126. ОДИН СОВЕТ
(О человечности)
Людей-слонов нередко я встречал, Дивился их чудовищным телам, Но я за человека признавал Лишь человека по его делам. Вот, говорят, силач — железо гнет, Вода проступит там, где он пройдет. Но будь ты слон, а я не признаю, Коль дел твоих — по горло воробью. Пускай во всем, что совершаешь ты, Проступит след душевной чистоты. Ведь сила не во внешности твоей, А только в человечности твоей. В твоих делах проявится сама И справедливость твоего ума, И то, что сильным сердцем наделен, Что ты любовью к родине силен. Жить бесполезно — лучше уж не жить: На ровном месте кочкою служить. Свети потомкам нашим как маяк. Свети как человек, а не светляк! Железо не ржавеет от труда, И глина обожженная тверда, Оценит мужа по делам народ И затоптать не даст его следа. 1943 127. ВОЛШЕБНЫЙ КЛУБОК
Как волшебный клубок из сказки, Катился мой жизненный путь. На закате у этого дома Остановился я отдохнуть. Как владыка дивов из сказки, Вышел хозяин навстречу мне: Мертвый орел вместо шапки, Топор висит на ремне. Железные двери, как в сказке. В железе дыра, и в нее Смотрит див ежедневно — Добро проверяет свое. На ста кострах ежедневно Жарят шашлык из людей… И сюда меня черная доля Завела из отчизны моей! Эх, сказки моей бабушки, Тягаться с правдой не вам! Чтоб рассказать о страшном, К каким обращусь словам? Здесь всюду стоят капканы, Чтоб ты убежать не мог. Тень смерти на всех переулках, На каждой двери замок. У дива такой порядок: Умному — голову с плеч! А матерей и младенцев — В стальной каземат — и сжечь! А чернобровым джигитам, А девам, подобным хурме,— Без пищи, без воли зачахнуть На тяжкой работе в тюрьме!.. Видеть, как плачет юность, Видеть цвет увяданья на ней — Страшной сказки страшнее, Тяжкого сна тяжелей. И мой черед скоро настанет, Но песни мои повторят для вас Ягоды, и цветы, и груши, и сосны, И всё, что ласкал я в пути не раз… Как волшебный клубок из сказки, Песни — на всем моем пути… Идите по следу до самой последней, Коль захотите меня найти! 1943 128. В СТРАНЕ АЛМАН
И это страна великого Маркса? Это бурного Шиллера дом? Это сюда меня под конвоем Пригнал фашист и назвал рабом! И стенам не вздрогнуть от «рот фронта»? И стягу спартаковцев не зардеть? Ты ударил меня, германский парень, И еще раз ударил… За что? Ответь!.. Тому, кто любил вольнодумца Гейне И смелой мысли его полет, В последнем жилище Карла и Розы Пытка зубы не разожмет. Тому, что был очарован Гете, Ответь: таким ли тебя я знал? Почему прибой симфоний Бетховена Не сотрясает мрамора зал? Здесь чужая пыль заслоняет солнце, И я узнал подземную дверь, Замки подвала, шаги охраны… Здесь Тельман томился. Здесь я теперь… Неужто и мне, как Розе и Карлу, Смерть суждена от своры борзых? И меня поведут, и меня задавят, И сбросят с моста, как сбросили их?! Кто Цеткиной внук? Кто Тельмана друг? Есть среди вас такие, эй? Услышьте голос стальной воли — Откройте наши тюрьмы скорей! С песней придите. Придите так же, Как в девятнадцатом шли году: С кличем «рот фронт» колоннами, маршем, Правый кулак подняв на ходу! Солнцем Германию осветите! Солнцу откройте в Германию путь! Тельман пусть говорит с трибуны! Маркса и Гейне отчизне вернуть! Кто Цеткиной внук? Кто Тельмана друг? Есть среди вас такие, эй? Услышьте голос великой правды! Наши тюрьмы откройте скорей! 1943 129. МОЙ ПОДАРОК
Моему бельгийскому другу Андре, с которым познакомился в неволе.
