— Действительно, у нее был сын… его звали Раулем.

— Весьма возможно, что этот самый Рауль и совершил кражу.

— Какое же у вас доказательство?

— В доказательствах нет недостатка. Например… — он немного подумал и снова продолжал: — Например, этот мостик… Нельзя допустить, чтоб ребенок принес и отнес его обратно так, чтоб этого не заметили. Он должен был взять то, что было у него под рукой. В комнате, которая служила вашей подруге кухней, были, наверно, полки?

— Да, несколько, я помню.

— Надо было бы убедиться в том, что эти полки просто лежали на своих подставках. В противном случае мы могли бы думать, что ребенок их выдернул и потом связал их одна с другой. Может быть, если там была печь, нашли бы и железный прут, которым он должен был воспользоваться для того, чтоб открыть форточку.

Граф вышел, не говоря ни слова; на этот раз присутствующие были убеждены в том, что предположения Флориани были правильны. Он говорил настолько убежденно, что все верили ему так, как будто он рассказывал о происшествии, в достоверности которого никто не сомневался.

Никто не удивился, когда, возвратившись, граф сказал:

— Конечно, это ребенок, это, наверное, он… Я видел доски… железный прут…

— Вы хотите сказать, что это скорее его мать, — воскликнула графиня. — Она одна виновна, она, конечно, заставила своего сына…

— Нет, — возразил Флориани, — его мать здесь ни при чем.

— Не может быть! Они жили в одной комнате, и ребенок не мог этого сделать без ее ведома.

— Все произошло ночью в соседней комнате в то время, как мать спала.

— Но ожерелье? — сказал граф. — Его бы нашли в вещах ребенка?

— Он выходил из дому. В то самое утро, когда вы застали его за перепиской, он только что вернулся из школы, и полиция, может быть, напала бы на более верные следы, произведя обыск в его рабочем столе, между учебными книгами, чем взводя напрасное обвинение на невинную мать.

— Хорошо, но эти две тысячи франков, которые Генриетта получала каждый год, разве это не доказательство ее участия в преступлении?

— Если бы она была сообщницей, разве она благодарила бы вас за эти деньги? И затем, разве за ней не следили? Между тем ребенок был вполне свободен, ему не стоило никакого труда добежать до соседнего города, сговориться со скупщиком и отдать ему за бесценок один или два бриллианта с условием, чтобы деньги были отправлены из Парижа.

Рассказ произвел на графа и на всех присутствующих неприятное впечатление. Граф притворно засмеялся.

— Все это так остроумно, что я в восхищении. Поздравляю вас!..

— Да нет же! — воскликнул Флориани. — Я слежу за событиями: мать заболевает, всевозможные ухищрения делаются сыном, чтобы продать драгоценные камни и спасти ее. Болезнь осложняется. Она умирает. Проходят годы. Мальчик растет и становится мужчиной. Тогда — на этот раз я признаю, что моя фантазия разыгрывается, — предположим, что он встречает тех, кто подозревал и обвинял его мать… Какой жгучий интерес представляет подобная встреча в старом доме, где произошла драма?

V. Кто же вы?

Эти слова были произнесены среди общего молчания: на лицах супругов Сибизов появилось растерянное выражение.

— Кто же вы? — спросили они оба разом.

— Я? Флориани, которого вы встретили в Палермо и которого вы приглашали к себе уже несколько раз.

— Что же означает эта история?

— О, ничего особенного! Я старался представить себе ту радость, с которой сын Генриетты, — если он еще существует, — сказал бы вам, что он единственный виновник и что он совершил преступление только потому, что его мать была несчастна в вашем доме.

Он говорил, сдерживая волнение. Не могло быть никакого сомнения: Флориани был не кто иной, как сын Генриетты. К тому же он сам, видимо, хотел, чтоб его узнали.

Граф колебался. Как должен был он поступить с дерзким преступником? Возбудить дело? Предать суду того, кто когда-то его обворовал? Нет, лучше было оставить этот рассказ без последствий, делая вид, что его настоящий смысл непонятен.

