Картли милая! В смятенном Мире, грозном и бессонном, Алым знаменем священным И девятиглазым солнцем Я клянусь. И этим статным Древом, на костях стоящим. И спасительным остатком Спирта в котелке бренчащем. Я клянусь землей, где гряды Гор над облачной грядою, Ржавым сердцем Шавнабады, Этой строчкой молодою Я клянусь. Не быть мне сваном, Никогда не петь мне «Лиле», Если силой иль обманом Враг хотя бы горстку пыли На земле моей присвоит. За нее вступая в сечу, Я, клянусь, как древний воин, Встречу смерть — улыбкой встречу. Пасть — так пасть не на колени И подняться на закате,— Как не первый, не последний Тост за Родину, за Картли! КОСТЬ ГЕРАСИМЕНКО
Константин Михайлович Герасименко родился в 1907 году в селе Приходьки на Полтавщине. Сын сельского учителя, окончив пирятинскую педагогическую школу, он сам стал учителем в Донбассе. С начала 30-х годов в донбасских газетах и альманахах печатаются стихи К. Герасименко; в 1933 году в Харькове выходит его первый сборник.
С 1935 года Кость Герасименко живет в Киеве. Вначале работает на кинофабрике, потом всецело отдается литературной деятельности. Одна за другой появляются его книги: «Сентябрь», «Память», «Дорога», «Портрет».
«Герасименко был поэт в подлинном смысле слова, — вспоминает М. Рыльский. — Он был простой, даже подчеркнуто простой, а иногда и немного суровый; он ненавидел всякую позу, аффектацию, остро чувствовал малейшую фальшь и в человеческих отношениях и в книгах».
Влюбленный в Тараса Шевченко, К. Герасименко не только посвятил ему многие свои стихотворения, но и написал на сюжет «Катерины» пьесу «На большой дороге», им же написано либретто оперы М. Вериковского «Наймычка».
В первые же дни Великой Отечественной войны К. Герасименко идет в армию. Он сотрудничает в газетах «Знамя Родины» и «Звезда Советов». Он пишет по-русски и по-украински, из-под его пера появляются стихи, статьи, очерки, фельетоны.
В сентябре 1942 года в боях на Южном фронте К. Герасименко был тяжело ранен и вскоре скончался.
90. КОНИ
Над синими над терриконами Плывут и плывут журавли… Ой, били, ой, били кони Копытами в грудь земли. Ой, били, ой, крепко били, Грозой летя над землей, И пылью густой покрыли Давно уже образ твой. Так вот, задремали детки. И тихо я выйду в сад, Где дымом зеленым ветки, Покачиваясь, висят. Я выйду туда и стану. Я стану. А где же ты? Шатаясь, в тумане пьяном И клены плывут, и кусты… Ой, били, ой, били кони Копытами по земле… Куда-то, неугомонный, Навеки ушел твой след. Но вижу и ныне — над шляхом, Над яром в степи глухой Шальная твоя папаха Горит боевой звездой. То ж я ее так пришила, То ж ласково гладила я, Чтоб лучше, чем у Ворошилова, Папаха была твоя. И ты проскакал, желанный, Под тихим моим окном… Вот-вот и сейчас ты глянул, Сейчас — как давным-давно… И все говорят поныне: Чуть снег растаял весной, Ты славу над Доном синим С моею пронес звездой. Ждала я… И замуж вышла. И там, где впервые след Оставил ты свой, — там вишня Цветет уж тринадцать лет. А муж мой, ударник первый, Он знает всё и молчит, Он хочет на инженера Меня в институте учить. Когда-нибудь сяду в светлице, Где планы и сизый дым, Где голубые петлицы И молодые сады. И блещут бумаги на солнце, Великим рассказом полны О том, как летела конница По далям родной страны! 1935 91. Я УТВЕРЖДАЮ!
М. Рыльскому
Протаивают дороги, Качаются гнезда на ветвях, Поет половодье в оврагах, Как песня простая твоя. Трава молодая с проталин Встает, как ребенок, на ножки, А девичьи станы березок Набухли от соков весны. Вставай, Уленшпигель! С ветром Лети сквозь прозрачность апреля, Заглядывай в синие окна, Читай человечьи улыбки, Иди по стране моей вольной Как самое светлое счастье, Как луч сквозь весенний туман! Вставайте простые герои Всех сказок, легенд и поверий, Уже на дворе неустанно Стучит молодая капель. Уже в голубом поднебесье Журчит журавлиная песня, И я утверждаю, Что чудом И счастьем наполнится день. И нечего больше сказать мне… Стоят тополя молодые, Дороги бредут боевые Сквозь ультрамарин лесов. И сколько вас, самых обычных, Но каждый из вас, как песня, Идет на шахты, на стройки, К постам, где стоят часовые, К тискам, где стоят слесаря. Земля просыхает, Теплеет. Прильните и скажете сами, Как весело дышат травы, Как соловьи звенят! И я утверждаю всей кровью, Всей правдой, всем сердцем, всем чувством: Встают небывалые всходы. За всё, что пережили предки, За боль, неизвестную нам. Встает молодая люцерна, Как продолжение радостей Их бедной, скупой любви. И я утверждаю, Что юность встала в лесах на вахте. Я утверждаю, Что песня в просторах Байкала идет. Она поднимает знамя, И движет она штыками, Она на могучих танках В лесу пролагает путь. И наша советская слава На крыльях своих соколиных Парит над весенним прибоем, Над белою кипенью моря, А море ревет и стонет: «Мы песню безумству храбрых Поем, чтобы вечно жили В сияньи великих дел». Уснули полдневные травы, Навытяжку встали деревья, Сквозь