Когда б вернуть те дни, что проводил Среди цветов, в кипеньи бурной жизни, Дружище мой, тебе б я подарил Чудесные цветы моей отчизны. Но ничего тут из былого нет — Ни сада, ни жилья, ни даже воли. Здесь и цветы — увядший пустоцвет, Здесь и земля у палачей в неволе. Лишь, не запятнанное мыслью злой, Есть сердце у меня с порывом жарким. Пусть песня сердца, как цветы весной, И будет от меня тебе подарком. Коль сам умру, так песня не умрет, Она, звеня, свою сослужит службу, Поведав родине, как здесь цветет В плененных душах цвет прекрасной дружбы. 130. ПУЧИНА
Луна стремнину серебрила. И девушка, в волнах речных Резвясь, то лебедем скользила, То рыбкой исчезала в них, Играла пеной белоснежной, Как лепестками белых роз… А по плечам ее небрежно Рассыпались шелка волос. Луна к сопернице счастливой Тянулась ласковым лучом. Притих камыш, умолкла ива, Любуясь девушкой тайком. Но за шальной волной гоняясь, Она попала в быстрину. Над ней пучина вод, смыкаясь, Уже влекла ее ко дну. Крича и простирая руки, Она спасителя звала… Случайно путника к излуке В ту ночь дорога привела… Борясь с бушующим потоком, На берег выплыл он с трудом. И девушка, вздохнув глубоко, Остановила взор на нем. Зачем же, сердце опаляя, Огонь в глазах ее сверкнул? Я сам, прекрасную спасая, В пучине страсти потонул. Отраду я забыл и горе, Когда меня ты позвала. Быть может, родилась ты в море? Русалкой сказочной была? А помнишь, как тогда с тобою В волнах прокладывал я путь? Сказав «спасибо», ты стрелою Любви мою пронзила грудь. Подобна жизнь морской пучине, И я в твоей любви тону. Протянешь ли мне руку ныне, Чтоб не пошел джигит ко дну? 131. НОВОГОДНИЕ ПОЖЕЛАНИЯ
Андре Тиммермансу
Здесь нет вина. Так пусть напитком Нам служит наших слез вино! Нальем! У нас его с избытком. Сердца насквозь прожжет оно. Быть может, с горечью и солью И боль сердечных ран пройдет… Нальем! Так пусть же с этой болью Уходит сорок третий год. Уходишь, борода седая. Навеки землю покидая? Ты крепко запер нас в подвал. Прощай! На счастье уповая, Я поднимаю мой бокал. Довольно жизням обрываться! Довольно крови утекло! Пусть наши муки утолятся! Пусть станет на душе светло! Да принесет грядущий Новый Свободу сладкую для нас! Да снимет с наших рук оковы! Да вытрет слезы с наших глаз! Согрев целебными лучами, Тюремный кашель унесет! И в час победы пусть с друзьями Соединит нас Новый год! Пусть будут жаркие объятья И слезы счастья на очах! Пускай в честь нас печет оладьи В родном дому родной очаг! Да встретятся жена и дети С любимым мужем и отцом! И чтобы в радостной беседе, Стихи читая о победе И запивая их вином, Истекший год мы провожали И наступающий встречали За пышным праздничным столом!.. 1 января 1944 ВЛАДИСЛАВ ЗАНАДВОРОВ
Владислав Леонидович Занадворов родился в 1914 году в Перми. В 1929 году он окончил в Свердловске среднюю школу-восьмилетку с геологоразведочным уклоном и поступил в геологоразведочный техникум. «С 1930 года, — говорится в автобиографии поэта, написанной в 1939 году, — я начал странствовать самостоятельно — в геологических партиях, в экспедициях. Это были годы первой пятилетки, когда нас — подростков — властно влекла к себе жизнь, и нам, конечно, не сиделось дома. Потрепанные учебники были закинуты в угол, на ноги обуты походные сапоги, и ветер скитаний обжигал щеки».
Не окончив техникума, Занадворов уехал в Ленинград, где работал в геологоразведочном тресте. В 1933–1934 годах он побывал в экспедициях на Кольском полуострове, на Крайнем Севере, за Полярным кругом, в Казахстане.
В 1935 году Занадворов поступил на геологический факультет Свердловского университета, затем перевелся в Пермь, где в 1940 году, окончил университет с отличием и правом поступления в аспирантуру при Геологической академии. Но Занадворов остается геологом-практиком и уезжает на работу в город Верх-Нейвинск. Увлекаясь геологией, Занадворов одновременно пишет стихи и прозу. В 1932 году в Свердловском журнале «Штурм» впервые были напечатаны его стихи из цикла «Кизел» и поэма «Путь инженера». В 30-е годы Занадворов входил в литературную группу «Резец», его стихи печатались в журнале того же названия, в альманахах «Уральский современник» и «Прикамье». В 1936 году отдельной книгой для юношества вышла повесть Занадворова «Медная гора». Первый сборник стихотворений «Простор» увидел свет в 1941 году в Перми.
В феврале 1942 года Занадворов был призван в ряды Советской Армии. Он был участником великой битвы на Волге и погиб геройской смертью в ноябрьских боях 1942 года.
Посмертно в 1946 году вышел сборник Занадворова «Преданность», подготовка которого была начата еще при жизни поэта, в 1941 году. В 1945 году был выпущен сборник «Походные огни», в 1953 году вышли «Избранные стихи и рассказы», в 1954 году — книга «Ветер мужества».
132. РОДИНА
Вот она — лесная родина: Над рекой падучая гроза, Наливная черная смородина, Черная, как девичьи глаза. А в лесах, за горными вершинами, Травы стынут в утренней росе, И березы с лопнувшими жилами Падают, подвластные грозе. И навек плененная просторами, Выбегает узкая тропа. Дальнее село за косогорами, В воздухе повисли ястреба. И потайно за густыми травами Сказывали парням молодым, Как по Волге с Емельяном плавали, Жили с атаманом Золотым. Над крестами, над моими предками, Над крутыми строками стиха Снова машет огненными ветками Дикая заречная ольха. И хоть сколько бы дорог ни пройдено, Ни отмерено далеких верст — Хлебом-солью повстречает родина, Улыбнется тысячами звезд. А меж гор, что с тучами обвенчаны, Кама силу пробует свою. Я ни друга, ни отца, ни женщины Не любил, как родину мою. 1936 133. «Я искал тебя у вод падучих…»