И граф, подойдя к Флориани, весело воскликнул:

— Ваш рассказ очень интересен! Но чем же стал, по-вашему, этот примерный сын? Я надеюсь, что он не остановился на этом хорошем пути?

— О, конечно, нет!

— Не правда ли, прекрасное начало — в шесть лет украсть «ожерелье королевы»?

— И взять его так, — заметил Флориани, — чтобы не иметь за это ни малейшей неприятности! Ведь это так легко! Надо было только захотеть и протянуть руку. Он захотел…

— Протянуть руку…

— Обе руки, — смеясь сказал Флориани.

Всем стало страшно. Как необыкновенна должна была быть жизнь этого авантюриста, гениального вора уже в шесть лет, который с утонченностью дилетанта в погоне за сильными ощущениями издевался над своей жертвой в ее же собственном доме, говоря дерзко, но, однако, со всей корректностью галантного человека, находящегося в гостях.

Он встал и подошел к графине, чтобы проститься.

Она сумела все-таки побороть свое желание отшатнуться. Он улыбнулся.

— Вы боитесь? Разве я так далеко зашел в своей маленькой комедии салонного забавника?

Она овладела собой и с прежнею непринужденностью, немного насмешливо, ответила:

— Нисколько. Легенда об этом примерном сыне меня очень заинтересовала, и я счастлива, что мое ожерелье послужило для такой блестящей цели! Но не думаете ли вы, что сын этой женщины… Генриетты, повиновался исключительно своему призванию?

Он вздрогнул, почувствовав намек, и ответил:

— Очевидно, это призвание было очень сильно, потому что ребенок не отказался от него.

— Что это значит?

— Ну, да, вы же знаете, что большинство камней были фальшивые… Настоящими были только купленные у английского ювелира. Остальные же постепенно, один за другим, продавались для удовлетворения тяжелых жизненных потребностей.

— Тем не менее это было ожерелье королевы, — надменно сказала графиня, — и если человек, на которого вы намекаете, имеет хоть немного стыда…

Она замолчала, смущенная спокойным взглядом Флориани, и, против воли, несмотря на оскорбленную гордость, сказала почти вежливо:

— Согласно преданию, когда это ожерелье попало в руки Вилетта и когда он вместе с графиней де Ламотт вынул все бриллианты, он все-таки не посмел тронуть оправу. Он понимал, что бриллианты были только ее украшением, аксессуаром, но что творением художника была сама оправа, и он ее пощадил. Думаете ли вы, что и этот человек также это понял?

— Я не сомневаюсь в том, что оправа существует. Ребенок, по всей вероятности, тоже ее пощадил.

— Так вот: если вы когда-нибудь его встретите, скажите ему, что он не по праву оставляет у себя одну из тех реликвий, которые являются фамильной собственностью, и что он мог вынуть все бриллианты, но все-таки ожерелье остается собственностью семьи Субизов.

Флориани коротко ответил:

— Я ему это скажу, графиня.

Он поклонился ей, графу и всем остальным и вышел.

Через четыре дня графиня нашла на столе в своей комнате красный кожаный футляр с гербом кардинала. Открыв его, она увидела в нем похищенное «ожерелье королевы».

Но так как лишняя реклама никогда не бесполезна, то на другой день «Echo de France» напечатало следующую сенсационную заметку:

«Ожерелье королевы, знаменитая историческая драгоценность, похищенная некогда у четы графов Субиз, было найдено Арсеном Люпеном. Он поспешил возвратить его законным владельцам. Можно только приветствовать такое рыцарски-предупредительное внимание».

ДЕНЕЖНЫЙ ШКАФ МАДАМ ЭМБЕР

I. Нападение. Неожиданный избавитель

Несмотря на то, что было уже три часа утра, перед одним из особняков бульвара Бертье стояло еще несколько экипажей. Но вот из подъезда вышла группа гостей, мужчин и дам. Четыре экипажа направились в разные стороны, а на улице осталось только двое мужчин, которые дошли вместе до угла улицы, где жил один из них. Другой решил идти пешком дальше. Было приятно прогуляться в эту зимнюю ночь, такую ясную и холодную. Его шаги громко раздавались на пустынной улице.