заросли тихо, Змеем, К нам проползает шпион. Беспечно смеется иволга… По вражьей указке к границе, По черным ярам и дорогам, Безмолвно идут полки. Быть выстрелу — я утверждаю, Быть бою — я в этом уверен, Из рук наших — я утверждаю — Врагу не уйти никуда! За кровь — он расплатится кровью, За пули — получит он пули, Свинец мы оплатим свинцом. И встанут высокие травы, И вырастут с ними легенды О нас, молодых и веселых, Что песню несли и любовь. Где шумно ступали танки, Там выросла вольная мята, Где конь быстроногий мчался, Растет там любовь-трава. Вставайте ж, простые герои, Вставай, романтика солнца, Уже набухают соком Девичьи станы берез. Уже над всею вселенной Проносятся песни победы, И это — я знаю — Бессмертие! И знаю я, Что живу! 1938 92. УЧИТЕЛЬНИЦА
За стеною лесов Затерялось село Прицепиловка: На пригорке ветряк Поднимает большое крыло. В центре — здание школы. Правленье артели. Развилка Немощеной дороги. Ничем не приметно село. Школу, детство, купанье Не вызову в памяти заново. Но, заслышав курлыканье Первых в году журавлей, О тебе только вспомню одной, Анастасья Ивановна, Постаревшей На белой, Ромашкой покрытой, Земле. Близорукая, добрая… Вижу тебя в новом свете — Вечно с пачкой тетрадок, И в каждой — ошибки юнца. Вот мы снова склонились Над школьными партами. Дети. Сколько милых морщинок Струится с родного лица! Разве их перечтешь? Вот любовь, вот и горечь разлуки: Леонида, студента, Погнали далеко, в Сибирь. После — письма оттуда, война, Ожидания му́ки,— Что синью окрашена ширь И что в лунные ночи Не можешь уснуть ты… Разлука! Вон в углу старый барский рояль, Только струны молчат. Сад, дорога. И за школою тихо, ни звука. А хотелось бы выйти, и ждать, И услышать, как двери Скрипят. Снова годы. И громом — Великая революция. Много добрых вестей Услыхать на селе Довелось. А студент не вернулся. И слезы уже не прольются Надо всем, что ждала ты И что у тебя Не сбылось. В сельсовете работала. Много, как в юности, пылко. Не ждала за труды Ни похвал, ни наград. И другими увидела ты И село Прицепиловку, И четыре дороги, И школу, и сад, и ветряк. Я успел уже всё позабыть, Анастасья Ивановна: И взысканья, и двойки, И первый негаданный стих; Вот меня вызываешь К доске ты, от гнева румяная, А потом серебрится Мороз в темных прядях твоих. Долгожданных газет Сторож дал тебе Пачку немалую. Ты читаешь их с жадностью И забываешься. Спи!.. Тишина. Спи спокойно, Счастливая и усталая. Над тобою на вахте Стоят Все питомцы твои. Так эпоха встает: По заводам, садам, Прицепиловкам. Мы страну начинаем Вести, Как учила нас ты: Проникаем мы в недра, Парим над простором на крыльях, И слагаем стихи, И возводим большие мосты. И меняется всё, Всё вокруг, Анастасья Ивановна. Вот и я бы теперь На уроках спокойно сидел… Из Головченка, знаешь, Из того, из рябого Степана, Бригадир вышел знатный, Герой Замечательных дел. Так эпоха встает… Жаль, что мы постепенно стареем. Что ж, закон биологии. Осень… Летят журавли… Но над миром встает Воплощенная наша идея — На посыпанном пеплом Просторе Земли. За нее мы ходили в Сибирь, На этапах гремели металлом. За нее из гимназии Настенька Шла на работу в село, Еще жизни не зная… Лишь после она разгадала Жизнь народа, К которому счастье большое Пришло! Задремала ты в кресле своем, Анастасья Ивановна… Вот бы на руки взять, До постели легко донести… А над школой Спокойно стоят голубые туманы, И звенят вдалеке Провода и стальные пути. В это время в столице Не спят. Совещанье кончается… Родина! Слушай весть: По лесам, Полустанкам глухим Телеграф загудел Про учительницу в Прицепиловке, Награжденную орденом, Про весну, И посевы, И сотни Неоконченных дел. Сколько, сколько питомцев твоих Пред тобою проходят парадом! Ты с волненьем глубоким С ромашками в травах стоишь. Только я не умею Сказать во весь голос про радость И про две — От волненья и счастья — Слезинки Твои. 1940 93. «Мы теперь привыкли на экране…»
Мы теперь привыкли на экране Познавать событий стиль и план. Моряки по площадям Восстанья Движутся колоннами в туман. Движутся, готовые на муки, Бомбы падают И разрывают строй. Но уже сквозь дым вздымают руки Над рядами стяг победный свой. И когда в конце зовет с экрана Гул «Авроры» В смертный бой: «Пора!» — От волненья прервано дыханье, Мы не в силах выкрикнуть «ура». Как же быть! Жалеть, что опоздали, Что не мы горели в том огне, Что сегодня Об октябрьском шквале Мы читаем лишь на полотне? Тосковать ли По тому кипенью, Где не мы кипели как назло? Становись же, наше поколенье, На поверку, коль на то пошло! Разве мы на вахте в непогоду Не стоили, Родины сыны? Разве мы не добывали воду Молчаливым пашням Ферганы? Не от нас ли В сопках удирали Битые дивизии врагов И не мы ли с песнями вступали В наш родной, издревле братский Львов? Выходи же, наше поколенье, На дорогу жизни, Выходи, По которой шел Великий Ленин. Дел еще немало Впереди! 1939–1941 94. ИЗ ФРОНТОВОГО БЛОКНОТА
Ідіть, думи, на Вкраїну.