Я искал тебя у вод падучих На далекой родине ветров, У гнездящихся на снежных кручах Белокрылых северных бродов. Узнавал я по примятым травам, По следам, оставленным в росе, По каким тяжелым переправам Ты прошла в девической красе. И кочевника с оленьим стадом В полдень настигал я на тропе, С ним делился крепким самосадом, Спрашивал всю правду о тебе. И скитался вновь, чтоб тем же летом, В горе, в одиночестве, в тоске, Рядом с маленьким девичьим следом След мужской увидеть на песке; Чтобы за полночь простой охотник, На медведя ладя самострел, О тебе сказал бы неохотно, На меня б спокойно посмотрел; Чтоб я понял ночью равнодушной, Как дымятся горы впереди, Что тебя разыскивать не нужно, Если ты стучишь в моей груди! 1937 134. ЩИТ
Мы щит нашли на поле Куликовом Среди травы, в песке заросших ям. Он медью почерневшей был окован И саблями изрублен по краям. Безвестный ратник здесь расстался с жизнью, Подмят в бою татарским скакуном, Но всё же грудь истерзанной отчизны Прикрыл он верным дедовским щитом. И перед ним в молчании глубоком Мы опустили шапки до земли, Как будто к отдаленнейшим истокам Могучего потока подошли. …Что станет думать дальний наш потомок И чем его наполнится душа, Когда штыка трехгранного обломок Отыщет он в курганах Сиваша? <1940> 135. «Всё было таким особым…»
Всё было таким особым Той сказочной дикой весной — И бег ручьев по сугробам, И солнечный свет сквозной. В предчувствии близкого лета Черемухи пышно цвели, Их ветви под тяжестью цвета Сгибались до самой земли. Одна лишь под солнцем весенним Стояла суха и грустна, И белым безумным цветеньем Совсем не блистала она. Она в полуночную темень Ветвями стучала в окно, В ответ под ударами теми Слегка дребезжало оно. И я выходил, босоногий, Из комнатной духоты И видел: бежали дороги Под светом неверной звезды. Пустынная полночь! А где-то В песках Каракумов, в пыли, Пылало в сто градусов лето, Но люди Турксиб вели. Земля на заре дымилась, Гудели в ночи трактора, Сезонникам ражим на милость Сдавалась Магнит-гора. Трубила на севере битва, Входили во льды суда, И было до слез обидно, Что им не зайти сюда. Любя, ненавидя и мучась, И бредя во сне высотой, Я понял печальную участь Завядшей черемухи той. Ее не касалось веток Паденье вечерних рос, И рядом с черемухой этой И я, задыхаясь, рос. А там, за окном, коростели Сходили с ума в ночи, Просторы земли синели, К озерам неслись ручьи. Весь мир я увидел воочью — Он звал на сотни ладов, Такой незабвенной ночью Покинул я отчий кров. Рубашка, тужурка, ботинки — Немудрое барахло! И вдаль уводили тропинки, Чтоб сердце назад не влекло, Чтоб Родину видеть и всюду Встречать мне родные края… Тебя никогда не забуду, Подруга лесная моя. Но как-то я сверстника встретил, Сказал он, слезая с седла: «На том незабвенном рассвете Черемуха вдруг зацвела». 1940 136. ПОХОДНЫЙ РЮКЗАК
Над моею кроватью все годы висит неизменно Побуревший на солнце, потертый походный рюкзак. В нем хранятся консервы, одежды запасная смена, В боковом отделеньи — завернутый в кальку табак. Может, завтрашней ночью прибудет приказ управленья И, с тобой не простившись, рюкзак я поспешно сниму… От ночлега к ночлегу лишь только дорога оленья Да в мерцании сполохов берег, бегущий во тьму. Мы изведали в жизни так много бессрочных прощаний, Что умеем разлуку с улыбкой спокойной встречать, Но ни разу тебе не писал я своих завещаний, Да, по совести, что я сумел бы тебе завещать? Разве только, чтоб рукопись бережно спрятала в ящик И прикрыла газетой неоконченный лист чертежа, Да, меня вспоминая, склонялась над мальчиком спящим, И отцом бы, и матерью сразу для сына служа. Но я знаю тебя, — ты и рукопись бережно спрячешь, От людей посторонних прикроешь ревниво чертеж, И, письма дожидаясь, украдкой над сыном поплачешь, Раз по десять, босая, ты за ночь к нему подойдешь. В беспрерывных походах нам легче шагать под метелью, Коль на горных вершинах огни путевые видны, А рюкзак для того и висит у меня над постелью, Чтобы сын в свое время убрал бы его со стены. <1941> 137. ЖАЖДА
Среди песков нам третий вечер Сводило судорогой рты, И третий день меха овечьи На солнце сохли без воды. Мы губы, черные от жажды, Не в силах были приоткрыть, А в душном зное с часом каждым У лошадей стихала прыть. Уже и сердце забывало Стучать о выжженную грудь, Какая сила диктовала Нам этот мужественный путь! Но в этот миг в седле высоком Привставши из последних сил, Наш проводник трахомным оком За взлетом беркута следил. А там, за дымкою, лежали В дремоте низкие холмы, — И наши кони задрожали, И в седлах вытянулись мы. И как певучий голос девы, Среди палящей тишины Ручья прохладные напевы Нам были явственно слышны. Как безраздельно полюбили Мы детский строй его речей, Мы только пили, пили, пили, Боясь, что высохнет ручей. А он в песке лишь разливался, На солнце только студенел, Но чем я больше напивался, Тем всё сильнее пить хотел. Потом арыками покрыли Мы эти мертвые бугры, Мы ночью скважины бурили, А днем