Но через несколько минут у него явилось неприятное ощущение, как будто кто-то за ним шел. Действительно, оглянувшись, он заметил человека, который крался между деревьями. Он совсем не был трусом, но тем не менее прибавил шагу, чтобы как можно скорее дойти до более людных мест. Но и незнакомец побежал. Встревоженный этим, он решил, что будет благоразумнее выждать его и вынуть из кармана револьвер, но не успел он этого сделать, как человек внезапно набросился на него и на пустынном бульваре между ними завязалась борьба, в которой он сразу почувствовал себя более слабым. Он начал звать на помощь, отбивался, но его противник повалил его на кучу камней, схватил за горло и чуть не задушил платком, который засунул ему в рот. Глаза его закрылись, в ушах зашумело, и он уже был близок к потере сознания, как вдруг он почувствовал себя свободнее, и человек, под тяжестью которого он задыхался, вскочил, чтобы в свою очередь защищаться от внезапного нападения.

Получив удар палкой по руке и сапогом по ноге, он застонал от боли и, произнося проклятия, убежал, прихрамывая.

Не обращая на него ни малейшего внимания, неожиданный избавитель наклонился и спросил:

— Вы не ранены?

Ранен он не был, но все происшедшее настолько его ошеломило, что он совершенно не мог держаться на ногах. К счастью, крики привлекли несколько прохожих. Нашли карету, и пострадавший сел туда со своим спасителем, который отвез его в отель. Перед подъездом, уже совершенно придя в себя, спасенный рассыпался в благодарностях:

— Я вам обязан жизнью! Будьте уверены, что я этого никогда не забуду. Я не хочу сейчас тревожить мою жену, но мне хотелось бы, чтобы она сама выразила вам свою благодарность.

Он пригласил его на следующий день позавтракать и назвал свое имя — Людовик Эмбер, прибавив:

— Могу я узнать, с кем имею честь?..

— Арсен Люпен.

II. Как достигают своей цели великие люди

Арсен Люпен еще не пользовался тогда — это было пять лет назад — той громкой известностью, которую доставили ему дело Кагорна, бегство из тюрьмы Санте и целый ряд других известных приключений.

Какую радость поэтому испытывал он, проснувшись на другой день и вспомнив о приглашении, полученном ночью! Наконец-то он близок к цели! Миллионы Эмберов — какая великолепная добыча для человека с таким аппетитом, как у него! Он оделся совершенно особенно: на нем было поношенное платье, порыжевшая шелковая шляпа, манжеты и воротничок, тоже несколько потертые, в общем все очень чистое, но говорящее о нищете. Одетый так странно, он спустился по лестнице из квартиры, которую он занимал на Монмартре. На третьем этаже, не останавливаясь, он постучал набалдашником своей палки в закрытую дверь. Он дошел до наружного бульвара. Проходил трамвай. Он сел в него, а человек, шедший за ним, жилец третьего этажа, поместился около него. Через некоторое время этот человек сказал ему.

— Ну, как дела?

— Я там завтракаю.

— Неужели завтракаете?

— Ты не хочешь, надеюсь, чтобы я даром тратил драгоценное для меня время? Я спас Людовика Эмбера от верной смерти, которую ты ему готовил. Как человек признательный, он приглашает меня завтракать.

После некоторого молчания тот спросил:

— Значит, вы от этого не отказываетесь?

— Друг мой, — сказал Арсен, — если я устроил сегодня это маленькое ночное нападение, если я дал себе труд в три часа утра, у укреплений, ударить тебя палкой по руке и по ноге, рискуя таким образом нанести вред моему единственному другу, так это вовсе не для того, чтобы отказаться от выгод так хорошо устроенного спасения.

— Но дурные слухи, которые ходят о состоянии…

— Пусть ходят. Вот уже шесть месяцев, как я навожу справки, разузнаю, расспрашиваю прислугу, кредиторов, пользуюсь подставными лицами, шесть месяцев, как я, словно тень, слежу за мужем и женой. Получено ли их состояние от старого Крафорда, как они в этом уверяют, или из какого-нибудь другого источника, я, во всяком случае, утверждаю, что оно существует. А если оно существует, оно мое.