Т. Шевченко Батареи всю ночь грохотали, А когда занялась заря, Мы раскрыли и перечитали Милый сердцу том «Кобзаря». Фронтовые будни суровы. Нежность… Некогда думать о ней, Но Тарасово светлое слово Ощущаешь сквозь бурю дней. Прочитаешь — и вот приснится: Жито, поле, над полем зной… Иль весеннее марево, птицы Возвращаются в край родной… О земля моя, не пристало Нам о тихих тропах мечтать, Но меня ты заколдовала И теперь — не могу я спать. Только б встретить тебя, как друга, Вновь к тебе, дорогая, прийти, Там, где свищут буран и вьюга, Вечный след кобзаря найти. Только знать бы, что здесь, у тына, Молодая вишня цвела, Что Шевченкова Катерина Здесь когда-то молча брела. Тополь стройный обнять бы в поле И сказать, что каждый из нас Не изменит священной воле, Для которой страдал Тарас. Край родимый, хоть ветром синим Из далекой земли повей: Ты под немцем не сгорбил спину, Ты встаешь всей силой своей! И Холодный Яр оживает, На врага ополчась, как встарь, Из концлагеря убегает Непокорный слепой кобзарь. Он заходит в каждую хату, Он приносит привет от нас: «Подымайтесь, близка расплата! Бейте недруга, в добрый час!» И о землю гремят оковы, И сквозь пламя, за рядом ряд, Партизаны выходят снова — Это факелы их горят. Батареи гремят, негодуя… Край родимый, с прижатым к груди «Кобзарем» вновь к тебе иду я, С гордым словом родимым. Жди!.. 1941 95. ПЕСНЯ («Нас атака ждала ночная…»)
Нас атака ждала ночная, А пока, дожидаясь тьмы, Затянули, с чего — не знаю, Невоенную песню мы. В песне Я́трань-река петляла И куда-то во мгле плыла. Загляделся на́ реку малый — Видно, в сердце тоска была. Пули тихую песню скосили. Ночь дымилась в разрывах бомб. Мы в огонь и воду ходили, Мы со смертью сходились в лоб. И трава под ногами билась Там, где вражья точилась кровь. Песня нам на рассвете снилась, Мы потом ее пели вновь. Я прошел за врагом по следу Много верст и в метель, и в зной, И всегда, как вера в победу, Ходит песня со мною в бой. Так иди по спасенным селам Нежной песнею соловья, Гневной, ласковой и веселой, Боевая отрада моя. Ну, а если паду от раны, Если сердце замрет в груди, Ты на поле среди тумана, Ты меня на жнивье найди. Не веди ты меня к кринице, Только весело зазвени, Только словом простым, сестрица, Ты тогда на меня дохни. Расскажи мне, как Я́трань вьется Там, на Киевщине родной, Птицей сердце мое забьется, Встану я и пойду на бой. Встану я и от боя к бою Понесу свой крылатый стяг. Песня, будь же всегда со мною, Будь подругой моей в боях! 1941 ТАТУЛ ГУРЯН
Татул Самсонович Гурян родился в 1912 году, в Западной Армении. Рано лишившись родителей, он переехал в Баку, где поступил на работу и одновременно начал учиться. Окончив среднюю школу, Гурян уехал в Москву. Его приняли на литературный факультет Редакционно-издательского института. По возвращении в Баку он включился в литературно-творческую работу.
Писать Гурян начал в детские годы, печатался с 1929 года. Первый поэтический сборник Гуряна «Кровь земли» вышел в 1932 году. В 1933 году азербайджанское государственное издательство «Азернешр» выпустило в свет его поэму «Днепр». В 1935 году увидел свет новый сборник поэта «Рост». Гурян написал драму в стихах «Фрик», ряд поэм, в том числе «Саят-Нова». Поэмы Т. Гуряна в 1941 году были изданы отдельной книгой. Т. Гурян выступал и как переводчик. Он переводил стихотворения Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Самеда Вургуна и др. Когда началась Отечественная война, мужественный голос поэта зазвучал в рядах воинов Советской Армии. Татул Гурян погиб в 1942 году в дни обороны Севастополя.
96. РОЖДЕНИЕ
Волны брызжут пеной на бегу, Молния распарывает тучи, Любо мне на этом берегу Слушать, буря, голос твой могучий. Всей душой люблю я с малых лет Вихрь безумный, огненную вьюгу, Не успел родиться я на свет — Буря постучалась к нам в лачугу. Молния рассыпала огни, Тополь наш зеленый стал багряным, И от бурь и пламени в те дни Сделался я огненным — Гуряном! 97. ВЫСОКО ЛЕТИ
Высоко всегда лети, мой стих, Только всё высокое любя, — Я на высях гор тебя взрастил, На высотах вынянчил тебя. Не спускайся с гордой вышины, Помни — падь бескрылым лишь мила. Благодарный радостям весны, Берегись несчастия и зла. И не унижай, мой стих, себя, Не сбивайся с верного пути, Только всё высокое любя, Высоко всегда лети! 98. ЗВЕЗДА
1 Ночного неба надо мной Расцвеченная арка… То меркнут звезды надо мной, То вспыхивают ярко. Ковром разостлан небосвод Прозрачный, бесконечный, Прохлада ласковая льнет К замешкавшимся встречным. От звезд, от синей высоты Не отвожу я взгляда: О, если б вдруг воскресла ты, Татик, моя отрада… Когда родился я на свет В избе своей убогой, Седая, скорбная от бед, Она молилась богу. Когда родился я, она Сказала через силу… Та ночь была черным-черна, И с неба моросило… «Твоей звезды, родимый мой, Не видно за ненастьем, Твоя звезда покрыта тьмой — Ты родился без счастья». Я пережил, я перенес Все горести недоли, И стал я на ноги, подрос. Как деревцо средь поля. С отцом тащился за сохой, Босой, полураздетый, Во мраке той поры глухой Мечтал о звездном свете. Одна другой мрачней, страшней Промчались те годины, И я дошел до светлых дней Страны моей родимой. 2 Ночного неба надо мной Расцвеченная арка, То меркнут звезды надо мной, То вспыхивают ярко. Ковром разостлан небосвод Прозрачный, бесконечный, Прохлада ласковая льнет К замешкавшимся встречным. От звезд, от синей высоты Не отвожу я взгляда: О если б вдруг воскресла ты, Татик, моя отрада… Моей звезды счастливый свет Течет по всей вселенной, Другой нигде на свете нет Такой родной, бесценной. Моя звезда — звезда Кремля Горящая, вот эта, Звезда, которой вся земля Из края в край согрета. Везде под небом голубым Светить мне будет вечно Вот этот пламенный рубин Моей пятиконечной. Сияй всё ярче сквозь года, Сквозь тучи и ненастья, Ты, человечества звезда, Маяк людского счастья. 1939 99. КЛЯТВА
Над морем навстречу заре колышется голубизна — Венец голубых морей… Незримые узы, страна, навек породнили и нас, И песни мои о тебе написаны кровью моей. И если когда-нибудь я дышать перестану тобой, Сойду на кривую тропу иль сделаюсь в тягость тебе,— То ты меня в землю втопчи своею железной стопой, И пусть раздается всегда твой твердый и праведный бег. 100. «Хохочет ли ветер, вздымая песок…»