сдыхали от жары. Остались трое в пекле ада, Под солнцем коротая дни; Мы схоронили их как надо, В шурфах, что вырыли они. Но мощной жаждой ожиданья Прониклось наше бытие, А жалкой смерти притязания Лишь служат почвой для нее! С тех пор, как верная подруга, Мне жажда спутницей была, Меня кружила, словно вьюга, По тропкам севера вела. Она со мной одежду шила, Под лыжи подбивала мех, И с кем она сильней дружила, Те проходили дальше всех. И, сразу же в седом просторе Теряясь точкой, сквозь пургу, Спешили в тишь аудиторий, Собак меняя на ходу. Еще в снегах костры дымились, А мы в смешных мешках своих За парты низкие садились И трудно горбились на них. Мы спотыкались, шли наощупь, Блуждали в книгах, как в тайге, И лампы жгли глубокой ночью, И спали, сжав тетрадь в руке. Пред нами, как с вершины птичьей Всё видно, что б ни оглядел, Открылся мир во всем величьи Еще не завершенных дел. Он звал нас, ясный и влекущий, Он был податлив, как руда, Расцвет предчувствуя грядущий В дыханьи нашего труда. И жажда снова нас бросала В водоворот его крутой, Пока что, влажная, не стала И нашей жизнью, и судьбой. И мне тот день других дороже, Что завтра должен наступить, И с каждым днем, чем дольше прожил, Тем всё сильней хочу я жить. <1941> 138. МОЙ ГОРОД
Я знал тебя, город, в мерцании сварок, В кольце голубом автогенных лучей, Входил ты, как юность, порывист и жарок, В разгул сумасшедших метельных ночей. В грязи котлованов, в лесах новостроек Мужали и крепли мы вместе с тобой. Еще не доделан, еще не устроен, Ты был уже завтрашней нашей судьбой. Я знал тебя, город, в дни празднеств народных: Гирляндой огней ты из мрака возник — В кипении танцев и песен свободных Асфальтовых улиц раскрытый дневник. Разлет площадей и движенье кварталов Как будто сошли со страниц чертежа, Казалось, что радуг стоцветье вобрала Твоя озаренная светом душа. Я знал, что военная форма, мой город, Мой каменный сверстник, придется к лицу: Таким ты по-новому близок и дорог, Как мужеству — сила, как слава — бойцу. Без жеста ненужного, тверд и спокоен, Ты каждую полночь уходишь во мрак, Встаешь на рассвете подтянут, как воин, Как будто кварталы сжимаешь в кулак. На улицах гулких в туманном пространстве Сверкают винтовки твоих сыновей, И каждый уносит в брезентовом ранце Частицу любви беспредельной твоей. И снова — с работой стахановской дружен — В привычной спецовке встаешь ты к станку, Удар за ударом куешь ты оружье, Всё глубже копаешь могилу врагу! 1941 139. КУСОК РОДНОЙ ЗЕМЛИ
Кусок земли, он весь пропитан кровью. Почернел от дыма плотный мерзлый снег. Даже и привыкший к многословью, Здесь к молчанью привыкает человек. Впереди лежат пологие высоты, А внизу — упавший на колени лес. Лбы нахмурив, вражеские дзоты Встали, словно ночь, наперерез. Смятый бруствер. Развороченное ложе. Угол блиндажа. Снаряды всех смели. Здесь плясала смерть, но нам всего дороже Окровавленный кусок чужой земли. Шаг за шагом ровно три недели Мы вползали вверх, не знавшие преград. Даже мертвые покинуть не хотели Этот молньей опаленный ад. Пусть любой ценой, но только бы добраться, Хоть буравя снег, но только б доползти, Чтоб в молчаньи страшно и жестоко драться, Всё, как есть, сметая на своем пути. Под огнем навесным задержалась рота, Но товарищ вырвался вперед… Грудью пал на амбразуру дота — Сразу кровью захлебнулся пулемет! Мы забыли всё… Мы бились беспощадно. Мы на лезвиях штыков наш гнев несли, Не жалея жизни, чтобы взять обратно Развороченный кусок родной земли. 1941–1942 140. РОДНОЕ
В траве по колено леса И стежки, родные для взора, И чистые, словно слеза, За желтым обрывом озера. И кажется, дремлют они В суровые, трудные дни С вечерней зари до рассвета… По-новому смотришь на это. И юности вечной родник, Тропа босоногого детства! Посмотришь — сливаются в миг Удары винтовки и сердца. 1941–1942 141. ВОЙНА
Ты не знаешь, мой сын, что такое война! Это вовсе не дымное поле сраженья, Это даже не смерть и отвага. Она В каждой капле находит свое выраженье. Это — изо дня в день лишь блиндажный песок Да слепящие вспышки ночного обстрела; Это — боль головная, что ломит висок; Это — юность моя, что в окопах истлела; Это — грязных, разбитых дорог колеи; Бесприютные звезды окопных ночевок; Это — кровью омытые письма мои, Что написаны криво на ложе винтовок; Это — в жизни короткой последний рассвет Над изрытой землей. И лишь как завершенье — Под разрывы снарядов, при вспышках гранат — Беззаветная гибель на поле сраженья. 1942 142. ПАМЯТЬ
Когда и в жилах стынет кровь, Я грелся памятью одной. Твоя незримая любовь Всегда была со мной. В сырой тоске окопных дней, В палящем, огненном аду Я клялся памятью моей, Что я назад приду. Хотя б на сломанных ногах, На четвереньках приползу. Я в окровавленных руках Свою любовь несу. Как бьется сердце горячо, Летя стремительно на бой! Я чувствую твое плечо, Как будто ты со мной. Пусть сомневается другой, А я скажу в последний час, Что в мире силы нет такой, Чтоб разлучила нас! 1942 143. ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО
Лишь губами одними, бессвязно, всё снова и снова Я хотел бы твердить, как ты мне дорога… Но по правому флангу, по славным бойцам Кузнецова, Ураганный огонь открывают орудья врага. Но враги просчитались: не наши — фашистские кости Под косыми дождями сгниют на ветру без следа, И леса зашумят на обугленном черном погосте, И на пепле развалин поднимутся в рост города. Мы четвертые сутки в бою, нам грозит окруженье: Танки в тыл просочились, и фланг у реки оголен… Но тебе я признаюсь, что принято мною решенье, И назад не попятится вверенный мне батальон! …Ты прости, что письмо, торопясь, отрываясь, небрежно Я пишу, как мальчишка — дневник и как штурман — журнал… Вот опять начинается… Слышишь, во мраке кромешном С третьей скоростью мчится огнем начиненный металл? Но со связкой гранат, с подожженной бутылкой бензина Из окопов бойцы выползают навстречу ему. Это смерть пробегает по корпусу пламенем синим, Как чудовища, рушатся танки в огне и дыму. Пятый раз в этот день начинают они наступление, Пятый раз в этот день поднимаю бойцов я в штыки, Пятый раз в этот день лишь порывом одним вдохновения Мы бросаем врага на исходный рубеж у реки! В беспрестанных сраженьях ребята мои повзрослели, Стали строже и суше скуластые лица бойцов… …Вот сейчас предо мной на помятой кровавой шинели Непривычно спокойный лежит лейтенант Кузнецов. Он останется в памяти юным, веселым, бесстрашным, Что любил по старинке врага принимать на картечь. Нам сейчас не до слез — над товарищем нашим Начинают орудья надгробную гневную речь. Но вот смолкло одно, и второе уже замолчало, С тылом прервана связь, а снаряды приходят к концу. Но мы зря не погибнем! Сполна мы сочтемся сначала. Мы откроем дорогу гранате, штыку и свинцу!.. Что за огненный шквал! Всё сметает… Я ранен вторично… Сколько времени прожито: сутки, минута ли, час? Но и левой рукой я умею стрелять на «отлично»… Но по-прежнему зорок мой кровью залившийся глаз… Снова лезут! Как черти, но им не пройти, не пробиться. Это вместе с живыми стучатся убитых сердца, Это значит, что детям вовек не придется стыдиться, Не придется вовек им украдкой краснеть за отца!.. Я теряю сознанье… Прощай! Всё кончается просто… Но ты слышишь, родная, как дрогнула разом гора! Это голос орудий и танков железная поступь, Это наша победа кричит громовое «ура». 1942 ЮРИЙ ИНГЕ
Юрий Алексеевич Инге родился в 1905 году в Стрельне. Пятнадцати лет пошел на завод «Красный Треугольник», вначале был чернорабочим, потом резинщиком. На «Треугольнике» проработал до 1929 года. В 1930 году начал печататься, а в 1931-м выпустил первую книгу «Эпоха».
Он участвовал в боевых походах балтийских кораблей против белофиннов, в десантных операциях (зима 1939–1940 года).
22 июня 1941 года застает Ю. Инге в Таллине. Он пишет стихотворение «Война началась», которое в тот же день передает радио Ленинграда. С большой активностью Ю. Инге включается в работу краснофлотской печати, из-под его пера появляются призывные стихи, стихотворные фельетоны, подписи к сатирическим плакатам, а также рассказы, очерки, фельетоны.
28 августа 1941 года фашисты торпедировали корабль «Вальдемарас». Ю. Инге находился на его борту. В этот день газета «Красный Балтийский флот» напечатала его последнее стихотворение.
Юрия Инге знали и ненавидели гитлеровцы. Впоследствии в освобожденном Таллине были обнаружены документы гестапо, — имя Инге значилось в списке заочно приговоренных к смерти.
144. «Придет пора: заплесневеет порох…»
Придет пора: заплесневеет порох, Потухнет злоба, мир изменит вид, И всё, что нынче побеждало в спорах, Лишь в сказках превосходство сохранит. Наступит день, и, может быть, мой правнук Закончит дело, начатое мной, И наших дней торжественную правду Он назовет последнею войной. Не зная, как на поле битвы горек Вкус бьющей горлом крови и слюны, Он подойдет бесстрастно, как историк, К неповторимым ужасам войны. Всё это взяв как массу перегноя, На коем мир спокойствие воздвиг, Он всё сегодня конченное мною Использует как первый черновик. Наступит день — и труд мой, как основа Или чертеж, понадобится дням, Я мысль свою, заверстанную в слово, Как эстафету в беге передам. И потому мы побеждаем в спорах, Что вместе с песней в будущем стоим. Придет пора… Но нынче нужен порох, Сегодня он вдвойне необходим. 1933 145. ПОГРАНИЧНАЯ ЗОНА
Под снегом спят дорожки и газоны, Седые ели окружили сад, И чуткой ночью пограничной зоны Сосновый край Финляндии объят. В последний раз замрут и разойдутся На полустанке сонном поезда, И с облака, широкого, как блюдце, Скользнет на землю легкая звезда. Знакомый путь. Чужие не отыщут Среди сугробов, сосен и дорог Обычный признак нашего жилища — Затепленный тобою огонек. Я раскрываю двери, как страницы… Ты спишь, не слыша, я тебя зову… Мне захотелось вдруг тебе присниться И лишь потом возникнуть наяву. Чтоб над тобой снегами Калевалы Синела эта мерзлая земля, Чтоб ты меня, проснувшись, целовала, Как жизнь, как сон, с чужими не деля. Где, Млечный Путь прожекторами тронув, Сверкает ночь геральдикою звезд, Где часовым недремлющих кордонов Сжигает щеки бешеный норд-ост. Огни, огни качаются на рострах, Полночный час протянут, как рука, И шлет бессонный, зоркий Белоостров Маячный свет на край материка. <1935> 146. КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Сыну Сергею
Вся столица спит давно, Ночь пути завьюжила, И морозное окно В серебристых кружевах. Спи спокойно, мой сынок, Шороха не слушая, Спит давно без задних ног Медвежонок плюшевый. Я спою тебе, дружок, Песнь тебе доверю я, Как среди больших дорог Мчалась кавалерия. Ты не бойся… Я с тобой… Ночи были жуткими, Стычка утром, в полночь бой, Мы не спали сутками. И теперь, в ночную тишь, Как же мне не вспомнить их, Если ты спокойно спишь В нашей мирной комнате. Не подпустим мы врага И на выстрел пушечный, Ну, так спи, сынок, пока С саблею игрушечной. А ударит гром опять, Вспомнишь ты, как пели мы, Да и сам не будешь спать Целыми неделями. Вьюга легкая, кружись, Вьюга-перелетчица. За окном такая жизнь, Что и спать не хочется. За окном такая тишь… Спи, меня не слушая, Моя гордость, мой малыш, Медвежонок плюшевый! 1936 147. СТРАНСТВИЕ
В незапамятное утро Я услышал хор пернатых За отрогами Урала, Где весною птичий слет. Золотыми косяками Шел сазан на перекатах, Дед с тяжелого баркаса В речке ставил перемет. Он сказал мне: «Оставайся, Дорогой товарищ, с нами. У земли пшеницы хватит, Рыбой хвалится вода. Край наш светлый и богатый, Корабли плывут по Каме…» Я послушал и остался, Но солгал, что навсегда. Поселился на рыбалке, Рыбакам чинил мережи, С фонарями на баркасах В устье Камы выезжал. Белозубые пермячки На меня глядели строже, Если я их на гулянке Невниманьем обижал. Но под осень, в душный август, Я ушел с плотовщиками Из зеленого затона На шумливый нижний плес. Вышли девушки на пристань И махали мне платками, Их печальные улыбки Я под Астрахань увез. Так я странствовал всё лето По колхозам и станицам, И везде гостеприимно Открывали двери мне. В городах меня встречали Улыбавшиеся лица, И не мог я стать бродягой В нашей солнечной стране. Побывал на Черноморье, Видел город на Сураме, Дагестанские селенья И Донбасса рудники. И везде мне говорили: «Поживи, товарищ, с нами»,— Я повсюду знал пожатье Крепкой дружеской руки. И когда настало время Мне к пенатам возвращаться, Я не знал: куда же ехать С этих розовых полей?.. Люди все меня встречали, Как друзья и домочадцы, И везде я видел счастье Славной Родины своей. 1939 148. СКАЗАНИЕ О ВЕРЕСКЕ
Лучшего коня под ним убили В это утро горькое и злое. Ярость битвы встала кучей пыли Над холодной черствою землею. Каменные ядра на поляну Сыпались, как спелые орехи, И от крови, вытекшей из раны, У бойца заржавели доспехи. Враг ворвался в дом к его невесте, Надругался над своей добычей, И боец не смог убить на месте Хищника, как требует обычай. Стал он ветра зимнего суровей, Зубы сжал, чернея от бессилья, Поднял руки, смоченные кровью, Как орел пораненные крылья. Промолчал, охваченный печалью,— Воин этот никогда не плакал, Уж скорей бы камни зарыдали Иль запел бы бронзовый оракул. Но когда пронзили сердце брата Восемь стрел с багровым опереньем, Он заплакал от такой утраты И упал на стойбище оленьем. Ни ветра, ни северные грозы Не касались этих мест поныне, Лишь печали мужественной слезы Тронули бесплодную пустыню. Разлилось по высохшему краю Скорби разгоревшееся пламя, И проснулась почва, прорастая Жесткими лиловыми цветами. И сказал боец дружине: «Верю, Что цветет пустыня в знак расплаты!..» И шуршал на поле битвы вереск, Отливая кровью в час заката. Враг метался, вытоптав посевы, Подымал дикорастущий вереск Грозный стяг возмездия и гнева. Так, цветами го́ря пламенея, Поле брани стало полем чести, Потому что в мире нет страшнее Слез бойца, взывающих о мести. 1940 149. «Я нашел на улице подкову…»
Я нашел на улице подкову И повесил дома на стене. В этом смысла нету никакого, Просто так понадобилось мне. Но порой рассказывают ярко О делах давно минувших лет Серый камень, раковина, марка И пригоршня бронзовых монет. Серым камнем высекали пламя, В раковине слышен гул морей, А за деньги, стертые веками, Шкуры продавал гиперборей. Так и речь рождается. По слову Соберешь — и мыслям нет конца… Я ударю об стену подкову — И услышу песню кузнеца… 1941 150. «В картине были воздух и пространство…»
В картине были воздух и пространство, А в легких клокотала пустота. Он отдал всё — любовь и постоянство — Куску одушевленного холста. Другой шел в бой, не кланяясь шрапнели, Брал города, одетые в бетон, И гордые полотнища знамен, Пред ним склонясь, покорно шелестели. Они погибли оба на рассвете: Один в своей постели, а другой На поле битвы умер, как герой. И к их могилам подходили дети, И бились одинаково сердца Над прахом живописца и бойца. 1941 151. ПЕСНЯ О ПОДВОДНИКАХ
Застыли морские просторы, И сумрак над Балтикой лег, Погасли маяки и створы, Для флота не стало дорог. Суровы слова командира,— Коль нужно, то, значит, пройдем, Докажем, товарищи, миру, Что можно проплыть подо льдом. Припев: О тех, что в боях победили И пламя, и лед, и туман, Про эти достойные были Пой, краснофлотский баян. Казалось, нам выпала доля Коснуться скалистого дна, Но лодку сквозь минное поле Спокойно вели штурмана. И гибель увидели сами Враги, пораженные в лоб, Когда над плавучими льдами Наш зоркий возник перископ. Припев. На грозной дороге немало Гремело торпедных атак, Так вейся ж, победный и алый, Простреленный пулями флаг. Мы вражью прорвали границу, Закрыли залив на замок, Сквозь наши дозоры пробиться Никто не посмел и не смог. Припев. Когда ж над ледовою кромкой Смолк ветер, утихла пурга, Лишь волны качали обломки Погибшей эскадры врага. На выстрел ответим мы втрое, Готовые ночью и днем, И славной дорогой героев За родину снова пойдем. 1941 152. ПРОБИЛ ЧАС
Наши пушки вновь заговорили, Пробил час. Мы выступили в бой! Мерно лаг отсчитывает мили, Чайки вьются низко над водой. И родимой Балтики просторы Бороздят эскадры кораблей. Миноносцы, лидеры, линкоры По волнам проходят без огней. Враг настигнут меткостью зениток И поспешно заметает след, Всё длиннее бесконечный свиток Наших замечательных побед. Каждый слог оперативной сводки Дышит мощью точного огня, Лижет море перископ подлодки, Гордое спокойствие храня. Грозного похода якорь выбран, Дым войны над Балтикой опять, Бьют орудья главного калибра. Пробил час. Врагу несдобровать! 22 июня 1941 153. МОРСКИЕ ОХОТНИКИ
И ночью и днем, непрестанно По синему морю скользя, В дозорах морская охрана, Ее не бояться — нельзя. Как быстрая гончая стая, Идут на врага катера, Повсюду его настигая, Как бурь беспощадных ветра. В движенья уверенно скором Бегут за кормой берега, И залпы звучат приговором Подводной эскадре врага. Ведет боевая отвага, Товарищи! Полный вперед! И вьется полотнище флага, Волна за винтами встает. И четким звучит приказанием, Подводную лодку накрыв, Глубинного бомбометанья Единый и грозный порыв. Отбой… Нападенье отбито, Над морем опять тишина. Урок получили бандиты, За всё получили сполна. И вновь за врагами охотясь, Дозором идут боевым. Так зорче смотри, краснофлотец, За морем Балтийским своим. 1941 154. ТРАЛЬЩИКИ
Седое море в дымке и тумане, На первый взгляд такое как всегда, Высоких звезд холодное мерцанье Колеблет на поверхности вода. А в глубине, качаясь на минрепах, Готовы мины вдруг загрохотать Нестройным хором выкриков свирепых И кораблям шпангоуты сломать. Но будет день… Живи, к нему готовясь,— Подымется с протраленного дна, Как наша мысль, достоинство и совесть, Прозрачная и чистая волна. И потому мы, как велит эпоха, Пути родного флага бережем, Мы подсечем ростки чертополоха, Зовущегося минным барражом. Где бы противник мины ни поставил — Всё море мы обыщем и найдем. Согласно всех обычаев и правил, Мы действуем смекалкой и огнем. В морских просторах, зная все дороги, Уничтожаем минные поля. Свободен путь. Звучи, сигнал тревоги, Дроби волну, форштевень корабля. 1941 155. МОРСКАЯ ПОБЕДА
Балтийское море волнуется глухо. Пузырчатой пеной кипит. Но гул самолетов доходит до слуха Бойцов, устремивших орудья в зенит. Летят самолеты коричневой масти, А морем крадется фашистский десант, — Полсотни разбойничьих вымпелов-свастик, Полсотни оружьем бряцающих банд. Но наша эскадра всегда наготове, Никто не минует ее барража. И море окрасится ржавою кровью, И воздух взметнется, от гула дрожа. Балтфлота удар потрясающ, внезапен, И небо встает — огневая черта. Здесь нет перелетов и легких царапин, Здесь вражьи погибнуть должны транспорта. И с каждой секундою залпы мощнее, — Пилоты, эскадра, огонь батарей… Над Балтикой пламя победы; Над нею отчаянный треск Такелажей и рей. Балтийское море! Потомкам поведай О воинском мужестве пламенных дел, Как вражий эсминец, пронзенный торпедой, Над омутом бурным котлами хрипел. И, как на волну подымаясь крутую, В пучине скрывалися тыщи солдат, Как, новой победой стране рапортуя, Гремел по врагам за снарядом снаряд. Теперь, господа, вы на факте узнали, Насколько опасны чужие пути; Сидели бы лучше вы в Кильском канале, Хотя… и туда мы сумеем дойти. 1941 156. ОСТРОВ «Н»
Словно птица над островами, Гордо реет багровый флаг, И могуч укрепленный нами Прибалтийский архипелаг. Это грозные цитадели Неприступных советских вод, Здесь сегодня бои кипели, Задыхаясь, строчил пулемет. Не прорваться к заливам нашим, Не пробиться на материк, Грозен залп корабельных башен, И остер краснофлотский штык. И глядят на врага сурово Амбразуры бетонных стен,— Что ж, пускай попытаются снова Взять атакою остров «Н». Натыкаясь во тьме на скалы, С каждым часом бандиты злей. Это место кладбищем стало Протараненных кораблей. Снова мертвая зыбь диверсий И воздушных боев пора, Бьют без промаха, прямо в сердце, Краснофлотские снайпера. И когда говорят орудья И дрожат голоса сирен, На защиту покоя грудью Подымается остров «Н». В клочьях пены, огня и дыма Тонет трижды отбитый враг. Славный остров стоит нерушимо, Гордо реет багровый флаг. 1941 157. НАВСЕГДА
Окаймленный горестной тенью, Видит мир, от ярости дрожа, Как с пальбой врываются в селенья Рыцари отмычки и ножа. Трупов исковерканные груды, Города, спаленные дотла… Всюду кровь горячая, и всюду Ржавый след насилия и зла. Это смерти, рабства и позора Злобою сведенное лицо, Плюнь в него — и вражескую свору Захвати в железное кольцо! Враг ведет на смерть перед собою Наших братьев, девушек, детей, И померкло небо голубое От проклятых дьявольских затей. Кровью набухающее море Кажется суровым и седым, Вдовьих слез, насилия и горя Никогда врагу мы не простим! Месть страшна — пусть молит враг: «Не надо», Хлынув в исступлении назад, Говорим — бандитам нет пощады, Не забыть расстрелянных ребят. Близок день, когда в глубокой бездне, Не оставив грязного следа, Свастика кровавая исчезнет И земля воскликнет — навсегда! 1941 ХАЗБИ КАЛОЕВ
Хазби Калоев родился в 1921 году в селении Зака (Северная Осетия). В 1934 году, после неполной средней школы, Калоев поступил на рабфак, который окончил в 1937 году. В дальнейшем Калоев учился на русском отделении Тбилисского государственного университета, а оттуда перевелся в Североосетинский педагогический институт. Завершить образование ему помешала война.
Писать Хазби Калоев начал еще школьником, в 30-е годы. С 1936 года его стихи публиковались в газетах и журналах. Писал он на осетинском и на русском языках. Накануне войны Калоев написал драму «Сыновья Бата» и принялся за драму «Кровавый путь», которую заканчивал уже на фронте.
В самом начале Великой Отечественной войны Калоев со студенческой скамьи ушел в армию.
Командир танка Хазби Калоев был убит в бою под Белгородом в 1943 году.
В 1957 году в Орджоникидзе вышел сборник стихов Хазби Калоева «Луч солнца» на осетинском языке.
158. ОЗЕРО
Отошли луны страданья, Степь в ее сияньи спит. Ветра легкое дыханье Гладь озерную рябит. Но над зыбью очерк мрачный Черной тучи узнаю. С этим озером прозрачным Я судьбу сравню свою. 1939 159. УЛЫБАЕТСЯ НЕБО
Улыбнулось светло и немо Надо мною ночное небо… Я к груди твоей прикасаюсь, Я сгореть в любви опасаюсь… Чаша счастья — она бездонна, Чаша жизни — полна до срока… Только ветер скулит бездомный Без тебя ему — одиноко. Но всей дрожью сиюминутной И дыханья горячей тайной Огражден я от мысли смутной, Защищен от тоски случайной. И опять сердце бьется чаще, В цепь мечтаний включая ток… Чтобы тотчас новое счастье Я очами окинуть мог. Август 1940 160. «Улетел соловей — и веселье затихло…»
Улетел соловей — и веселье затихло. В свежих лужицах зябнет вода. Вот и рыжую осень настигли Белозубые кромочки льда. И холодное небо застыло. Лес замолк, соловей улетел. Над холмами и рощами, пробуя силу, Ветер сумрачно вдруг загудел. 1940 161. «Цветок увидал я на сломанном древе…»
Цветок увидал я на сломанном древе. Цветок улыбался, кивал головой, Здоровался с птицами, солнцем, травой, И радость звенела в его лепестках! Цветок увидал я на сломанном древе. Цветок увидал я на сломанном древе, И рядом журчащий бежал ручеек. И жизнь я увидел, как свежий цветок, Согретый лучами, омытый росой, Цветок увидал я на сломанном древе. Цветок увидал я на сломанном древе. Губами соцветие я наклонил И сердце я в чашу цветка уронил… Но ветер, но буря сорвет лепестки! Цветок увидал я на сломанном древе. 1940 162. «Ночная темнота, и тайно лист дрожит…»
Ночная темнота, и тайно лист дрожит, Ночная темнота и гулкие удары, Доносит ветер жалобы гитары, Которая над сердцем ворожит. Ночная темнота, а я с тобой вдвоем, Смущенный взгляд ловлю во тьме я И губы нахожу твои, робея, И весь горю неведомым огнем. Ночная темнота над головой. На крыльях белых мы над тишиной Летим с тобой в далекие владенья, Куда манили нас виденья. 1940 163. «В ущелье — холодная, черная ночь…»
В ущелье — холодная, черная ночь, На облако с неба упала луна… Я милой писал бы — да что-то невмочь, Меня ведь и вспомнить не хочет она. Грохочет, волнуется горный ручей, И с берега пена сползает, седа… От кос твоих черных, от черных очей Влюбленной душе не уйти никуда. Обмануто сердце, в нем черная ночь, Уходит оно, а разлука страшна… Я милой писал бы, да что-то невмочь, Меня ведь и вспомнить не хочет она. 1940 164. ПРОШУ ЗЕМЛЮ
О, как ты недоступна, сила слова! Бушует сердце, радость бьется в нем… Земля моя, всех дел моих основа, Вспои меня белейшим молоком! Я с вами, жизнь, вселенские просторы, И эту связь ничто не разорвет. Люблю, земля, сверкающие горы, Люблю полей пшеничных разворот… Люблю… Но с вами вправе ль я сравниться, Орлы, герои — нарты наших дней? Прошу, земля, со мною поделиться Своею силой, правдою своей. Мне подари слова — стальные стрелы, Поэзии секрет не утаи… О, где ты, дней свободных сокол смелый. Дай крылья мне могучие свои! 1940
