Помоги проекту - поделись книгой:
Ученики Галича сохранили для нас и его совет начинающим авторам: «Быть ясным в душе и языке». Сегодня несомненно, что лицеист Александр Пушкин воплотил этот наказ в полной мере.
Интересно, что как раз в период преподавания Галича Алексей Илличевский в письме товарищу Павлу Фуссу рассказывал о значении литературы в жизни Лицея: «Чтение питает душу, образует разум, развивает способности; по сей причине мы стараемся иметь все журналы – и впрямь получаем: Пантеон, Вестник Европы, Русский Вестник и пр. Так, мой друг! и мы тоже хотим наслаждаться светлым днём нашей литературы, удивляться цветущим гениям Жуковского, Батюшкова, Крылова, Гнедича. Но не худо иногда подымать завесу протёкших времён, заглядывать в книги отцов отечественной Поэзии, Ломоносова, Хераскова, Державина, Дмитриева; там лежат сокровища, из коих каждому почерпать должно. Не худо иногда вопрошать певцов иноземных (у них учились предки наши), беседовать с умами Расина, Вольтера, Делиля и, заимствуя от них красоты неподражаемые, переносить их в свои стихотворения». Письмо датировано 10 декабря 1814 года.
В это же время Александр Пушкин писал стихи для лицейского экзамена. Поощряемый Галичем, он в своём сочинении поднимал «завесу протёкших времён», а порой и заимствовал от великих творцов прошлого «красоты неподражаемые». «Воспоминания в Царском Селе» прославили автора, а сам он всю жизнь помнил имя «доброго Галича», который «ободрял» его в начале поэтического пути.
В первой программе своих «Записок» (1830) Пушкин под датой «1814 год» намечает знаменательный ряд: «Экзамен, Галич, Державин – стихотворство…» Он ставит рядом два имени: учителя словесности и художника слова, тех, кто направил и благословил его на путь Поэзии. Он окружает эти имена словами «экзамен» и «стихотворство»: ведь именно с этого дня начался его путь в литературу, путь в Вечность.
Теги: литература , история
Второе рождение
Борису Пастернаку 125 лет
На пятом году скандала, связанного с публикацией на Западе романа "Доктор Живаго" и присуждением автору Нобелевской премии, ровно 50 лет назад, в 1965-м, в «большой серии» «Библиотеки поэта» вышел том Бориса Пастернака. Мне было 12 лет, и скандал прошёл мимо меня. Но через год я резко повзрослела и стала следить за модой, в том числе литературной. А она диктовала овладение поэзией Пастернака во что бы то ни стало. Добыть синий том легальным путём не представлялось возможным: у родителей моих не было блата в книготорге - они сами грелись зимними ночами у костров, стоя в очередях за подписными изданиями. Но эти трудоёмкие подписки можно было на Пастернака обменять. Не стану рассказывать, чего лишилась домашняя библиотека и что мне за это было.
Том открывался первой публикацией поэта – стихотворением «Февраль. Достать чернил и плакать!», правда, в редакции 1928-го, а не 1913-го. Но таких тонкостей я тогда не знала. Дитя дефицита, глагол «достать» я воспринимала как синоним «добыть», «купить», но не обычным товарно-денежным путём, а хитроумным, обходным. Неужели на заре пастернаковской юности с чернилами в России была такая напряжёнка? Второе разочарование постигло меня на строке «Но ты прекрасна без извилин». Как можно восторгаться девушкой «без извилин», мне, считающей себя очень умной, было непонятно. Таких, на мой взгляд, нестыковок, неточностей и соскальзываний с оси смысла в книге обнаружилось немало. Но говорить об этом вслух я опасалась: моё окружение, в основном старшее по возрасту, подняло бы меня на смех. В каждом доме, претендующем на интеллигентность, переделкинская фотография Пастернака в домашней куртке стояла рядом с фотографией Хемингуэя в рыбацком свитере. Рядом с моим Тамбовом, в Воронеже, жил и писал Алексей Прасолов, поэт с безупречным слухом и слогом. Но моды на него не возникло.
Кто-то поведал, что за океаном сняли фильм по «Доктору Живаго» (которого я, естественно, ещё не читала). Увидев года через три кинокартину «Смешная девчонка», я догадалась, что слащавый Омар Шариф и есть доктор Юрий Живаго. С тех пор никогда не сравниваю экранизацию с экранизируемым. Много после, уже в эпоху подпольных видеосалонов, оказалось, что Урал, по голливудской версии, расположен в Альпах и усеян пармскими фиалками. Картина Дэвида Лина, получившая пять «Золотых глобусов» и аналогичное число «Оскаров», вышла в том же году, что и синий том, и, таким образом, нынче выпало целых три юбилея, связанных с Борисом Пастернаком.
Собственно, об отношении к поэту уже всё сказал корифей эмигрантской критики Георгий Адамович. Он пережил Пастернака на 12 лет, но написал о нём в 1933 г.: «Каждый из нас встречал этих фанатических и искренних поклонников Пастернака, наизусть читающих самые путаные его строфы, с упоением вслушивающихся в причудливые звуковые сочетания, которые в них возникают. Но таких людей немного. Гораздо больше у Пастернака поклонников мнимых, принявших слух о необычайной его даровитости на веру и не всегда даже делающих попытки этот слух осмыслить».
«Словесная гимнастика», о которой говорил Адамович, штука завораживающая и не требующая рассуждений, как и миф, согласно которому Пастернак тяжко страдал от власти. Строки его стихов, ставшие опознавательными знаками принадлежности к касте посвящённых, давно оторвались от стихотворений, откуда почерпнуты. «Быть знаменитым некрасиво». (А ведь он сам предупреждал, что слово имеет обыкновение сбываться!) Пастернака выдвигали на Нобелевскую премию с 1946 по 1950 г., в 1953 и 1957 гг.); «И дольше века длится день», «Не спи, не спи, художник» и т.д. Это раздёргивание на фрагменты – один из главных признаков моды: всегда есть чем блеснуть среди чужих и вписаться в систему паролей и отзывов среди своих.
Маяковского, по словам Пастернака, насаждали, «как картошку при Екатерине». Но со временем и самого Пастернака принялись – на другой делянке – точно так же насаждать, только как авокадо или артишоки, которые едва ли помогут пережить голодную зиму. Пастернак ничуть не менее революционен, чем Маяковский. Он написал «Лейтенанта Шмидта» и «Девятьсот пятый год»:
Он с восторгом писал о Ленине и желал «Труда со всеми сообща / И заодно с правопорядком». На Первом съезде писателей Пастернак сидел в президиуме, делал доклад, и, если верить стенограмме, присутствующие приветствовали его «продолжительными аплодисментами». Он среди первых получил переделкинскую дачу, квартиры на Тверском бульваре и в Лаврушинском. Ему звонил Сталин – посоветоваться. Благополучие нимало не пригасило ореола страдальца и ни на йоту не сдвинуло создателей его культа с мёртвой точки некритичного поклонения. Пастернак продолжает оставаться одним из самых грантоёмких авторов, и не воспользоваться этим в окололитературной среде считается верхом неразворотливости. Многие советские писатели были обласканы властью и осыпаны благами. Но о них не сложился миф. А миф о Поэте в России много выше личной легендарности, и, согласно ему, Поэт должен если не прозябать в нищете, то страдать много и горько, как завещал Достоевский.
Русская поэзия архетипически отличается удивительно ясной и незамутнённой просодией – интонацией, звуковым и ритмическим наполнением – при любой сложности смысла. Поэтика смыслов, похороненных под рациональным, головным словесным набором, – авангард, как гордо именуют это Лего его заядлые собиратели, – никогда не станет у нас магистральным направлением. Количество приверженцев авангардных форм будет исчисляться единицами, причём эти единицы сами же и осуществляют «новаторские» набеги на русскую словесность. Кому-то сентенция Твардовского покажется огрублением и спрямлением сути поэзии, но на самом деле, это она самая и есть – ни убавить ни прибавить: «Вот стихи – а всё понятно, / Всё на русском языке».