Хохочет ли ветер, вздымая песок, Луна ли струит померанцевый сок, — Здесь смерть и бессмертье — приветствую их! И славлю, покамест мой голос не стих, Того, кто и смертью бессмертья достиг. 1942 101. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Отдав поклон больнице и палате И медсестре, отнянчившей меня, Пришел я вновь на линию огня, Где льется кровь моих отважных братьев. Как вражеская пуля ни лиха — Невмоготу ей одолеть поэта, Чья жажда жить теперь так велика, Что смерть ничто в сравненья с жаждой этой. Сразимся же, друзья мои! Весь мир Коричневой чумою атакован; А нам… нам легче лечь в бою костьми, Чем променять свободу на оковы. Вот враг опять лавиной огневой Рванулся к нам; он лезет вон из кожи… Пренебрежем же смертью, уничтожим Прожорливые полчища его! За мной, друзья! Всей грудью на врага! Вперед, на зов армянского поэта! Да будет наша честь нам дорога! Да сгинет враг! Да здравствует победа! Свинцовый дым густеет на холмах, Гремит и содрогается Малахов, Парят орлы, не знающие страха, Поблескивая звездами впотьмах. И огненные наши бастионы Позор и смерть пророчат вам, тевтоны! И каждый наш корабль береговой Выносит вам свой смертный приговор! Крепки ряды друзей моих суровых,— Они встают и падают, но снова Встают и устремляются вперед, Святая месть сквозь пламя нас ведет. С победной песней, поступью широкой Шагаешь, Севастополь наш, и ты, Перед тобой кровавые потоки И вражьих тел зловещие хребты. И в этот час нам смерть не тяжела, О нас потомки скажут без печали: Они дрались за Родину и пали, Чтоб Родина любимая жила! 1942 102. «Снова застит завеса дыма…»
Снова застит завеса дыма Крымских высей седую даль, Стоит биться за горы Крыма, Погибать ради них не жаль. Как в декабрьской эпопее, Здесь до смерти — подать рукой, Враг беснуется, свирепеет, Кровь сраженных течет рекой. Враг безжалостен, нагл, бездушен, Жизнь мраком своим накрыв, Отовсюду — с воздуха, с суши — Надвигается он на Крым. Пламя мчится, преград не зная, Мины в каждом таятся рву, Ширь небесная и земная — Раскаленный ад наяву. Черноморцы грозны, как вихрь, И неистовы в жаркой схватке, Чужеземцы при виде их Разбегаются без оглядки. Не страшит нас орудий вой, Смерть не ставит нас на колени, Рядом с павшим встает живой, Чтобы ринуться в наступленье. Обессиленная вконец, Смерть уж пятится шаг за шагом; Наше мужество и отвага Возлагают на нас венец. Снова застит завеса дыма Крымских высей седую даль, Стоит биться за горы Крыма, Погибать ради них не жаль. 1942 МУСА ДЖАЛИЛЬ
Муса Мустафиевич Джалилов (Муса Джалиль) родился в 1906 году в деревне Мустафа, Оренбургской губернии. Начальное образование получил в деревенской школе, затем учился в медресе «Хусаиния» в Оренбурге, позднее в Казани на рабфаке, а в 1931 году окончил Московский государственный университет.
Муса Джалиль работал в татаро-башкирском бюро ЦК Комсомола, редактировал детские журналы «Кечкенэ иптешляр» («Маленькие товарищи») и «Октябрь баласы» («Дитя Октября»), принимал активное участие в создании Татарского государственного театра оперы и балета, написал для этого театра либретто опер «Алтынчеч» и «Ильдар». Опубликовал несколько поэтических сборников. Накануне Великой Отечественной войны Муса Джалиль возглавлял Союз писателей Татарии.
В первый же день войны Муса Джалиль ушел в ряды действующей армии и в июне 1942 года на Волховском фронте, тяжелораненый, был взят в плен. В концентрационном лагере он вел активную подпольную работу, за что был брошен в фашистский застенок — тюрьму Моабит. В тюрьме Муса Джалиль создал цикл стихотворений, слава о котором вышла далеко за пределы нашей Родины.
В 1944 году моабитские палачи казнили поэта.
Друзья по застенку сохранили его записные книжки. Одну из них передал советским представителям в Брюсселе бельгийский антифашист Андре Тиммерманс, товарищ Джалиля по моабитскому застенку. Позднее Союз писателей Татарии получил и вторую записную книжку поэта.
Мусе Джалилю посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
103. КОГДА ОНА РОСЛА
Родилась беспомощным комочком. Но растет и крепнет с каждым днем. Голосок ее звенит звоночком, В сердце откликается моем. А бывает, иногда спросонок Вдруг застонет бедный мой ребенок, — Я дрожу, как будто надо мной Разразился ливень ледяной. Сорока болезнями готов я Сам переболеть, перестрадать, Только бы сберечь ее здоровье. За нее мне жизнь не жаль отдать. Улыбнется — всё вокруг лучится, А когда она каким-нибудь Новым достиженьем отличится, Радость так и распирает грудь. Нынче вот сама дошла до двери В первый раз. И я так горд теперь, Будто бы она по меньшей мере Мне открыла полюс, а не дверь. С голубым сиянием во взоре, До чего малютка хороша! Как жемчужина в глубоком море, Светится в глазах ее душа. Этого сокровища хранитель, Перед всем народом и страной Я как гражданин и как родитель Отвечаю за ее покой. Пусть растет здоровой и цветущей! Наши дети — родины весна, Светлая надежда, день грядущий, Нашего бессмертья семена. В чистом сердце и в головке ясной, В светло-голубых ее глазах Вижу я полет мечты прекрасной, Будущего силу и размах. Мы покинем мир… Но наши дети Сберегут сердец замолкших жар, Пронесут сквозь даль десятилетий Стяг побед — отцов и дедов дар. Так, от поколенья к поколенью, Тянутся единой цепи звенья,— Здесь трудиться будет, как и я, Дочь моя, кровиночка моя. Не умру, дыханье краткой жизни В ней я обновлю и повторю… И приблизят юные к отчизне Коммунизма светлую зарю. Потому-то девочка родная Мне дороже самого себя. Как цветок, от стужи укрывая, Берегу, ращу ее, любя. 1937 104. КАСКА
Если сердце не камень, то ясно для вас — Не из камня и сердце солдата. Трудно даже с одеждой расстаться подчас, Если с нею ты сжился когда-то. Я в сраженьях сберег свой запал боевой, Силу рук, одолевших усталость, И отвагу… Но каска моя со звездой У далекой траншеи осталась. Перед нами песок… Батареи врага Навалились волной огневою, И багровая соединила дуга Запылавшее небо с землею. Я привстал, чтобы лучше вглядеться в лесок, И мгновенно две злобные пули Просвистели, едва не пробив мне висок, По стальной моей каске скользнули. Значит, вражеский снайпер пробрался вперед И следит терпеливо за целью… Даже на две секунды, подлец, не дает Приподняться над узкою щелью! Снял я каску, на бруствере перед собой Положил ее тихо, с опаской. И сейчас же противник мой точной стрельбой Поднял пыль над пробитою каской. Погоди-ка, голубчик, напрасен твой пыл, Проживешь ты недолго на свете! Я успел заприметить, откуда он бил, И без промаха пулей ответил… А немного спустя мы в атаку пошли. Громовое «ура» раздавалось. А пробитая пулями каска в пыли Возле старой траншеи валялась… Отслужила бедняжка… И всё же, друзья, Что-то дрогнуло в сердце солдата: И с одеждой без боли расстаться нельзя, Если в ней воевал ты когда-то! Не предмет снаряженья — оружье в бою, Ты со мною сражалась повсюду. Друг безгласный, ты жизнь сохранила мою, Я тебя никогда не забуду. 1941 105. «Былые невзгоды…»
Былые невзгоды, И беды, и горе Промчатся, как воды, Забудутся вскоре. Настала минута, Лучи засияли, И кажется, будто Не знал ты печали. Но ввек не остудишь Под ветром ненастья, Но ввек не забудешь Прошедшего счастья. Живете вы снова, И нет вам забвенья, О, счастья людского Часы и мгновенья! 1942 106. ПРОСТИ, РОДИНА!
