабочим два решенья: Вот выбор ваш – «борьба иль кабала» А третьего решенья не дала. Не с того начали*
Кадетская газета «Руль» заявила, что отныне кадеты «будут бороться с большевизмом – крестным знамением».
(«Руль».) Советский строй стал утверждаться, И на году его шестом – Чего пришлося нам дождаться? – Иосиф Гессен ограждаться От большевизма стал… крестом! К чему послания синода, Коль есть кадетская печать? Выходит: белая порода Зря просражалася три года. С креста б ей прямо и начать! Дерунов 1001-й*
(Хроника в десяти баснях с двумя эпилогами)Басня первая
Сон
«Мать-богородица!.. С чего бы вся причина?.. Аль торговал ты без почина?.. Гордеич!.. Батюшка!.. Очнись!.. Христос с тобой!» – Купчиха плачется. Но в тяжком сне купчина Ревет белугою: «Ограбили!.. Разбой!.. У… воры… у… злодеи!.. Вишь… грамотеи!.. Каки Таки… Идеи?» Гордеич, почернев, сжимает кулаки. «Федосьюшка! – купчиха с перепугу Зовет прислугу. – Воды!» Окаченный чуть не ведром воды, Свалился наш купец с постели: «Тьфу! Сны какие одолели!.. Впрямь, не дожить бы до беды!» «Спаси нас, господи!» – заохала купчиха. «Спасешься, мать, дождавших лиха. Сон, чую, не к добру. Что снилось-то, смекай: как будто поутру Вхожу я это в лавку… Иду к прилавку… Приказчиков ни-ни… Где, думаю, они? Зову. Молчок. Я в кладовую. Ну, так и есть: все сбились в круговую – Вот угадай ты – для чего? Картишки? Пьянство? Ох, все б это ничего. А тут – взобравшись на бочонок, Приказчичий журнал читает всем мальчонок Микитка… чертов куль… сопляк, Что из деревни нам зимой привез земляк. „Товарищи, – орет подлец, – пора нам Обресть лекарство нашим ранам! Пора хозяйскую нам сбросить кабалу, Губившую наш ум, калечившую тело!.. Объединяйтеся! Спасенья час приспел!..“ Ну, знамо дело, Я дальше не стерпел. Грудь сперло. Затряслись не то что жилы – кости! Не разбуди меня ты во-время, от злости Я б, верно, околел!» О басне не суди, читатель, по заглавью. Что было «сном», то стало «явью». Вот только в басне нет конца: Я после расскажу насчет судьбы купца. 1912 г.
Басня вторая
Съезд
Сидит Гордеич туча-тучей. «Ох, тяжко, – говорит, – ох, тяжко, – говорит. – Душа горит. Не остудить ее ни пивом, ни шипучей. Жена!» «Что, батюшка?» «Жена! Ты мне… сочувствовать… должна аль не должна.» «Перед бедою неминучей?» «Перед какой бедой? Не смыслю, хоть убей. Должно, мерещится с похмелья? Вот… говорила я: не пей! На что ты стал похож от дьявольского зелья?» «Ну-к, что ж? Хочу – и пью. Хочу – за ворот лью. Спросила б лучше ты, коль знать тебе охота: С чего я пью?» «С чего ж, Гордеич?» «То-то!.. Ты думаешь, поди, что досадил мне кто-то. Так знай: не кто-то – свой: приказчик старший Нил. Я как его ценил! Смышленый, разбитной… и преданный парняга: Добра хозяйского при нем никто не тронь, С подручными – огонь, С хозяином – смирняга. Почтительный такой допреж был паренек: Захочет отдохнуть один-другой денек, За месяц раньше клянчит. А нынче черт его, поди-ко-сь, не