Мы

И точно, это была она.

Когда… если… я представляю аккордеониста, то почему-то всегда это смуглый мужчина в бретонской кепке. Но сейчас вопль «Нирваны» об одиночестве юности исполнялся женским голосом, этаким душевным криком городского глашатая, под аккомпанемент нашего сына, берущего аккорды на гитаре каждый раз с небольшим опозданием.

– И это называется музыка, – сказал я.

– Скорее, радиопомехи, – отозвалась Конни.

Смирившись с тем, что ночь будет долгой, я включил свет и потянулся за книгой, историей Второй мировой войны, а Конни засунула голову между двумя подушками и свернулась калачиком. Аккордеон, подобно волынке, – один из тех редких инструментов, которым зарабатывают деньги, если перестают играть, но следующие сорок пять минут таинственный гость моего сына терзал нещадно свою гармошку, услаждая слух пятого, шестого и седьмого этажей отеля «Хорошие времена» разнообразными песнями, среди прочих прозвучали неистовая «Satisfaction», бодрая «Losing My Religion» и вариация «Purple Rain», такая длинная и однообразная, что казалось, само время растянулось. Нам нравится концерт, Алби, – написал я в эсэмэске, – но уже поздно. Я нажал кнопку «отправить» и стал ждать, когда сообщение будет получено.

За стенкой прозвучал сигнал получения эсэмэски. Пауза, после которой зазвучала песня «Moondance» в исполнении больных эмфиземой ос.

– Наверное, он не прочел моего послания.

– Хм…

– Наверное, мне следует позвонить администратору и пожаловаться. Как будет по-французски «уберите аккордеониста из номера 603»?

– Хм…

– Хотя, конечно, нехорошо жаловаться на собственного сына.

– В прошлом тебя это не останавливало.

– Или просто постучать?..

– Дуглас, делай что хочешь, только перестань болтать!

– Эй! Это не я играю на аккордеоне!

– Иногда мне кажется, что я предпочла бы аккордеон.

– Что это значит?!

– Да ничего… просто полтретьего ночи…

И тут шум прекратился.

– Слава тебе господи! – сказала Конни. – Теперь давай спать.

Но раздражение осталось, и мы лежали под его пеленой, вспоминая подобные ночи, когда проявляли нетерпеливость, невнимание или злобу. Наверное, наш брак себя изжил. Наверное, я хочу тебя оставить.

А затем за нашими головами прозвучал удар, за которым последовал характерный ритмичный стук спинки кровати о нашу стену.

– Это они репетируют, – сказал я.

– О, Алби! – Конни хохотала, закрыв глаза рукой. – Лучше не придумать!

51. Рок-аккордеонистка

Мы познакомились с привлекательной музыкантшей на следующее утро в мрачном полуподвальном ресторане, где подавали завтрак. Молодежь поднялась раньше нас, что было несвойственно для Алби, но поначалу я не мог разглядеть лицо девушки, прилипшей к моему сыну с цепкостью миноги. Я прокашлялся, и они отлепились.

– Привет! Вы, должно быть, Дуглас и Конни! Надо же, только гляньте, Конни, какая вы классная! Неудивительно, что ваш сынок такой горячий, вы настоящая красотка. – Голос сиплый, акцент жителя нижнего полушария. Она взяла мою руку. – А вы, Дуги, тоже очень красивый! Ха! Мы как раз собрались позавтракать. Завтрак здесь потрясающий. Все бесплатно!

– Ну, не совсем бесплатно…

– Погодите… я уберу Стива. – Стивом, как оказалось, она звала свой аккордеон. Стив занимал отдельный стул, на котором сидел, зубасто оскалившись. – Ну-ка, Стив, позволь бедному мистеру Петерсену присесть, а то, похоже, он устал.

– Нам понравился ваш концерт вчера ночью.

– О, спасибо! – Она улыбнулась, затем быстро скроила физиономию печального клоуна, помогая себе пальцами. – Или вы говорили не всерьез?

– Вы играете очень хорошо, – сказала Конни. – Но нам понравилось бы больше, если бы все это прозвучало до полуночи.

– Ой! Простите. Неудивительно, что у вас затраханный вид, мистер Петерсен. Придется вам прийти и послушать, как я играю в нормальное время.

– Вы действительно даете концерты? – недоверчиво переспросила Конни.

– Ну, «концерт» слишком сильно сказано. Только перед Центром Помпиду.

– Вы уличный музыкант?

– Я предпочитаю «исполнитель». Впрочем, да!

Надеюсь, лицо у меня не вытянулось, во всяком случае, я старался, чтобы оно не вытянулось, хотя, по правде говоря, я с настороженностью относился к любой деятельности, перед которой шло определение «уличный». Уличное искусство, уличная еда, уличный театр – во всех случаях «уличный» предшествует тому, чем лучше заниматься внутри помещения.

– Она потрясающе играет «Purple Rain», – пробормотал Алби, развалившийся поперек банкетки, как жертва вампира.

– Мы слышали, Алби, мы слышали, – сказала Конни, рассматривая аккордеонистку прищуренным взглядом.

Девушка тем временем выскребала содержимое многочисленных порционных контейнеров с джемом на свой круассан.

– Ненавижу эти маленькие контейнеры. Ужасные, правда? Только загаживают окружающую среду. Одно расстройство! – сказала она, прежде чем вылизать языком один такой контейнер.

– Простите, мы не уловили вашего…

– Кэт. Как в шляпе![18] – Она похлопала по черному велюровому котелку, который носила, сдвинув на затылок.

– Вы из Австралии, Кэт?

Алби зацокал:

– Она из Новой Зеландии!

– Одно и то же! – Кэт громко расхохоталась. – Давайте, ребята, действуйте, пока я тут все не съела. Кто кого обгонит!

52. К вопросу о практической этике системы «шведский стол»

За годы поездок на конференции и семинары я приобрел некий опыт знакомства с системой «шведский стол» и сделал для себя вывод, что некоторые, оказавшись перед столом с якобы бесплатной едой, ведут себя скромно, зато другие так, будто никогда в жизни не ели бекона. Кэт принадлежала к той группе, которая полагает, что «ешь, сколько влезет» – это брошенный вызов. Она стоя ла возле автомата с соком: нальет стакан и выпьет, нальет стакан и выпьет; прямо какая-то сокозависимость, решил я и подумал, почему бы просто не открыть краник и не лечь под ним? Я улыбнулся официанту, а тот в ответ медленно покачал головой, и тут меня осенило, что если администрация свяжет вчерашний ночной концерт на аккордеоне с женщиной, которая сейчас складывала в своей тарелке гору из клубники и долек грейпфрута, то нас, возможно, ждут большие неприятности.

Мы зашаркали вдоль стойки.

– Так что привело вас в Вечный город, Кэт?

– Вечный город не Париж, – заметила Конни, – Вечный город – Рим.

– И вовсе он не вечный, – возразил Алби, – просто он создает такое впечатление.

Кэт расхохоталась и вытерла сок с губ:

– Я не живу здесь, а только проездом. С тех пор как окончила колледж, слоняюсь по Европе, тут поживу, там поживу. Сегодня Париж, завтра Прага, Барселона, Амстердам – кто знает!

– Да, мы тоже путешествуем, – сообщил я.

– За исключением того, что у нас заламинированное расписание, – усмехнулась Конни, изучая пустую вазу, где еще совсем недавно лежали грейпфруты.

– Оно не заламинировано. Я хотел сказать, что завтра мы отправляемся в Амстердам.

– Везунчики! Я люблю ‘Дам, хотя каждый раз делаю там то, о чем потом сожалею, если вы понимаете, что я имею в виду. Город сплошных вечеринок! – Она наполняла вторую тарелку, балансируя ею на согнутой руке, как профессионал, и сосредоточившись на белках и углеводах. Приподняв крышку блюда с беконом, она вдохнула мясной запах, закрыв глаза. – Я строгая вегетарианка, но делаю исключение для консервированного мяса, – заявила она, нагружая сочные кусочки, свернутые в рулеты, на уже переполненную тарелку с сыром, копченым лососем, бриошами, круассанами…

– Какой у вас сытный завтрак получается! – сказал я с застывшей улыбкой.

– Ну да! Мы с Алби нагуляли аппетит. – Она вульгарно расхохоталась, ущипнув его за задницу щипцами для бекона, но Алби лишь сконфуженно улыбнулся в свою тарелку. – Все равно бо́льшую часть я припасла на потом, – пояснила она.

По-моему, это перешло все границы. «Шведский стол» – это вам не раздолье для пикникующих и не кладовка, куда заглядывают все кому не лень. Я с самого начала решил быть милым с новыми друзьями Алби и терпеть их чудачества, но это было воровство, самое настоящее, неприкрытое, и когда в просторных карманах бархатных шортов исчезла баночка с медом, а за ней банан, я понял, что больше не могу сдерживаться.

– Вам не кажется, Кэт, что это следовало бы вернуть? – сказал я непринужденно.

– Прошу прощения?

– Фрукты, баночки с медом. Вам ведь нужна всего одна, максимум две.

– Пап! – воскликнул Алби. – Не могу поверить, что ты сказал такое!

– Я просто считаю, что это чересчур…

– Неловко! – пропела Кэт оперным фальцетом.

– Она не собирается есть это все прямо сейчас.

– И я о том же, Алби.

– Нет, все справедливо, все справедливо – вот и вот… – Кэт начала выкладывать обратно на стол баночки, фрукты, круассаны.

– Нет, нет, возьмите то, что уже взяли, мне просто кажется, что, может быть, не стоило бы рассовывать еду по карманам…

– Понимаешь, что я имел в виду, Кэт? – Алби махнул в мою сторону рукой.

– Алби…

– Я тебе рассказывал, какой он!

– Алби! Хватит! Сядь! – Это сказала Конни с самым непреклонным выражением лица.

Алби знал, когда спорить бесполезно, и мы все вернулись к столу, расселись по местам и начали слушать Кэт…

53. Кошка в шляпе

…как она любит Новую Зеландию, какая это красивая страна, но она росла в скучном предместье Окленда, будничном и однообразном, миля за милей похожих домов среднего класса. Там никогда ничего не происходило, вернее, кое-что все-таки происходило, ужасное, но никто об этом не говорил, люди просто закрывали глаза и продолжали жить своей обычной скучной жизнью в ожидании смерти.

– Совсем как у нас, – произнес Алби.

Конни вздохнула:

– Попробуй, Алби, назвать одну ужасную вещь, которая случилась в твоей жизни. Хотя бы одну. Знаешь, Кэт, у бедняжки Алби остался душевный шрам, потому что в две тысячи четвертом мы не купили ему «Коко попс» на завтрак.

– Ты не все обо мне знаешь, мам!

– Если на то пошло, то все.

– Нет, не все! – обиженно запротестовал Алби. – И с каких это пор ты стала таким ярым защитником дома, мам? Ты же говорила, что ненавидишь его.

Неужели она так сказала? Но Конни решила не реагировать.

– Кэт, мой сын перед вами рисуется. Продолжайте. Вы говорили…

Кэт утрамбовывала грязным большим пальцем кусок салями внутри багета.

– В общем, мой папаша, полный и абсолютный ублюдок, настоял, чтобы я училась в универе на инженера, и это было бесполезно потраченное время…

Алби, ухмыляясь, смотрел на меня, но я сделал вид, будто не замечаю его взгляда.

– Ну, наверное, не совсем бесполезно, – сказал я.

– Нет, бесполезно, если ненавидеть это дело. Мне хотелось узнать лучше жизнь, многое увидеть.

– Так что вы стали изучать в результате?

– Чревовещание. – Она поднесла к уху упаковку мармелада и тоненьким голосочком пропищала: «Помогите! Помогите!» – Занялась кукольным делом, импровизацией, поступила в уличную труппу, выступавшую с гигантскими марионетками. Мы отправились в путь, путешествовали по всей Европе, отлично проводили время, но потом все они оказались слабаками и вернулись домой, на свои ничтожные работы, в ничтожные домишки, чтобы жить скучной, предсказуемой, ничтожной жизнью. А я продолжила, но уже соло. Мне нравится! Родителей не видела вот уже четыре года.

– О, Кэт, это ужасно! – воскликнула Конни.

– Ничего ужасного! По мне, так просто здорово. Никаких обязательств, никакой квартирной платы, повсюду встречаешь самых невероятных людей. Я теперь могу жить где захочу. Кроме Португалии. В Португалию мне въезд заказан по причинам, которые я не вправе разглашать…

– А что ваши родители?

– Я шлю своей ма открытки. Звоню ей дважды в год – на Рождество и в день рождения. Она знает, что я в порядке.

– Ваш или ее? – спросила Конни.