Прости меня, твоего рядового, Самую малую часть твою. Прости за то, что я не умер Смертью солдата в жарком бою. Кто посмеет сказать, что я тебя предал? Кто хоть в чем-нибудь бросит упрек? Волхов — свидетель: я не струсил, Пылинку жизни моей не берег. В содрогающемся под бомбами, Обреченном на гибель кольце, Видя раны и смерть товарищей, Я не изменился в лице. Слезинки не выронил, понимая: Дороги отрезаны. Слышал я: Беспощадная смерть считала Секунды моего бытия. Я не ждал ни спасенья, ни чуда. К смерти взывал: приди! добей!.. Просил: избавь от жестокого рабства! Молил медлительную: скорей!.. Не я ли писал спутнику жизни: «Не беспокойся, — писал, — жена, Последняя капля крови капнет.— На клятве моей не будет пятна». Не я ли стихом присягал и клялся, Идя на кровавую войну: «Смерть улыбку мою увидит, Когда последним дыханьем вздохну». О том, что твоя любовь, товарищ, Смертный огонь гасила во мне, Что родину и тебя любил я, Кровью моей напишу на земле. Еще о том, что буду спокоен, Если за родину смерть приму. Живой водой эта клятва будет Сердцу смолкающему моему. Судьба посмеялась надо мной: Смерть обошла — прошла стороной. Последний миг — и выстрела нет! Мне изменил мой пистолет… Скорпион себя убивает жалом, Орел разбивается о скалу. Разве орлом я не был, чтобы Умереть, как подобает орлу? Поверь мне, родина, был таким я, — Горела во мне орлиная страсть! Уж я и крылья сложил, готовый Камнем в бездну смерти упасть. Что делать? Отказался от слова, От последнего слова, друг-пистолет. Враг мне сковал полумертвые руки, Пыль занесла мой кровавый след… …Вновь заря над колючим забором. Я жив, и поэзия не умерла: Пламенем ненависти исходит Раненое сердце орла. Вновь заря над колючим забором, Будто подняли знамя друзья! Кровавой ненавистью рдеет Душа полоненная моя! Только одна у меня надежда: Будет август. Во мгле ночной Гнев мой к врагу и любовь к отчизне Выйдут из плена вместе со мной. Есть на друзей у меня надежда, — Сердце стремится к одному: В ваших рядах идти на битву Дайте, товарищи, место ему! Июль 1942 107. ВОЛЯ
Сам я покоя себе не даю, Горе терзает сердце мое. Вечером лягу, утром встаю — Всё мне чего-то недостает. Кажется, цел я, не инвалид, Руки и ноги не отнялись. Можно сказать, ничего не болит, А нет свободы — и жизнь не в жизнь. Если нельзя рукой шевельнуть, Если нельзя ногой шагнуть, Если пропала воля моя — Хуже безруких, безногих я! Похоронивший отца и мать, Был ли на родине я сиротой? Тут потерял я больше, чем мать, — Тут потерял я край родной. Где ж моя воля? Родные места? Разве не пленник я? Не сирота? Были бы живы отец и мать, Мне всё равно бы их не видать. Я — одинокий. Я — сирота. Здешним бездомным псам под стать… Воля моя! Золотая моя! Перелетная птица моя! Куда улетела? В какие края? А мне осталась темница моя. В дни моей прежней свободы, друзья, Волю ценил ли как следует я? Тут, в каземате, при звоне замка, Понял я, как свобода сладка! Если обрадует душу судьба, Если я сброшу оковы раба, Воля моя, одной лишь тебе Силы отдам я в священной борьбе. Июль 1942 108. ПЛАТОК
Платочек в руку на прощанье Вложила мне моя любовь, И вот его к открытой ране Прижал я, чтоб не била кровь. Отяжелел платок дареный, От крови стал горяч и ал. Платок, любовью озаренный, Ослабил боль и кровь унял. Я шел на смерть за счастье наше И не боялся ничего. Пусть кровью мой платок окрашен, Но я не запятнал его. Июль 1942 109. ПТАШКА
Колючей проволоки частоколом Окружены бараки и пески. Вот здесь и копошимся мы в неволе, Как будто мы навозные жуки. Восходит солнце за оградой где-то, Поля в лучах купаются давно, Но почему-то кажется, что светом Нас солнце не коснулось всё равно. Недальний лес, луга… И то и дело Отбивка кос поблизости слышна. Оттуда прилетев, вчера нам пела С ограды нашей пташечка одна. Коль и позвать, неведомая птаха, Ты не влетишь по доброй воле к нам. И не влетай! Как здесь в крови и прахе Сгораем мы, ты видишь по утрам. Но пой нам, пой, хотя б через ограду, Вот через эту, проклятую, — пой! Ведь даже в том для нас уже отрада, Что души напоишь нам песней той. Ты, может, в край мой полетишь прекрасный: В свободных крыльях столько быстроты! Но лишь скажи мне: не в последний раз ли Ко мне, певунья, прилетаешь ты? Коль это так, то слушай, непоседа, Последнюю мечту моей души: Лети в отчизну! Пленного поэта Любви и гнева песнею спеши! По песне-зорьке и по крыльям-стрелам Тебя легко узнает мой народ И скажет: «Это, погибая, пел он, Из битвы песнь последнюю нам шлет». И скажет: «Хоть колючие оковы Смогли поэта по рукам связать, Но нет еще таких оков суровых, Чтоб думы сердца жгучего сковать!» Лети же, пташка, песней полнокровной, В которой сила прежняя звучит. Пусть плоть моя останется тут, — что в ней? — Но сердце пусть на родину летит! Август 1942 110. НЕОТВЯЗНЫЕ МЫСЛИ
Шальною смертью, видно, я умру: Меня прикончат стужа, голод, вши. Как нищая старуха, я умру, Замерзнув на нетопленной печи. Мечтал я по-солдатски умереть В разгуле ураганного огня. Но нет! Как лампа, синим огоньком Мерцаю, тлею… Миг — и нет меня. Осуществления моих надежд, Победы нашей не дождался я. Напрасно я писал: «Умру, смеясь». Нет! Умирать не хочется, друзья! Уж так ли много дел я совершил? Уж так ли много я на свете жил? Ох, если б дальше жизнь моя пошла, Прошла б она полезней, чем была. Я прежде и не думал, не гадал, Что сердце может рваться на куски, Такого гнева я в себе не знал, Не знал такой любви, такой тоски. Я лишь теперь почувствовал вполне, Что может сердце так пылать во мне, — Не мог его я родине отдать, Ах, как обидно это сознавать! Не страшно знать, что смерть к тебе идет, Коль умираешь ты за свой народ. Но смерть от голода… Нет, нет, друзья, Позорной смерти не желаю я. Я жить хочу, чтоб родине отдать Последний сердца движущий толчок, Чтоб я и умирая мог сказать, Что умираю за отчизну-мать. Сентябрь 1942 111. ПОЭТ
Всю ночь не спал поэт, писал стихи, Слезу роняя за слезою. Ревела буря за окном, и дом Дрожал, охваченный грозою. С налету ветер двери распахнул, Бумажные листы швыряя, Назад отпрянув, яростно завыл, Тоскою сердце надрывая. Идут горами волны по реке, И молниями дуб расколот. Смолкает гром. В томительной тиши К селенью подползает холод. А в комнате поэта до утра Клубились грозовые тучи, И падали на белые листы Живые молнии созвучий. В рассветный час поэт умолк и встал. Собрал и сжег свои творенья И дом покинул. Ветер стих. Заря Алела нежно в отдаленьи. О чем всю ночь слагал стихи поэт? Что в этом сердце бушевало? Какие чувства высказав, он шел, Обласканный зарею алой? Пускай о нем расскажет бури шум, Ваш сон вечерний прерывая, Рожденный бурей чистый луч зари Да в небе тучка огневая… Сентябрь 1942 112. ЗВОНОК
Однажды на крыльце особняка Стоял мальчишка возле самой двери, А дотянуться пальцем до звонка Никак не мог — и явно был растерян. Я подошел и говорю ему: «Что, мальчик, плохо? Не хватает роста?.. Ну, так и быть, я за тебя нажму. Один звонок иль два? Мне это просто», — «Нет, пять!» — Пять раз нажал я кнопку. А мальчик мне: «Ну, дяденька, айда! Бежим! Хоть ты большой смельчак, а трепку Такую нам хозяин даст, — беда!» Декабрь 1942 113. ВОЛКИ
Люди кровь проливают в боях: Сколько тысяч за сутки умрет! Чуя запах добычи, вблизи Рыщут волки всю ночь напролет. Разгораются волчьи глаза: Сколько мяса людей и коней! Вот одной перестрелки цена! Вот ночной урожай батарей! Волчьей стаи вожак матерой, Предвкушением пира хмелен, Так и замер: его пригвоздил Чуть не рядом раздавшийся стон. То, к березе припав головой, Бредил раненый, болью томим, И береза качалась над ним, Словно мать убивалась над ним. Всё, жалеючи, плачет вокруг, И со всех стебельков и листков Оседает в траве не роса, А невинные слезы цветов. Старый волк постоял над бойцом, Осмотрел и обнюхал его, Для чего-то в глаза заглянул, Но не сделал ему ничего… На рассвете и люди пришли; Видят: раненый дышит чуть-чуть, А надежда-то всё-таки есть Эту искорку жизни раздуть. Люди в тело загнали сперва Раскаленные шомпола, А потом на березе, в петле, Эта слабая жизнь умерла… * * * Люди кровь проливают в боях: Сколько тысяч за сутки умрет! Чуя запах добычи вблизи, Рыщут волки всю ночь напролет. Что там волки! Ужасней и злей — Стаи хищных двуногих зверей. Март 1943 114. ВАРВАРСТВО
Они с детьми погнали матерей И яму рыть заставили, а сами Они стояли, кучка дикарей, И хриплыми смеялись голосами. У края бездны выстроили в ряд Бессильных женщин, худеньких ребят. Пришел хмельной майор и медными глазами Окинул обреченных… Мутный дождь Гудел в листве соседних рощ И на полях, одетых мглою, И тучи опустились над землею, Друг друга с бешенством гоня… Нет, этого я не забуду дня, Я не забуду никогда, вовеки! Я видел: плакали, как дети, реки, И в ярости рыдала мать-земля. Своими видел я глазами, Как солнце скорбное, омытое слезами, Сквозь тучу вышло на поля, В последний раз детей поцеловало, В последний раз… Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас Он обезумел. Гневно бушевала Его листва. Сгущалась мгла вокруг. Я слышал: мощный дуб свалился вдруг, Он падал, издавая вздох тяжелый. Детей внезапно охватил испуг, — Прижались к матерям, цепляясь за подолы. И выстрела раздался резкий звук, Прервав проклятье, Что вырвалось у женщины одной. Ребенок, мальчуган больной, Головку спрятал в складках платья Еще не старой женщины. Она Смотрела, ужаса полна. Как не лишиться ей рассудка! Всё понял, понял всё малютка. «Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать!» — Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи. Дитя, что ей всего дороже, Нагнувшись, подняла двумя руками мать, Прижала к сердцу, против дула прямо… «Я, мама, жить хочу. Не надо, мама! Пусти меня, пусти! Чего ты ждешь?» И хочет вырваться из рук ребенок, И страшен плач, и голос тонок, И в сердце он вонзается, как нож. «Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнешь ты вольно. Закрой глаза, но голову не прячь, Чтобы тебя живым не закопал палач. Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно». И он закрыл глаза. И заалела кровь, По шее красной лентой извиваясь. Две жизни наземь падают, сливаясь, Две жизни и одна любовь! Гром грянул. Ветер свистнул в тучах, Заплакала земля в тоске глухой. О, сколько слез, горячих и горючих! Земля моя, скажи мне, что с тобой? Ты часто горе видела людское, Ты миллионы лет цвела для нас, Но испытала ль ты хотя бы раз Такой позор и варварство такое? Страна моя, враги тебе грозят, Но выше подними великой правды знамя, Омой его земли кровавыми слезами, И пусть его лучи пронзят. Пусть уничтожат беспощадно Тех варваров, тех дикарей, Что кровь детей глотают жадно, Кровь наших матерей… Октябрь 1943 115. НЕ ВЕРЬ!
Коль обо мне тебе весть принесут, Скажут: «Устал он, отстал, упал он»,— Не верь, дорогая! Слово такое Не скажут друзья, если верят в меня. Кровью со знамени клятва зовет: Силу дает мне, движет вперед. Так вправе ли я устать и отстать? Так вправе ли я упасть и не встать? Коль обо мне тебе весть принесут, Скажут: «Изменник он! Родину предал»,— Не верь, дорогая! Слово такое Не скажут друзья, если любят меня. Я взял автомат и пошел воевать, В бой за тебя и за родину-мать. Тебе изменить? И отчизне моей? Да что же останется в жизни моей? Коль обо мне тебе весть принесут, Скажут: «Погиб он. Муса уже мертвый», — Не верь, дорогая! Слово такое Не скажут друзья, если любят тебя. Холодное тело засыплет земля,— Песнь огневую засыпать нельзя! Умри, побеждая, и кто мертвецом Тебя назовет, если был ты борцом?! 20 ноября 1943 116. СЛУЧАЕТСЯ ПОРОЙ
Душа порой бывает очень твердой. Пусть ветер смерти яростный жесток, Цветок души не шевельнется, гордый, Не дрогнет даже слабый лепесток. Нет скорби на твоем лице ни тени, Нет в строгих мыслях суеты мирской. Писать, писать — одно тогда стремленье Владеет ослабевшею рукой. Беситесь, убивайте — страха нету. Пусть ты в неволе, но вольна душа. Лишь клок бумаги чистой бы поэту, Огрызок бы ему карандаша. Ноябрь 1943 117. ПАЛАЧУ
Не преклоню колен, палач, перед тобою, Хотя я узник твой, я раб в тюрьме твоей. Придет мой час — умру. Но знай: умру я стоя, Хотя ты голову отрубишь мне, злодей. Увы, не тысячу, а только сто в сраженье Я уничтожить смог подобных палачей. За это, возвратясь, я попрошу прощенья, Колена преклонив, у родины моей. Ноябрь 1943 118. ДУБ
При дороге одиноко Дуб растет тысячелетний, На траве зеленой стоя, До земли склоняя ветви. Легкий ветер на рассвете Между листьев пробегает, Будто время молодое Старику напоминает. И поет он о минувшем, Про безвестного кого-то, Кто вскопал впервые землю, Проливая капли пота. Кто зажег в нем искру жизни? Кто такой? Откуда родом? Государем был великим, Полеводом, садоводом? Кем он был — не в этом дело: Пот его в земле — от века, Труд его — в стволе могучем: Дуб живет за человека! Сколько здесь прошло народу — Проходившим счета нету! Каждый слышал песню дуба, Каждый знает песню эту. Путник прячется в ненастье Под навес зеленолистый; В зной работников усталых Дуб зовет во мрак тенистый; И недаром лунной ночью Он влечет к себе влюбленных, Под шатром соединяя Тайной страстью опаленных; Заблудившимся в буране Путь укажет самый краткий; Тех, кто жнет, горячим летом Напоит прохладой сладкой… Преклонюсь перед тобою, Счастлив ты, земляк далекий. Памятник тебе достойный Этот старый дуб, высокий. Стоит жить, чтоб в землю врезать След поглубже, позаметней, Чтоб твое осталось дело, Словно дуб тысячелетний. 10 декабря 1943 119. ПРОСТУЖЕННАЯ ЛЮБОВЬ
Влюбился я. Давно случилось это — В былые годы юности моей. Любви цветок, как говорят поэты, Раскрылся даже в стужу зимних дней. И вдруг судьба послала наказанье, Я насморк на морозе получил. Но к девушке любимой на свиданье К назначенному часу поспешил. Сидим вдвоем. Ищу платок в кармане И, как назло, не нахожу его. Кружится голова в сплошном тумане, Течет ручей из носа моего… Я духом пал. Как поступить, не знаю. Язык не произносит нежных слов. С трудом шепчу: «Люблю тебя, родная», А сам чихаю и чихаю вновь. Сидел бы я спокойно, не чихая, Как рыба был бы нем. Но вот беда: Когда влюбленно, глубоко вздыхаю, Мой нос свистит протяжно, как дуда. Какой позор! Не в силах передать я Всё то, что было в памятной ночи. Дивчину заключив в объятья, Я говорил: «Апчхи… тебя… апчхи!» В смешные рассуждения пускался, С ее руками я свои сомкнул. Неосторожно вдруг расхохотался И на нее, на милую, чихнул. От гнева вспыхнуло лицо любимой. Она платком закрылась. Понял я, Что лучшие деньки невозвратимы, Что лопнет, как пузырь, любовь моя. Не плача, не смеясь, она сказала И всколыхнула боль в моей груди: «Молокосос! Ты нос утри сначала! Ко мне на километр не подходи!» Она ушла, сверкнув прощальным взглядом, Ушла, не думая простить. В аптеку я направился за ядом, Считая, что не стоит больше жить. Бежал не чуя ног, чтобы навеки Забыться в безмятежном сне, И труд мой даром не пропал — в аптеке От насморка лекарство дали мне. С тех пор не грезил я о кареглазой, Мы не встречались после. Всё прошло. Избавиться от двух болезней сразу Аптечное лекарство помогло. Я коротаю старость на чужбине. Года промчались, жар остыл в крови. Эх, дайте ту, простуженную! Ныне Тоскую даже по такой любви. 1943 120. ПОСЛЕДНИЙ СТИХ
Сияет прелесть мира, Ликует вдалеке, — В тюрьме темно и сыро, И двери на замке. Птенец летит, теряясь В веселых облаках,— Я на полу валяюсь В тяжелых кандалах. Цветок растет на воле, Обрызганный росой,— А я увял от боли, Задушенный тюрьмой. Я в жизнь влюблен, я знаю Кипенье чувств живых, — И вот я умираю, Мой стих — последний стих. 1943 121. СОН В ТЮРЬМЕ