— Черт возьми, сто миллионов!

— Допустим, что десять или пять. Не все ли равно? В несгораемом шкафу лежат целые пачки процентных бумаг; и не будь я Арсен Люпен, если когда-нибудь ключ от этого шкафа не будет в моих руках.

Трамвай остановился на площади Этуаль.

— Итак, — бормотал спутник Арсена, — сейчас нечего делать?

— Нет. Когда будет дело, я скажу.

Через пять минут Арсен Люпен подымался по роскошной лестнице дома Эмберов; Людовик представил его своей жене. Жервеза была маленькая полная дама, очень разговорчивая. Она очень любезно приняла Люпена.

— Я хотела, чтобы никто не мешал нам чествовать нашего спасителя, — сказала она.

Они сразу же стали обращаться с «нашим спасителем», как со старым другом. К концу завтрака дружба была уже полная и даже дошло до откровенностей. Арсен рассказал о своей жизни, о жизни своего отца, сурового и неподкупного судьи, о своем печальном детстве и теперешних затруднениях. Жервеза, в свою очередь, рассказала о своей молодости, о своем замужестве, о благодеяниях старого Крафорда, о ста миллионах, полученных ею от него в наследство, о причинах, которые замедлили ввод во владение, о займах под огромные проценты, к которым они должны были прибегать, о бесконечных препирательствах с племянниками Крафорда, о наложении ареста, одним словом — все!

— Подумайте только, документы здесь, рядом, в шкафу моего мужа, но если мы отрежем хотя бы один купон, мы теряем все!..

Люпен почувствовал легкую дрожь.

— Ах, они здесь! — сказал он, и у него захватило дыхание.

Отношения, завязавшиеся при таких условиях, могли сделаться только еще более близкими. Арсен Люпен, спрошенный очень деликатно, признался в своей бедности и неудачах. Сейчас же молодой человек был сделан личным секретарем обоих супругов с вознаграждением в полтораста франков в месяц. Он должен был по-прежнему жить у себя, но чтобы ему было удобнее работать, в его распоряжение предоставили в качестве кабинета одну из комнат второго этажа.

Он сам ее выбрал. По какой-то счастливой случайности, она оказалась как раз над кабинетом Людовика. Арсен сразу заметил, что его секретарская служба очень похожа на синекуру. В продолжение двух месяцев ему пришлось переписать только четыре незначительных письма и только один раз его позвали в кабинет патрона. Это позволило ему в первый раз официально посмотреть на несгораемый шкаф. Кроме того, он заметил, что, как ни почетна была его должность, все-таки она была недостаточно достойна того, чтобы он бывал в обществе лиц, посещавших дом Эмберов.

Но он об этом нисколько не жалел, предпочитая держаться в тени. Однако он не терял даром времени. Он сделал несколько тайных визитов в кабинет и даже предлагал свои услуги несгораемому шкафу, который все-таки не сделался от этого более доступным. Это была очень внушительного вида громада из чугуна и стали, против которой были бессильны напильник и клещи.

Арсен Люпен не был упрям.

Он снял необходимые мерки и после тщательных, кропотливых исследований провел под полом своей комнаты свинцовую трубку, которая кончалась в потолке кабинета между двумя выступами карниза[2]. Через это отверстие, служившее ему и зрительной и слуховой трубкой, он надеялся все видеть и все слышать.

С тех пор он жил в своей комнате, лежа все время на полу. Он часто видел Эмберов, которые совещались перед шкафом, делая справки и перебирая дела. Когда они, перед тем как открыть замок, поворачивали одну за другой четыре кнопки, то для того, чтобы знать условное число, он старался запомнить количество передвигающихся зарубок. Он следил за их движениями и подслушивал их слова. Что они делали с ключом?

Однажды увидев, что они вышли из комнаты, не закрыв за собой двери, он поспешно спустился и решительно вошел в комнату. Они уже были там.

— Извините, я ошибся.

Но Жервеза быстро подбежала к нему и сказала: