И горных кряжей вертикали, И красок полная река, И шум дубравы привлекали Меня еще издалека. Природа мне открылась сразу, В сияньи солнца, в цепи гор. Как будто бы знаком Кавказу Мой жадный к миру кругозор. И возле этакой громады Не оставляла мысль одна: Как тяжко поработать надо, Чтоб сделать лучше, чем она. 1940 Тбилиси 63. ГОСТЕПРИИМСТВО
Когда по тропинкам узким Я подъезжал к Батуми, Видел: обычай русский Здесь не остался втуне. В золоте зорь красы полны, Точно хлеба поджаренные, Солью снегов посыпаны Горы твои, Аджария. Природа гостеприимно Сразу меня приметила, Ветра веселым гимном, Хлебом и солью встретила. И поднесла глубокую Чашу, полную морем, Будто дорогой далекою Был я вконец изморен. Природа нас дарит щедро, Всё из земли повытряся: От красноярского кедра До черноморского цитруса. 1940 Батум 64. «По тебе давно тоскую…»
По тебе давно тоскую, О судьбе твоей пекусь, Потерять; тебя рискую, Полюбить тебя учусь. Дочь владимирской слободки, Внучка выплаканных лет, Громкий первенец молодки, Вся в мамашу — спору нет. Никому я так не верю, Как тебе. В любой глуши Быстрым взором я измерю Глубину твоей души. Никого я так не знаю, Как тебя. И в грозный час Вражья пуля нарезная Разлучить не сможет нас. Скован я с тобой на годы Детством, верностью, судьбой. В год военной непогоды Повстречались мы с тобой. 1940 Владимир 65. «Мы победим. Мои — слова…»
Мы победим. Мои — слова, Моя над миром синева, Мои — деревья и кусты, Мои — сомненья и мечты. Пусть на дыбы встает земля, Вопит, и злобствует, и гонит Меня к своим ногам не склонит, Как в бурю мачты корабля. Я буду жить, как я хочу: Свободной птицею взлечу, Глазам открою высоту, В ногах травою прорасту, В пустынях разольюсь водой, В морях затрепещу звездой, В горах дорогой пробегу. Я — человек, я — всё могу! 1941 АЛЕКСАНДР ГАВРИЛЮК
Александр Акимович Гаврилюк родился в 1911 году в селе Заболотье, Бельского уезда, Седлецкой губернии, в Западной Украине. Когда отца в 1914 году мобилизовали в царскую армию, семья Гаврилюков эвакуировалась в Петроград, затем жила в Воронежской и Харьковской губерниях. После Октябрьской революции семья возвращается в родное село, где отец Гаврилюка возглавлял революционный комитет. Однако вскоре эти земли были оккупированы белополяками.
А. Гаврилюк в 20-е годы стал активным общественно-политическим деятелем в среде революционной молодежи, вступил в Коммунистическую партию В 1929 году А. Гаврилюк был арестован и находился 5 месяцев в тюрьме. В 1937 году его бросили в концентрационный лагерь Береза Картузская. Вторично он попал в этот лагерь в 1939 году, его освободила Красная Армия.
Писать А. Гаврилюк начал в детстве. В 1929 году его стихотворение «Воспоминания политзаключенного» было переслано в Советский Союз и опубликовано. В том же году в западноукраинском революционном журнале «Окна» появился первый рассказ Гаврилюка «Прощайте». В 30-е годы А. Гаврилюк много писал, хотя подвергался постоянным преследованиям. После воссоединения Западной Украины с Советским Союзом вышел в свет его первый сборник «Стихи» (1941).
22 июня 1941 года А. Гаврилюк вместе со своим товарищем и другом по революционной и литературной работе С. Тудором погибли от фашистской бомбы.
Произведения А. Гаврилюка неоднократно выходили отдельными сборниками в переводах на русский язык, переведены на ряд других языков.
66. ПЛАКАТЫ
Рвутся слова, сплетаясь, ткутся песни-плакаты, — Брошу я их сквозь решетку под кровлю крестьянской хаты, А там их друзья подхватят, — сильней голосов раскаты, И станет плакатом песня: Кто снимет эти плакаты? И песню признают люди, как будто сложили сами, Как будто ее взрастили они под своими сердцами. Не важно — кто песню создал, важнее — кто дал ей силу: Товарищ — в могиле, а песня, как знамя, легла на могилу. А смерть у самой кровати стоит и торопит глухо; Ты видишь, я песню кончаю. Постой, подожди, старуха. Ох, тяжко!.. В глазах темнеет… Костлявые руки сжаты. Взлетели над селами песни! Горят в вышине, как плакаты… 1933 67. ПЕСНЯ
Голова ты моя нелегальная, Конфискует тебя прокурор. Твоя память совсем нелойяльная — Потому над тобой и надзор. Всё в тебе, голова, наизнанку — Ты полна нецензурных идей. Вспоминаешь о том нелегально, Как легально терзают людей. Кто ж о том тебе помнить позволил, Как нас бросили в карцер в мороз, Заковали нас, пятки кололи, Скипидар лили силою в нос. Как нас вешали вниз головами И под ногти вгоняли иглу. Отбивали печенку ногами, Молотя на цементном полу. Как купить нашу совесть; хотели, Чтоб мы стали друзей предавать, Чтоб шпионскою службой сумели Свой мещанский покой охранять. И поныне мы харкаем кровью, Жжет нас боль незаживших рубцов, Как на память о подвиге смотрим Мы с любовью на след от оков. 1934–1935 68. БЕРЕЗА
Не старый инвалид со ржавым самопалом, А точный пулемет глядит из-за стены; И проволокой мы кругом оплетены, И полицейский взор грозит нам острым жалом. Ты — дух Бастилии, виденье феодала, Возникшее из тьмы ненастною порой. Бастилии — лишь там, где пошатнулся строй, Где больше нет путей, где гибели начало. Ты, новая Бастилия, не в силе Укрыться от суда среди глухих болот. Подступит и сюда разгневанный народ, И славен будет час, когда тебя разбили. Отсюда, где сдались лишь слабые душой (Пусть маска с них спадет и лица их откроет), Мы вступим в новый день и для грядущих строек Сумеем послужить опорою стальной. 1937 69. ПЕСНЯ ИЗ БЕРЕЗЫ
Как натянутый лук, до предела Мысль моя напрягается снова. Я хочу, чтоб к друзьям долетело Это, может, последнее слово. Простирается поле позора За оградой глухой и высокой. И штыки стерегут вкруг забора Тайну двух краснокаменных блоков. И не видно, как мы на рассвете Тащим груз, обливаемся потом, Как сознанье теряем под плетью На тяжелых шоссейных тропах, Как, повергнуты диким приказом, По болоту, к вечерней поверке, Мы ползем на локтях… Но ни разу Не был дух наш в трясину повергнут. Наша верность навеки нетленна. Палачи! Нас ничто не сломило. Вам трусливое слово измены Пыткой вырвать у нас не под силу. Выше дух незапятнанный, светлый, Чтобы мужество не иссякало! Пусть звенит моя песня победно, Словно сталь боевого закала. …Враг труды мои ценит, однако… Он сполна мне готовит расплату. Вижу тени Ванцетти и Сакко И себя — их третьего брата… Я достойно погибнуть сумею — Так, как нас эти двое учили. Выше, песня! Звени всё сильнее, До конца не складывай крылья! * * * Воют ветры надсадно и хрипло В мире, скованном стужей морозной… Сердце стиснуто, нежность погибла. Может, песню будить уже поздно? Но пробился ручей говорливый, Жадно дышит воскресшее поле, И болотам понурым на диво К нам весна заглянула в неволю, Птичьим щебетом, радостным гулом Раня сердце, будя, беспокоя… И опять для борьбы всколыхнулось Неуемное сердце людское, То, что, полное веры и страсти, Вечно бьется с неистовой силой. Я покорно раскрыл его настежь, Чтобы сердце заговорило. * * * В каземате над нарами скупо Лампа светит, мерцая устало. То не братьев замученных трупы, Что под смертным лежат покрывалом, То не воинов павших кладбище, Хоть печальней надгробий солдатских В головах именные таблички… То обычный наш сон березняцкий. * * * Пусть мой голос услышат люди. Напоследок себе я позволю Встрепенуться, вздохнуть всей грудью, Упиваясь тоской и болью. Я, кто всех своих чувств кипенье Переплавил в броню стальную, Камень сердца в нежной купели, В ароматах лип растворю я. Все цветы призываю, все звуки. Всем, чем юность моя пламенела, Насладиться хочу… Будут муки, Будут раны — приму их смело… * * * Вы, покрытые тьмою селенья, Вы, друзья неподкупные наши, Я над бездной измен и сомнений Проношу свою верность, как чашу. Знаю голос суровый, жестокий, Знаю радость бойца-гражданина… Но хочу я в ночи одинокой Быть бойцом, и любимым, и сыном. Из Березы, глубокой, беззвездной, Всей душой к тебе, мама, стремлюсь я. Слышишь, путник торопится поздний? Это я, это сын твой, матуся… Где, седая, ты слепнешь от плача? Где немеешь от горя и боли? Видишь, полную легкой удачи Сын твой выбрал и высватал долю. Выбрал долю — не сыщешь светлее, Выбрал долю — дворцы да именья. Как на старости мать он лелеет, Всем на зависть и на удивленье. …Кто же клад твой ценнейший, родная, Кто дитя твое бросил в пучину? Кто ножом твое сердце кромсает С той поры, как лишилась ты сына? Иль бродягой сама воспитала Ты его, чтоб из дому ушел он И не раз о житейские скалы Расшибался в дороге тяжелой? …Так прощай же, прощай же, родная, И рожден я тобою, и отдан… Материнская доля такая: Не для матери сын — для народа. Знай, что в сердце ушедшего сына Больше ласки, любви, состраданья, Чем у труса, что, дом не покинув, Мать позорит и землю поганит. * * * И другая уже наплывает Нежность, душу собою наполнив, Как волна, набежавшая в полночь, Как широкие воды Дуная. Я к тебе обращаюсь, наследник, С этой, может прощальною, речью, Мой сынок, мой дружок пятилетний. Видно, больше тебя я не встречу… Вот от сердца завет мой последний. Чтобы горечь сиротской судьбины Не согнула тебя, я, отец твой, Как родитель богатый, что сыну Оставляет поместья в наследство, Так тебе в завещании кратком, Чтобы ты мою ласку почуял, Чтоб ни в чем ты не знал недостатка, Клад бесценный оставить хочу я. С ним и в жизни не будешь ты сирым, С ним и смерть не страшна никакая: То любовь безграничная к миру,— Ум и сердце она заполняет. Страшен мир для трусливых, бескрылых — Что живут лишь собою — калеки. Потому и страшит их могила, Что предаст их забвенью навеки. Мы ж с усмешкою смерть принимаем, Мы встречаем ее без боязни. Мы — дорога в бессмертье прямая, Та, что выше решеток и казней. * * * Как на ниве растут плодородной — Окруженный моими друзьями, Ты растешь средь борцов благородных, Что высоко несут наше знамя. Пусть ты мал — повидал ты немало, Был свидетелем жатвы кровавой Там, где наше восстание пало, Где убийцы чинили расправу. Стань же гневным и гордым трибуном, Смело миру всему расскажи ты О повстанцах полесской коммуны, Что в болотах тайком перебиты. Тени виселиц детство затмили… Без отца тебе, малому, худо. Поклянись же, дитя, перед миром: «Я на этом расту! Не забуду!» Чистым сердцем ты рано почуешь Правду дела, что начато нами. Если в схватке жестокой паду я, Твой черед понести наше знамя. Вижу, как, подхватив его смело, Побеждая любые невзгоды, Продолжатель бессмертного дела, Ты дойдешь, ты познаешь свободу. Нету подвига выше, я знаю, — Жизнь отдать за грядущее это. Выше, песня! Разлейся без края! Верю, сыном ты будешь допета. * * * Над уснувшей землей, словно песня, Луч зари возникает, алея. Позволяю: пусть в сердце воскреснет Та любовь, что разлуки сильнее. Это вновь над рассветною тишью Я лечу к тебе, счастьем объятый. Припадаю к ногам твоим — слышишь? Весь я полон тобою… моя ты! Да, моя! Океана бездонней Встречи миг с ненаглядной, прекрасной. Знай, тоска по любимым ладоням И по ласке твоей не погаснет. Пусть ограду колючую эту Я сломать и прорвать не сумею, Но навеки, навеки во мне ты, Сквозь пространства навеки в тебе я… Там, где, стиснувши зубы покрепче, Люди силятся в горе сдержаться, Там стихи о любимой не шепчут, Там любимую вспомнить боятся, Чтоб тоска, появившись нежданно, Малодушия не пробудила, Чтоб от мысли о ласке желанной Не угасла в нас воля и сила. Но скажи, наша ясность и верность, Сила нашей любви такова ли? Нет, не даст запятнать себя скверной Тот, в чьем сердце цветы не увяли. Знаю, с гневом в глазах твоих чистых Ты осудишь меня, не жалея, Если вдруг от любви я раскисну, Если честь; уронить я посмею. Низок тот, кто изменой трусливой Поруганью предаст и позору То, что грудь наполняет порывом И сердца устремляет в просторы. Нет, любовь нас с дороги не сводит, Тяжким грузом не виснет на крыльях. Песнь любви, словно песнь о свободе, Прозвучи в этом царстве насилья! * * * Вот фрагмент березняцкой ограды: меж столбами колючка густая, Прочно скручена, спутана цепко, злыми, ржавыми свита узлами, В острых зубьях; натянута туго, путь в грядущее нам преграждая, Сплошь бурьяном глухим зарастая, — всюду, всюду она перед нами. На шипах этих птица повисла, что легко и свободно летела, И расшиблась об это железо, и застыла в смертельном бессильи. На дожде полиняло, обмякло мертвой ласточки легкое тело, Будто крик онемевший, в колючках безнадежно запутались крылья. Быстрой молнией птица сверкала в синеве, с облаками бок о бок. Жизнерадостным гордым полетом песню сердца она выражала. В лопухах, не заметив измены, позабыв о палаческой злобе, Вмиг разбила она свое сердце, разодрала колючкою ржавой. Что ей смысл этой мрачной ограды? Птицам трудно поверить, наверно, Что судьба человека прекрасна, словно доля порхающей птицы, Что, хоть кровь наших ног орошает путь тернистый и трудный безмерно, Всё ж мы видим, куда он ведет нас, и вперед не устанем стремиться. А ограду — скажу я пернатым — в гиблых топях несчастного края Воздвигает презренное племя, мертвечиной пропахшая стая, И, бессильной сжираема злобой, за колючки она загоняет Тех, что в первых шеренгах похода шли, сердцами наш путь озаряя. Пусть дорога всё круче и круче, пусть идти нам, измученным, тяжко, Никогда не свернем, не отступим, обнимая грядущее взглядом, Хоть не раз мы, должно быть, как эта без оглядки летевшая пташка, Раздерем свою грудь о железо… Вот фрагмент березняцкой ограды. * * * Там, где тащим мы с камнем фургоны, Понукаемы вражеской злобой, Есть еще один дом, отделенный От соседних оградой особой. Полицейский стоит с карабином, Стережет гробовое затишье… Тот, кто в карцере этом не сгинул, Мир загробный спиритам опишет. Тело стынет, избитое люто, На холодном бетоне… Ты бредишь. И ползет за минутой минута, Приближая к бессмертью, к победе. Может, мысли замерзнут живые. В этих муках забвенье — отрада… В дверь, сменяясь, стучат часовые. «Есть!» — ответить мучителям надо. Еще властвует разум над телом, Еще мозг на посту, неуемный… Но сознание вдруг ослабело, Растворилось в бесчувствии темном. Лишь очнувшись, заметишь, товарищ, Как ты только расшибся о стены В час, когда ты метался в кошмаре, Пропустив караульную смену. Вновь минуты потянутся вяло, И, всего тебя стужей пронзая, Самый старший появится дьявол,— Он придет, как на сбор урожая. И на тело, почти неживое, Молча опытным оком он глянет,— Может, жертва бессильной рукою Свою душу предаст поруганью? «Подпиши, — искушает он снова, — Я верну тебе юность хмельную…» — Подлый мастер паденья людского, Отойди, ничего не скажу я! Искуситель, изменой чреватый, Ты блага обещаешь?.. Не надо! Не за благо из рук палача ты Каждый день получаешь награду. Ты меня соблазняешь напрасно. Нет, тебе не лишить меня чести! — …Снова ночь. И опять; ежечасно Стук сапог в твои двери: ты есть ли? Ночь… Недвижно простертое тело На холодном тюремном бетоне. Но меж ребер, уже онемелых, Сердце кровь еще гонит и гонит: Тук-тук-тук… Как бы ни было худо, Начеку мое сердце недаром. Обещаю: я есть, и я буду до последнего твоего удара! * * * Меж колючек ощеренных, словно Злые жала, у стен, без движенья — Два ряда номерованных, ровных, — Мы стояли, готовы к мученьям. А за нами, за каторжным полем, Где трава порыжела от пыток, Сердце снова стремилось на волю, Порывалось к просторам открытым. Лютый Питель глумился над нами, А над карцера зданием хмурым Тучи шли, собирались упрямо, С юга, с севера двигались бури. Тишина еще всюду стояла, В небе краски заката горели. Тучи, тронуты отсветом алым, Шли, как мы в прошлогоднем апреле! Словно рушились грозные скалы, Повисая над тихой лазурью. И стучало, стучало, стучало Наше сердце, влюбленное в бурю. И таким показался плюгавым Строй жандармов, закон их позорный Перед доблестью этой и славой, Перед схваткой стихий непокорных. И внезапно с небес этих гневных, Обгоняя идущие тучи, Словно радостный клич, прогремел нам Первый гром, молодой и могучий. Пали капли дождя, словно слезы Не печали, а светлого счастья. И вбирало все бури, все грозы Наше сердце, открытое настежь. Так мы слушали грома раскаты, Свежесть ливня вдыхая всей грудью. «Надо выдержать, выстоять надо, Вы сильней, чем стихия, вы — люди! Мир прекрасен в борьбе и дерзанье. Тот, что мира такого частица, Тот пройдет через все испытанья, Тот угроз и смертей не страшится». …И хоть гнал нас охранник проклятый И придумывал новые зверства, Мы летели, как стая крылатых, В мир на крыльях, растущих из сердца. 1937 70. НЕПРЕДВИДЕННЫЙ ЭПИЛОГ
Ты, запев мой, гневный и горячий, До поры скрывавшийся во мгле, Дождались и мы такой удачи, Чтоб идти свободно по земле. Не терял я твердости и воли, Загнанный, как зверь, в одну из нор, Мог писать я только лишь в подполье, Но писал — врагам наперекор. А когда война зловещей тенью К нам пришла и принесла беду, Я украдкой слов своих плетенье Закопал под вербою в саду. Пусть шумят паны, пока не сгинут, Для меня их злоба не нова. И тогда своей жене и сыну Завещал сберечь я те слова. «Вы не лейте слез, — сказал я глухо, — Я прошу вас песню сохранить. Пусть меня убьют они, но духа, Что остался в песне, не убить!» …И опять я с волею простился, И опять я брошен был во мглу, И опять в Березе очутился На холодном каменном полу. Тысячи людей сухих, как жерди, Согнанных тюремщиком в ряды, Шли неотвратимо в лапы смерти Под плетьми, без хлеба и воды. Наконец однажды среди ночи, Сквозь горячку голода и тьмы, Услыхали голоса рабочих За колючей проволокой мы. Это рухнул строй гнилой державы, Это старый мир исчез, как сон. А с востока, вся в сияньи славы, К нам свобода шла через кордон. Полицаи в дебрях укрывались, Их душили ненависть и страх, — Но уже победно развевались Красные знамена на домах. Двадцать лет судьбы моей суровой — Двадцать книг, загубленных в огне. Но уже слова поэмы новой Возникали радостно во мне. Люди улыбались нам сквозь слезы. Мы в толпе, как призраки, брели. И когда настал конец Березы, Я достал тетрадку из земли: С командиром Армии Червонной Песни мной на свет извлечены В день моей надежды воплощенной, В осень, что милей любой весны, Ты бурлил взволнованной толпою, Морем стягов и людских голов, В час, когда я встретился с тобою, Милый мой, освобожденный Львов. Поднимайся, песня, на свободе! Ты жива, ты долго будешь жить, Чтоб прикончить панское отродье И могильным камнем привалить. Я во вражье сердце это слово Будто кол осиновый всадил, Чтоб не смел видением былого Панский дух являться из могил. 1940 МИРЗА ГЕЛОВАНИ
Мирза (Реваз) Гедеонович Геловани родился в 1917 году в местечке Тионети в семье служащего. В 1935 году окончил Тионетский педагогический техникум, работал в школе. В 1936 году семья Геловани переехала в Тбилиси. В 1936–1939 годах М. Геловани работал корректором в издательстве «Сабчота Мцерали», затем в газете «Сабчота Абхазети» в Сухуми. Писать стихи начал в детстве. Первое его стихотворение «Белая земля» поэт Раджен Гветадзе включил в свой роман «Вечера в Лашаури». Во второй половине 30-х годов Геловани систематически печатается в журналах «Мнатоби», «Чвени Таоба» и др.
С 1939 по 1944 год Мирза Геловани служил в рядах Красной Армии. Он участник Великой Отечественной войны с первых же дней. М. Геловани погиб в 1944 году.
71. РАЗГОВОР С ИОРИ
Важа любил крутые волны эти И подарил бессмертные стихи Речным водоворотам, где, как дети, Ныряют корни легкие ольхи. О добрая вода — приют форели, Река — купальня эйлаговых гор, В твои глаза прохожие смотрели, Здесь пастухи купались с давних пор. Ты точишь скалы тонкими ножами И валуны шлифуешь не спеша. Как яро ты вскипаешь под дождями, Стирая тропы и мосты круша! Как грозно твой поток в ущельях мчится, Расталкивая камни по пути, И трепетная лань, придя напиться, К тебе боится близко подойти! * * * Когда луна посеребрит просторы И звезды вспыхнут высоко над ней, На каждый шорох вздрагивают горы, Во тьме пугаясь собственных теней. В воде блестят серебряные руды, Луна плывет с карниза на карниз, А на обрывах каменные груды Лишь ветра ждут, чтоб покатиться вниз. Скажи, река, о чем порою поздней Лепечет ветер, прилетев с полей? Скажи, какие сказки ночью звездной Рассказывают листья тополей? * * * Я был мальчишкой озорным и звонким, И по утрам с бузиновым ружьем, Как взрослый, пояском затянут тонким, Я с другом прибегал сюда. И небеса над нами голубели, И плыли облака издалека, И ты была мне вместо колыбели, Моя Иори, горная река. Но годы… годы резвые промчались — Желтели и ломались тростники, Потом к деревьям листья возвращались, И шел апрель по берегам реки… Иори, здравствуй! Вновь пришел к тебе я, За мною детство ходит по пятам. О щедрости своей не сожалея, Ты даришь воду травам и цветам. Твой голос слышен зрячим и незрячим, Тебе привычно чувство высоты… Хочу и я дождем стихов горячим Омыть сердца, и листья, и цветы. Я по душам беседую с тобою, Дай руку мне и сердце дай навек. И, веришь ли, мне кажется порою, Что ты, Иори, тоже человек. Не зря Важа прославил волны эти — Тебе, горянке, подарил стихи О тех водоворотах, где, как дети, Ныряют корни легкие ольхи. 1936 72. ШАВЛЕГО
Шавлего был одним из бойцов отряда Арсена.
Народное предание Холодный ветер в скалы бьет с разбегу, И скалы стонут у него в плену… Куда ты в эту ночь идешь, Шавлего, Оставив в сакле мать совсем одну? Куда спешишь от теплого ночлега? От очага зачем уходишь прочь? Ведь чоха черная твоя, Шавлего, Светлей, чем эта бешеная ночь. За крайней саклей — сразу царство мрака; Твой путь, Шавлего, и далек и крут. «Ва-ва, — скулит голодная собака,— Луну сегодня ночью украдут». И стынет ночь, потерянная богом, Метелью с неба звезды сметены, И смельчаку в пути его далеком Не видно ни дороги, ни луны. За ворот рвется бесноватый ветер — Согреться хочет на его груди. О, холодно! Как холодно на свете, И только мрак и вихри впереди… Не ходи, бичо Шавлего, не ходи, Может быть, всего до смерти два шага, Лучше мать свою седую пощади, Со старухой посиди у очага. Сердце матери ты зря не беспокой: Злые вьюги на пути тебе грозят, И над узкою неверною тропой Скалы ржавые тяжелые висят. Потеряешься, заблудишься в глуши, И никто тебя не сыщет между гор. Не спеши, бичо Шавлего, не спеши, В эту ночь назад вернуться не позор! Но путника ведет тропинка волчья — Петляет так, хоть дьявола зови, Красивая чоха порвалась в клочья, Кричи, зови, но кто придет на помощь? Плывет, как вечность, время до утра, В лицо швыряет горсти снега полночь — Февраль, февраль, бездомные ветра! И там, где слабых остановит робость, Где солнце зажигает новый день, С короткого разбега через пропасть Метнулась человеческая тень. …Стихает ветер. Вьюга замирает. Вершины гор всё четче и белей. А под скалою парень умирает, И шорох губ всё глуше и слабей: «Ах, ветер, ветер, я ослаб от боли, Мне не прожить сегодняшнего дня, Ты отыщи отряд в мухранском поле, Скажи Арсену, чтоб не ждал меня. Скажи, что не упало слез ни капли В селенье, где родился я и рос, И мать по сыну не рыдает в сакле, И девушка не распустила кос. Скажи, что мне уже не нужен лекарь, Что не сдержал я слова своего, Что умер между скал бичо Шавлего И лишь орлы оплакали его». 1938 73. АОН
Аон! Ты — часть угрюмого бога, защитник горы и долины. Этот колокол пожертвовал тебе я: Иоанне Бекаури. Помоги, Аон!
Надпись на колоколе, который называют «Отцом колоколов» 1 Юнец хевсур вошел вооруженный, Ружьем ударил в колокол… И вот — Старик монах, кощунством пораженный, Помчался к теми поднимать народ. — Что так бежал? — Что в беседах случилось? Спросили поселяне у него. — Ну что же ты молчишь, Скажи на милость? Допрашивали весело его. — Алуды сын, безбожник и мятежник, Ударил в древний колокол ружьем. Где наш закон? Пускай страшится грешник — Он осквернил высокий божий дом!.. Замолк монах И ждал, что скажут люди, Услышав про ужасный этот грех. Но видно, все они погрязли в блуде: Вокруг седого раздавался смех… Тогда старик, безумцев проклиная, Побрел к себе, к своим колоколам. А в горы тишина пришла ночная, Ночная тьма с туманом пополам. 2 Друг к другу Жмутся сосны вековые И в темноту испуганно глядят. На дне ущелья глыбы голубые, По-человечьи скорчившись, сидят. Сбегает вниз крученая тропинка, Во тьму, в туман, в неведомый провал. А там река — извечно, без заминки — До блеска полирует щеки скал. …Века, века! Их прокатилось много, Их облики пропали в вышине… Седой старик ведет беседу с богом В молельне, в тишине, наедине… Блеснет кометы искристая лента, Рассыплется над самой головой. И вдруг луна, испуганная чем-то, Исчезнет с неба, скрывшись за горой. Тогда в тумане мчатся чьи-то кони И никнут стебли вымокшей травы, Тогда в молельне на горе Аони Раздастся крик разбуженной совы. 3 В старинной нише не бывает ветер: Очаг, котел для пива да рога. И колокол висит над всем над этим, Как висельник, чья жизнь недорога. Старик придет, худой, неутомимый, Сухую землю долго мнет в руках… И если кто пройдет случайно мимо, Услышит бормотанье старика: «Кто разрушает то, что так привычно, Что было мне основою всего? Куда, Аон, твое ушло величье? Зачем не видно света твоего? Уж я старик… И мне невыносимо Считать несправедливости твои. Ты был силен, но где былая сила? Любил тебя — но больше нет любви. Не ты, так кто же вызволит из мрака Твоих детей, что босы и наги?.. Да, люди мы, но даже и собака, На небо глядя, воет: помоги!» И, словно перед богом в оправданье, Веревки в руку собирает он; И вот плывет глухое, как рыданье, Тяжелое: «Аон! Аон! Аон!» 4 Швырял и рвал свирепый ветер тучи, А молния несла земле пожар; Она была то белый бич летучий. То занесенный над землей кинжал. Гром по горам рассыпался картечью — И вспыхнул дуб, угрюмый страж веков. И по ущелью с криком человечьим Пронесся ярый звон колоколов. «Зачем не мстишь врагам своим исконным И где души твоей огонь и пыл?» — Старик сорвал священную икону И топором на части изрубил. А после, беспорядочно и гулко, Звон колокольный плыл во тьме ночной, И кто-то пробежал по переулкам — Безумный, с непокрытой головой. Бежал, как будто век его держали И вот теперь порвались узы зла, Как будто по пятам его бежали Озлобленные им колокола. Куда бежал? И что во тьме искал он? Но стихли вдалеке его шаги… И люди поутру на острых скалах Нашли лишь клочья от его чохи… 5 Рождались зори. Отцветали зори. Туман в ущелья приходил ночной. Однажды принесла река Иори Труп старика с седою головой. …В предании рассказывают горцы, Что по ночам, Под тихий шум дождя, Худой старик рыдает и смеется, В молельню обветшалую войдя. И говорят, что он ругает бога, В пустую стену вперив мутный взгляд, И руки у него дрожат немного, И злобно губы тонкие дрожат. Потом смолкают стариковы речи… Но зря старик Ответа с неба ждет. И, вскинув тяжкий колокол на плечи, Монах, качаясь, в кузницу идет… 1939–1940 74. ПЛАЧ КОНЯ
Однажды в штаб направили его, К рассвету возвратиться приказали. Он вывел аргамака своего, Высокого, с печальными глазами; Вскочил в седло и тронул удила, И серый конь помчался как стрела. Сужался путь, опасности тая, А справа от дороги, под обрывом, Ущелье извивалось, как змея, И всадник, наклоняясь к мягкой гриве. Шептал коню: «Шальной, не подведи…» Ночная тьма сгущалась впереди. Глаза обоим застилала мгла; И так стряслось, что конь ли оступился, Иль веткой кедра выбит из седла — В глухую пропасть всадник покатился, И одинокий человечий крик В сердца ночных, угрюмых гор проник. И стихло всё… Дыханье затаив, Деревья вниз испуганно смотрели, Туда, где глубиной чернел обрыв,— Но ничего увидеть не сумели. А конь дорогу вниз искал, упрям, Скользил копытом звонким по камням. Уже его хозяин не стонал — Лежал в крови с погасшими глазами. Конь подошел, над телом постоял, Потрогал руку теплыми губами. Но ничего хозяин не сказал, Не взял поводья, сахару не дал. Он всякий день, как жизнь, берег коня, Кормил его душистою травою И по утрам, уздечкою звеня, Водил его за рощу к водопою. И две слезы, соленые чуть-чуть, Упали вдруг хозяину на грудь. С тех пор легенда ходит по земле О всаднике и верном аргамаке, О юности, промчавшейся в седле, И в горных селах в синеватом мраке Поют поэты, струнами звеня, О дружбе человека и коня. 1940 75. БАЛЛАДА О СТРОИТЕЛЕ ВАРДЗИА
Вот я пришел через века и страны, Я след твой легкий отыскать хочу. Мне твой пустынный замок видеть странно, Я чутким стенам о тебе шепчу. Ни ждать, ни верить сердце не устало Хотя годам минувшим нет числа. Я в древности прорезал эти скалы, Моя кирка Вардзиа создала. Меня тогда совсем иначе звали. Гранил я скалы и узоры вил. А эти камни, мертвые вначале, Своим горячим сердцем оживил. И гордо башни вечные вставали, Кура стучала в их крутую грудь… Я лег у скал, но думы о Тамаре Не дали мне забыться и уснуть. Лежал я на земле, и свод лазурный Снижался надо мною, как орел. Я ждал любви, мечтал о славе бурной, Но ни любви, ни славы не обрел. Так проходили годы, годы, годы… Моя царица, я тебя искал, Не в силах позабыть твой облик гордый, Который вдохновеньем вечным стал. Приятны мне вардзийские пороги, Которыми ступала прежде ты. За семь веков не выцвели в дороге Тугие паруса моей мечты. И память, что навязчива, как старость, Шла вслед за мной до замка твоего — Твой город тих и гол, ему осталась Одна лишь слава, больше ничего. Народ я вижу шумный и свободный, Народ совсем иных молитв и дум. Мне стыдно за кинжал мой старомодный, За мой смешной воинственный костюм. Откуда свет над Картли ночью поздней, Когда средь гор последний луч исчез? Кто опустил на землю эти звезды И поселил в домах жильцов небес? …Не знаю, наградишь или осудишь, По-царски своенравна и горда, Но только знаю, ты прийти забудешь. А годы мчатся, сладкие года… 76. ДОМ № 8
Ветки набухли Солнечным соком, Небо родило Ясную просинь. Вновь я у этих Низеньких окон — Улица Месхи, Дом номер восемь. Тонкие руки, Смуглые плечи… Я не забуду Желтую осень! Милая память, Давние встречи — Улица Месхи, Дом номер восемь. 77. ЛЕНИН
Когда внезапно чувствую усталость, Когда решенья я не нахожу, Чтоб на душе сомнений не осталось, Я к твоему портрету подхожу. Перед твоей великою судьбою Задумчивый и тихий я стою, В таком большом долгу перед тобою, Что стыдно мне за молодость свою. И через годы видятся мне снова Тревожные Октябрьские дни, И юнкера на площади Дворцовой, И крейсеров сигнальные огни, И броневик, с которого бросаешь В толпу солдат святую правду слов, И вся Россия, нищая, босая, Идущая в огне, в дыму боев. И снова жизнь моя полна надежды, Усталость — прочь, и я готов опять Осуществлять задуманное прежде, Не соглашаться, пробовать, дерзать. 1941 78. ЖДИ МЕНЯ
К тебе вернусь я поздно или рано, Развею и туманы и дожди, Своей улыбкой залечу все раны, Ты только жди меня, родная, жди. Я соберу друзей легко и скоро, Их выстрелы с ветвей стряхнут росу. Сниму я небо, раскачаю горы И в дар тебе, родная, принесу. И ты услышишь медленные песни Своих подружек, названых сестер, О юности, что скрылась в поднебесье, О витязе, к тебе пришедшем с гор. Зурна начнет твою улыбку славить, Ей басом отзовется барабан, И каждый, кто придет тебя поздравить, От знойного маджари будет пьян. …На скатерти небес я справлю свадьбу, Но чтоб ее не омрачила ложь, Мне лишь одно вдали хотелось знать бы, Что ты меня не уставая ждешь. 1942 79. ПРОСТИТЕ
Меня умчала тряская теплушка, А вы вдали остались на заре… Но помню я печальную улыбку И волосы, что листья в сентябре. Я обещал, что возвращусь, Что с фронта Меня вернет к вам Глаз печальных власть, Но эти дни осенние, как воры, Ту клятву собираются украсть. И если сердце встретит пулю вражью И упаду вперед я, как бежал, Уж вы меня простите, да, простите, Что не пришел и слова не сдержал. 1942 80. ТЫ
Ты помнишь, мины рвались то и дело И вся земля вокруг была черна? Ты помнишь, пуля мимо пролетела, Но сердце друга встретила она? Лежал он у ограды церкви бывшей В шинели непомерной ширины, Еще не знавший счастья, не любивший, Неделю не доживший до весны. Взрывной волною сплющен был и погнут Его видавший виды автомат… И ты сказал, что главное — не дрогнуть От скорби, испытаний и утрат. Идем с боями… Медленные метры! В глазах убитых — злых пожарищ медь… Ничто и нас не оградит от смерти, Коль не сумеем смерть мы одолеть. 1942 81. У БРАТСКОЙ МОГИЛЫ
Выстрелы, кровь и стенанья… Едва ли Я позабуду их вечером мирным… Как замерзали, о, как замерзали Зори вечерние во поле минном!.. Прерваны мысли. Раскиданы роты. Вечер похож на кровавую рану. Финским ножом, перерезавшим тропы, Стужа звенит на путях к Ленинграду… Пули устали к победному часу. Пушки охрипли. И танки застыли. Мы подымали победную чашу — Ты был так близко, но ты был — в могиле. Десять ранений. И возле кювета Братский ваш холмик, неровный и голый. Всё было немо… И только у ветра Был твой негромкий и медленный голос. 1942 82. ДРУГУ-ПОЭТУ
Дружили… Но язвительные фразы Я не прощал и за людей вступался, И, может быть, поэтому ни разу Добром и обо мне не отозвался. Случайные сомненья и тревоги Я никогда не разделял с тобою. Судьба дала нам разные дороги, И, кажется, довольны мы судьбою. …Где ты сейчас? О чем сегодня пишешь Рукою, не державшей пистолета? Открой окно, прислушайся… Ты слышишь Шаги войны, гуляющей по свету? Мне ночью, настороженной и грозной, Идти с разведкой к вражескому краю. Мне сумерки принадлежат и звезды, А вот рассвет увижу ли, не знаю… Но ты найди своим далеким взглядом Моих друзей из лыжного отряда, Что на снегу лежат со смертью рядом, Щекой прижавшись к ложу автомата. Из них любой тебя, поэт, осудит, Не даст руки и не подарит взгляда, Коль стих, тобой написанный, не будет Подобен пуле снайпера-солдата. 1943 83. ОТ МТАЦМИНДЫ ДО СМОЛЕНСКА
От Мтацминды до Смоленска путь далек: Были горы, были степи и болота. Помнишь ночь? На минном поле ты залег Под огнем неумолимых пулеметов. Помнишь Днепр, Холодный, мутный, как рассвет? Осень листьями дороги устилала… Был я ранен, а остался только след — Небо Родины, как лекарь, исцеляло. …Я твой дом своим письмом не огорчил: Написал, что в битвах всякое бывает, Что охотник из Пшави не отступил, Сердце друга на войне не умирает. Сердце, нет, не умирает, как боец, Всё мне кажется теперь в огне похода, Что отныне я владелец двух сердец, Что к своим годам твои прибавил годы. 1943 84. НЕ ПИШИ
Ты не пиши мне, что расцвел миндаль, Что над Мтацминдой небо, как атлас, Что Грузии приветливая даль Согрета солнцем ласковым сейчас. Что Ортачала, как и ты, с утра Надела платье из степных цветов И что вздыхает гордая Кура, Когда Метехи видит средь садов. С огнем я этой ночью воевал, И всё казалось мне в дыму атак, Что за спиной Тбилиси мой стоял И так смотрел! И улыбался так! А в Ортачала расцветал миндаль, Диск солнца плыл по черепицам крыш, И ты пришла. И только было жаль, Что вдалеке, любимая, стоишь. Ты не пиши… Ведь знаю я и сам, Что весь в цветах лежит проспект Шота И кто-то ходит ночью по полям, Их одевая в летние цвета. И знаю, знаю, что сиянье дня Хранишь ты в сердце трепетном своем, И если пуля обойдет меня, И если весны встретим мы вдвоем, Тогда скажу я то, о чем молчал: Что я навек пришел к глазам твоим, А тот, кто солнце в битве отстоял, Имеет право любоваться им. 1943 85. СОНЕТ
Нетрудно роль Отелло мне сыграть, Но где она, вторая Дездемона?.. Герои безымянные, вдоль склона Мы шли. И повернуло утро вспять. Ты на снегу легко и неуклонно Укладываешь след. И вот опять Грозит прогулка самоцелью стать, И ссора громыхает отдаленно. Потом — война. Я был убит в боях. Ты не пришла, чтоб мой оплакать; прах, И прах простил тебя. Так в чем же дело? Да я за тень свою не поручусь — Она так одичала. Я боюсь, Она с тобой поступит, как Отелло. 86. «Фашист зарылся в темноту. А в наши лица бьет пурга…»
Фашист зарылся в темноту. А в наши лица бьет пурга, И превращается в мечту желание убить врага. Какая мокрая метель на неприкаянной земле! И верная моя шинель отказывает мне в тепле. Сырой неумолимый снег — как будто серая стена. И я не закрываю век, но явь не заслоняет сна… …Я вижу снег, но он иной, и щепки яркие на нем. Соседский мальчик озорной готовит санки под окном. Мой брат в заснеженном саду шагнет то вправо, то левей, Освобождая на ходу от снега черточки ветвей… Камин вздыхает, как всегда, когда душа его в огне… С воробышком стряслась беда — он так пищит… И обо мне Горюет мать. И мой отец, добряк, умелец и шутник, Замучен думами вконец, над верстаком своим поник… Хочу вернуться… так хочу! Промерзший на чужом ветру, К камину, как больной к врачу, я кинусь, кинусь; и замру. И счастья непочатый край откроется передо мной. И можно всё: и слушать зов соседской старенькой цепной, И по-мальчишески мечтать, и строить домик воробью, И у окошка наблюдать, как тают хлопья… Но стою, Как все. Кругом война. Пурга. И обе кончиться должны. Метет… Не кану ли в снега такой пурги, такой войны?.. И что-то не к добру болит сегодня сердце у меня. Так наша Джавтия скулит, там, дома, на закате дня… 87. «Мы за телом мертвой ивы на снегу…»
Мы за телом мертвой ивы на снегу Залегли, вонзив прицелы в бурелом. И единственная мысль жила в мозгу: О прошедшем, о минувшем, о былом. День, который прошлым сделала война, Был любовью, жизнью, солнцем… Оттого И у пуль, летящих в цели, цель одна — Возвращенье в настоящее его. 88. «Впереди — неизвестность. И стало былым настоящее…»
Впереди — неизвестность. И стало былым настоящее. О, как Вы далеко — как то небо, ничем не грозящее. Где глаза Ваши, волосы Ваши, оттенков загадочных, Как у девушек, молча живущих в кирпичиках карточных… «Не умру, не увидев Вас», — я говорил на прощание; День с утра, как бандит, караулит мое обещание. «Не умру, не увидев…» Ни зги не видать за разрывами. Да простятся мне речи те, если окажутся лживыми… 89. КЛЯТВА