Дочурка мне привиделась во сне. Пришла, пригладила мне чуб ручонкой. «Ой, долго ты ходил!» — сказала мне, И прямо в душу глянул взор ребенка. От радости кружилась голова, Я крошку обнимал, и сердце пело. И думал я: так вот ты какова, Любовь, тоска, достигшая предела! Потом мы с ней цветочные моря Переплывали, по лугам блуждая; Светло и вольно разлилась заря, И сладость жизни вновь познал тогда я. Проснулся я… Как прежде, я в тюрьме, И камера угрюмая всё та же, И те же кандалы, и в полутьме Всё то же горе ждет, стоит на страже. Зачем я жизнью сны свои зову? Зачем так мир уродует темница, Что боль и горе мучат наяву, А радость только снится? 1943 122. ЛЮБИМОЙ
Быть может, годы будут без письма, Без вести обо мне. Мои следы затянутся землей, Мои дороги зарастут травой. Быть может, в сны твои, печальный, я приду, В одежде черной вдруг войду. И смоет времени бесстрастный вал Прощальный миг, когда тебя я целовал. Так бремя ожиданья велико, Так изнурит тебя оно, Так убедит тебя, что «нет его», Как будто это было суждено. Уйдет твоя любовь, а у меня, Быть может, нету ничего сильней. Придется мне в один нежданный день Уйти совсем из памяти твоей. И лишь тогда, вот в этот самый миг, Когда придется от тебя уйти, Быть может, смерть тогда и победит, Лишит меня обратного пути. Я был силен, покуда ты ждала, Смерть не брала меня в бою: Твоей любви волшебный талисман Хранил в походах голову мою. И падал я. Но клятвы: «Поборю!» Ничем не запятнал я на войне. Ведь если б я пришел не победив, «Спасибо» ты бы не сказала мне. Солдатский путь извилист и далек, Но ты надейся и люби меня, И я приду: твоя любовь — залог Спасенья от воды и от огня. 1943 123. ДРУГУ
А. А.
Друг, не горюй, что рано мы уходим. Кто жизнь свою, скажи, купил навек? Ведь годы ограничены той жизнью, Которую избрал сам человек. Не время меж рождением и смертью Одно определяет жизни срок,— Быть может, наша кровь, что здесь прольется, Прекрасного бессмертия исток. Дал клятву я: жизнь посвятить народу, Стране своей — отчизне всех отчизн. Для этого, хотя бы жил столетья, Ты разве бы свою не отдал жизнь? Как долгой ночью — солнечного света, Так жду в застенке с родины вестей! Какое счастье — даже на чужбине — Дыханье слышать родины своей! Чем, шкуру сохранив, забыть о чести, О, пусть я лучше стану мертвецом! Какая это жизнь, когда Отчизна, Как Каину, плюет тебе в лицо! Такого счастья мне совсем не надо. Уж лучше гибель — нет обиды тут! Не стану чужаком в краю родимом, Где даже мне воды не подадут. Мой друг, жизнь наша — это только искра Всей жизни родины — страны побед. Пусть мы погаснем — от бесстрашной смерти В отчизне нашей ярче вспыхнет свет. И этой смертью подтвердим мы верность, О смелости узнает вся страна. Не этими ли чувствами большими, О друг мой, наша молодость сильна?! И если молодости ствол подрубят, В народе корни не исчезнут ввек. И скажут юные: вот так отважно Смерть должен встретить каждый человек! 1943 124. ЛЮБОВЬ
Любовь так долго юношу томила, Что как-то раз, дыханье затая, «Люблю», — шепнул он робко. Но от милой Капризницы не услыхал: «И я!» Была ли то уловка страсти скрытой, Иль вправду был он безразличен ей,— Не всё ль равно? Любовь в душе джигита Всё ярче разгоралась, всё сильней. Пришла война и увела нежданно Джигита в пламя и водоворот. Любовь жила и заживляла раны, И за руку вела его вперед. Сражался на переднем крае воин За дом родной, за девушку свою. Ведь имени джигита недостоин Тот, кто не дышит мужеством в бою. Любовь была и силой и опорой,— Со страстной верой в битву шел боец. Когда зажглась заря победы скорой, Свалил джигита вражеский свинец. Последнее дыханье в нем боролось С угаром смерти. Бредил он, хрипя. «Люблю…» — сказал он и услышал голос Своей возлюбленной: «И я!» 1943 125. ПЕСНИ МОИ
В душе взрастил я песенные всходы. Цветите ж, песни, на полях страны. Я вас взрастил в честь мира и свободы, Права на жизнь за это вам даны. Вам, песни, я вверяю вдохновенье. Вы — жизнь моя, где пятен темных нет. Умрете вы — я отойду в забвенье. Живете — буду жить и я, поэт. Когда мне долг и сердце приказали, Как факел, я воспламенил свой стих. Друзей я песней утешал в печали И песней же разил врагов своих. Пусть не прельщают низкие соблазны, Я их отверг и сердцем чище стал! Живу затем, чтоб стих, прямой и ясный, Лучами правды ярко засверкал. Пришли последние минуты жизни — Со славой завершить бы мне борьбу. Я отдаю народу и отчизне Порывы, вдохновение, судьбу. Я пел в бою. Не думал никогда я, Что пленником умру в чужом краю. На плахе песнь последнюю слагаю. Вот заблестел топор, но я пою. Меня на битву песня призывала, Она учила смело умирать. Призывной песней жизнь моя звучала, И будет, будет смерть моя звучать. 1943