унянчит. Глядишь: да точно ль это Нил? Как будто кто его, злодея, подменил! Вечор потребовал получку. «Зачем?» «Как я в отлучку». (А сам впился в меня глазами – чуть не съест!) «Спросил бы загодя. Куда с такою спешкой?» «В Москву я, – говорит, да с этакой усмешкой. – В Москву… на съезд». «Дорожка ровная: ни кочки, ни ухаба. Садись – кати… на съезд. Скажи хоть, на какой?» «А на такой… Приказчичий». Смекаешь, дура-баба?! Все молодцы стоят кругом и ни гу-гу… А я уж совладать с собою не могу (Чай, есть и у меня… вот эти, как их… нервы!): «Так вот вы по каким пошли теперь делам! Так вот о чем вы по углам Шушукалися, стервы!..» А кто всему виной? Приказчичий журнал! Он, он, проклятый, им мозги так взбудоражил! Да, нечего сказать, беду себе я нажил. Нет, Нил-то, Нил каков? Да ежели б я знал! Спасибо, милый, разуважил: «В Москву – на съезд!..» Убил! Зарезал! Доконал!.. На съезде, дьяволы, затеют разговоры Про наймы, договоры, Про отдых, про еду… Найдется, что сказать! Столкуются сынки с отцами, Сведут концы с концами. Там долго ль круговой порукой всех связать? Попробуй, сладь тогда с моими молодцами! И выйдет: у себя ты в лавке – не хитро ль? – Сиди, как аглицкий король, Не на манер расейский: Законами тебя к стене-то поприпрут… Ох, матушка, скажи: я ль был не в меру крут? Аль чем был нехорош обычай наш житейский? Ведь всем им, подлецам, я был родным отцом. Ну, приходилося, обложишь там словцом, Ино потреплешь малость, – Так по вине: прогул, аль воровство, аль шалость… Неблагодарные!.. Как дальше с ними жить?..» Тут наш Гордеич стал так горестно тужить, Что самого меня взяла за сердце жалость. Так басенку опять придется отложить. 1913 г.
Басня третья
Сила
Купчиха в горницу глядит сквозь щель украдкой: «Ох, господи!.. Войти ль!» Гордеич возится у образов с лампадкой: Вправляет новенький фитиль. Решилася. Вошла. Глядит убитым взглядом. «Что, мать? – мычит купец. – Садись со мною рядом… Гляди-ко веселей. Про съезд приказчичий пришли какие вести! Ну, прямо, будто кто, заместо векселей, Наличностью поднес мне тысяч двести! Как, значит, съехался весь этот подлый сброд, Так с первых слов: „Мы – кто? Мы – трудовой народ… Мы, дескать, сотворим… свободные… скрижали!“ Ан, тут им, голубкам, хвосты и поприжали! „Мы“? Что за важность: „мы“?? „Мы – пролетарии…Мы – сточки зренья нашей…“ „Что? – тут начальство им. – Так вы смущать умы?! Городовой! гони их взашей! Чего, мол, с ними толковать Да драть напрасно глотку?“ Того-другого – хвать! И за решетку! Где, мне узнать бы, Нил? Влетело ль и ему? Аль дал, мошенник, тягу? Сюда заявится? Ну, я ж его приму, Бродягу! Метлой его! Метлой, злодея, за порог! Я нынче строг! Я покажу, чья сила: Всех молодцов скручу, согну в бараний рог! У, дьяволы! Чума б вас всех скосила!» . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Гордеича сейчас, пожалуй, не унять. И потому, как ни обидно, А басне без конца придется быть опять Надолго ль, – будет видно. 1913 г.
Басня четвертая
Защита
Приказчичий союз Гордеич потчует в трактире Кузьмича: «Пей, – просит, кулаком о грязный стол стуча, – Пей, деревенский боров!.. Не ладно, говоришь? Бунтуют батраки? Эх-ма, на мой-то норов, Я б не жалел руки. Ведь у тебя народ – деревня, дураки. Не то, что вот мои: псы, нет на них пропаду! Как был разогнан их – слыхал? – разбойный съезд, Ну, – думал я, – теперь добьются с ними сладу. Не выдаст бог – свинья не съест. Затеплил с радости лампаду. Так нет! Куда! Планида, знать, такая: Ушла беда, Пришла другая. – Ну, что теперь вы все? – зажав мальцу ьихры, Я в тот же день пристал к Микитке, – Угомонилися? Навек? Аль до поры? Запляшете, небось, все по хозяйской нитке! Журналы? Вечера? Рабочие кружки? Да балалаечки? А нутка балалайкой Потешьте, милые дружки, По божьим праздничкам хозяина с хозяйкой!.. Жидок есть у меня в галантерее, Кац. «Товарищи! – он взвыл. – Ответьте же… сатрапу!» «А, говорю, ты так?» И, что есть силы, бац По храпу! Да заодно еще влепил кому-то: р-раз! Все – в крик. Кого-то там зовут по телефону. Гляжу: каких-то два паршивца прут в лабаз: «За самодурство, мол, тово… мы по закону». «Закон? Здесь я – закон! Чего суетесь? Вон!» Зову городового: «Бери вот этого, такого-растакого, И этого!» Так что ж? Ну, прямо в сердце нож. Городовой-то к ним. Они ему бумажку… С печатями, как след… Из думы депутат!.. Городовой сейчас и руку под фуражку: «Не наше дело, – грит, – их право… виноват!» Да, так-то, брат… Не наше дело. Чье же дело? К паршивцам этим я опять (не так уж смело!): «Вам, собственно, чего-с?» Как объяснили мне, так я повесил нос. Выходит: молодцам защита от союза. Как ежли у меня вновь… эта… кутерьма: Обижу зря кого аль хрясну там по роже, – Союз меня – к суду, и… штраф или тюрьма! Кузьмич! Ведь это – что же?! Счастливец ты: царьком кати себе домой!..» «Ну, у меня, брат, тоже – Не бог ты мой!» – Кряхтит Кузьмич со злобой. Но Кузьмича рассказ – уж в басенке особой. 1913 г.
Басня пятая
Задаток
Сомлевши от жары, раскисши весь от поту, Бранясь, кряхтя и дух переводя с трудом, Купчина вечером в субботу Ввалился в дом. «Гордеич! – расплылась купчиха, – с легким паром!» «Чево?!» «Из баньки?..» «Во! Попарился… задаром. Так вспарили, что ой-ой-ой, Не надо чище. Ты полюбуйся, с чем явился я домой?» «Ай, батюшки! Синяк!» «Какое – синячище!» «Сейчас примочечку… аль приложить пятак… Да кто ж тебя? Да как же так?» «Ох, мать, все очень просто: Явилось к лавке-то, примерно, этак со сто Приказчиков чужих И стали вызывать молодчиков моих: „Вы, братцы, – как, бишь, там? – не рабская, мол, каста! Пора вам, дескать, быть свободными людьми: Поторговали до семи, И – баста!“ Столпились, ироды, у самых у дверей, Ревут, как звери: „А ну-тка шевелись, хозяин, поскорей Да закрывай-ка двери!“ Тут, значит, я как заору: „Что, дуй вас всех горою? Подохну здесь, умру, А лавки не закрою!“ Да сгоряча, Озлобившись от всех напастей, Как двину со всего плеча Молодчика из тех, кто позубастей. Шарахнулись назад все эти подлецы: Марать им вроде б руки жалко. А у меня в руках уж палка. На шум сбежалися соседние купцы. Ну, знамо, вышла свалка. Крик, матерщина, вой… Свистит городовой… На рынок весь тревога… Бунтовщики – народ, известно, молодой: Так разошлись, что нам конец бы был худой, Когда б от дворников не вышла нам подмога. Приказчики, само собой, Отбой. Но перед тем, как им пуститься врассыпную, Детина этакий, прижав меня вплотную, „Вот, – говорит, – тебе, мил-друг, на первый раз! Платеж потом – бери задаток!“ Да как посадит мне кулак промежду глаз, Так я не всчувствовал ни головы, ни пяток, „За-да-ток!..“ Матушка, что ж будет, ты скажи, Когда настанут платежи?!» И смех с Гордеичем и горе. Что будет – все увидим вскоре. 1914 г.
Басня шестая
Утро
Гордеич утром в воскресенье Беседует с женой: «Ну, ладно, старая, не ной! Подумаешь: землетрясенье. Ей-богу, дело – пустяки. И чем лишь только я вчера был так напуган? Ну, был избит, ну, был обруган. Буянил кто? Озорники! Вот невидаль! Кулак велик, да плечи узки: Вся храбрость-то, небось, до первой же кутузки… За «Правдой» бы послать… Есть? Подавай сюда. И где она взялась, треклятая газетка? Вот… про вчерашний бой заметка: «Товарищи! – холера их возьми! – Вчера вы около семи, С хозяйской жадностью начав борьбу спокойно, Закончили ее позорно, недостойно!» Слыхала, матушка? Изволь-ка тут, пойми: «Борьба решается не схваткой рукопашной, Не тем, чтоб стекла бить… Враг дрогнет, – для него Вы силой явитесь… неодолимой, страшной, Лишь став один за всех и все за одного… Объединяйтеся! Тогда-то… общей силой…» «Гордеич!.. Господи, помилуй!.. Очнися, миленький!..» «Тог… да…» «Федосья!.. Марья!.. Фекла!.. Фекла!..» «Воды!» «Вот, батюшка, вода!..» «Спа…си…бо… Душно как… Ох, вся рубаха смокла… Так вот оно к чему! Так вот они куда! „Объеди-няйтеся!..“ Ох, били б лучше стекла!!» 1914 г.
Эпилог первый
Где по миру пошло от голода село, Там, смотришь, мироед купил себе именье. Уж это так всегда: что доброму во зло, То злому во спасенье. Корней Гордеичу нежданно повезло: Успел он начисто забыть то воскресенье, Когда за «Правдою» его всего трясло. Пришла война, с войной – подряды и поставки. Купчина даром не зевал: Ему уж стало не до лавки, – За покупателем он не сойдет в подвал! Не та купецких дел основа: Иной размах, другая ось! Растет «Торговый Дом Корнея Дерунова». Откуда что взялось: Лес, фабрика, завод, товары – склад на складе! Свои флотилии на Волге, на Неве… Контора главная на Невском в Петрограде И отделение в Москве. Узнав все выходы и входы, Приумножал купец вовсю свои доходы. Что хищникам другим с рук сходит не всегда, То удавалося Гордеичу на славу: Когда на хлебников устроили «облаву», Сумел улепетнуть Гордеич от суда. Вдругорядь худшая над ним стряслась беда: Поддевки паклею подбивши вместо ваты, «Чтоб не распарились солдаты», Их в армию купец за ватные сдавал. Попался! Следствие! Провал! Но… с князем снюхавшись каким-то или с графом, И тут отделался Гордеич только штрафом. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ни капли совести да капелька ума – Вот все, что надобно теперь для наглой плутни. Живут Гордеичи! Их развелося – тьма! В годину черную к добыче жирной трутни Летят со всех сторон, восторженно гудя. Но… правда вся о них немного погодя. 1916 г.
Басня седьмая
Капитуляция
В воскресенье 26 мая состоится лекция члена ВЦИК Н. Суханова: «Капитуляция Ленина».
Купчиха горестно над чашкою вздыхала. Гордеич разбирал газету по складам: «Ка-пи-ту-ля-ци-я… Ле… Ле-ни-на». Слыхала? Что б это значило? Все смыслу не придам. Ка-пи-ту-ля-ци-я… Уж эти мне словечки! Опять налог аль что? Так прямо б говорить. Семь шкур дерут с одной овечки. То стригли, а теперь, никак, уж будут брить? Пойти на лекцию? Послушать, что ль? Занятно. Такого отродясь словечка не читал. На звук, так вроде бы приятно: Ка-пи-ту-ля-ци-я… Похоже: капитал. Был капитал, да сплыл. Все обобрала шпанка. Все, все захвачено проклятой голытьбой. Идти случится мимо банка, Так не владеешь сам собой! Где фабрика моя? Завод? Лесные склады? Свели хозяина на ноль. Прибрали все к рукам, всем завладели, гады. Ввели приказчичий контроль. Не разберешь теперь: убыток аль прибыток? У самого себя воруй. Дают по мелочи в неделю на прожиток. Живи, пируй. Не жизнь – раздолье. У, черти, взять бы вас в дреколье! Что, мать, с тебя возьмешь? Ты – баба, ты – глупа. Тебе в усладу брех монаха иль попа. Ты хоть утешишься, сходив на богомолье. А каково, скажи ты, мне? Куда свое я горе дену? Молиться у Кремля ободранной стене, Когда мне хочется башку разбить о стену? Какой по смерти ад, коль жить пришлось в аду? Кажинный день несет тревогу. Подай скорей сюртук. На лекцию пойду. Ка-пи-ту-ля-ци-я… С ума сойдешь, ей-богу! 25 мая 1918 г.
Басня восьмая
«Контакт»
26 мая состоялась лекция члена ВЦИК Суханова: «Капитуляция Ленина».
Гордеич с лекции вернулся. Купчиха подала на стол того-сего. Но опечаленный купец ни до чего Рукой не прикоснулся. «Ну, что же ты не ешь?» «Отстань. Не до еды»: «На лекции-то был?» «Был. Утешенья мало. Хоша б какой-нибудь был выход из беды. Хоша б какой-нибудь. Все вижу я, пропало, Весь свет сошел с ума. Суди сама. Вхожу я, значит, в помещенье. М-мое почтенье! – Обшарил глазом все концы: Все свой народ – тузы, купцы! Гляжу на каждого. По роже по угрюмой Видать: пришел, как я, с одной и той же думой «Ка-пи-ту-ля-ци-я!» Как это понимать? Надеяться ль на что? Аль никакой надеи? Вернут хоть что-нибудь нам эти все злодеи Аль с нас последние портки начнут снимать? Сижу. В ушах звенит. В глазах рябит от света. Вздыхаю: «Господи, чем я твой гнев навлек?» Вот вышел этакий пред нами фитилек. А вот, поди ж ты, член Центрального Совета. Мужчина в возрасте, а с виду неказист: Безусый, вроде гимназист, – В хороший магазин не взял бы и в мальчонки: Годится, скажем так, для мелочной лавчонки Не то чтоб парень из заик: Язык как следует подвешен. «Я, – лепортует, – меньшевик!» Обрадовал! Признаться, грешен, Большевика б хотел послушать я хоть раз. Товар мне нужен без подделок. А этот, видно и на глаз: Не большевик, породой мелок! Весь ходит ходуном. Бьет кулаками в грудь. Не разговор – какой-то танец. Ты что же думаешь? Я понял что-нибудь? Я, мать моя, не иностранец. Ты речь со мной веди по-русски. Вынь – положь, А я уж разберусь, какая в чем подкладка. С «капитуляции» одной кидает в дрожь, А тут что ни словцо, то новая загадка! «Дипломатический… оркестр», «Коммунистический… секвестр», Да «девальвация», Да «реставрация», Да… дьявол сам не разберет: Что, собственно, к чему и кто кого дерет. «Капитуляция» – позиций, значит, сдача. Выходит: Ленина постигла неудача. Что сила богачей есть – «абсолютный факт». И Ленин с нами-де готов вступить… в «контакт»! Скажи, пожалуйста! Мы, значит, входим в силу. Спасибо за… «контакт». Учены на былом, И без «контакта» нас вогнали уж в могилу, Ну а с «контактом» что ж? Проткнут еще колом? Нет, брат, втирай очки какой-нибудь там дуре. Зря перед нами стал себя ты утруждать. Мы на своей узнали шкуре, Чего от Ленина нам ждать. Послушал лекцию. Спасибо. Зря только ввел себя в расход. Я думал, дельное расскажут мне что-либо, А он… меньшевики никчемный, впрямь, народ, – Нет ни силенок в них, ни смысла. Да ты почто так, мать, раскисла?» «Ну, что же ты не ешь?» «Ты со своей едой! Поели… Будет с нас… Я ль не был мастер кушать?!. „Контакт“, хе-хе, огня с водой!.. А как бы все-таки мне Ленина послушать?!» 30 мая 1918 г.