Благодаря смысловой многозначности русской поэзии свойственна некоторая внешняя доходчивость, которая искупается вдохновенностью, неотмирностью самой поэтической речи. В том, что остаётся за и над словами, в эффекте эха, в послевкусии, и состоит ценность чтения стихов. Но то, что является бесспорным преимуществом нашего стиха, способно стать и его могилой. И это в равной мере касается как бесконечного упрощения, так и чрезмерного усложнения поэтики. Молодой Пастернак взвинтил градус русской просодии донельзя, поставил её с ног на голову, наполнил немыслимыми – и часто не оправданными задачей стихотворения – инверсиями и смещениями. Это многим показалось безумно новым и свежим, и это же – плюс ореол гонимого и несправедливо обиженного – сделало поэта культовым, т.е. модным, т.е. неанализируемым и, по сути, нечитаемым: мода довольствуется крохами цитат. Это позволило Адамовичу сказать: «У Пастернака нет поэзии, есть только стихи».
Поэзия родилась из всех неточностей и косноязычий, появилась, откуда не ждали, и там, где Пастернак перестал быть интеллигентской иконой. Поэзия пришла вместе с полным – и довольно поздним – осознанием трагедии Родины, которую Пастернак несомненно и остро любил, и трагедия изменила всё – зрение, слух, вкус. В последний раз приведём Адамовича: «Перелистав «Второе рождение», списываю стихотворение, которое кажется мне лучшим в книге, – самым чистым и правдивым, прелестным в своём стилистическом целомудрии: «Никого не будет в доме[?]».
Книга «Второе рождение» вышла в 1932 г. Адамович, разумеется, не мог знать, что восхитившее его стихотворение, бросающие в дрожь строчки: «Тишину шагами меря, / Ты, как будущность, войдёшь» будут распевать в гитарных застольях сразу после фрондёрского блатняка.
Проза Пушкина и Лермонтова стала плодотворнейшей прививкой к русской поэзии. Прозаизмы позднего Пастернака тоже родились вместе со страницами «Доктора Живаго»: «Лист смородины груб и матерчат»…» Что тут поэтичного?» – спросил бы булгаковский Рюхин. Ко времени написания «На ранних поездах» – вершинной своей книги – Пастернак уже был живым классиком. А классиков не судят, в молчании принимая любые их выверты. Радикальную перемену поэтики зрелого, давно сложившегося автора – случай уникальный – словно никто и не заметил.
Живущий в Бишкеке критик и литературовед М. Озмитель написал исследование первого стихотворения «живаговского» цикла – «Гамлет». Его смущала совершенно обыденная, прозаическая концовка столь патетического текста: «Жизнь прожить – не поле перейти»: «Легко напрашивающееся оправдание такой концовки стихотворения «Гамлет» заключается в том, что оно не напрямую принадлежит Б.Л. Пастернаку, но написано персонажем романа – Юрием Живаго. А Юрий Живаго – это, конечно же, не Б.Л. Пастернак».
Но Пастернак идентифицировался поэтически со своим персонажем и – это ещё один сумасшедший прецедент в мировой поэзии – родился вместе со стихами, которые он вложил в уста героя – Юрия Живаго. Стихами, передоверенными доктору, бегущему – и не убегающему – от стихии бунта, в котором зарождается совершенно иная жизнь страны и народа, Пастернак совершал переход в новое качество, одновременно постигая и «ересь» простоты, и её головокружительную метафизику:
Название «Второе рождение» оказалось пророческим. Из таимой в себе евангельской сдержанности и из пушкинского немногословного, как библейская история, описания метели: «В одно мгновение тёмное небо смешалось со снежным морем. Всё исчезло», – родилась новая просодия. Поэт по моде стал Поэтом по сути, его сразу накрыли не мифические, а самые соприродные страдания, словно короля Лира. Впрочем, это всем известно.
Теги: литература , история
Эликсир читательского счастья
Вы когда-нибудь экспериментировали с рецептами? С тех пор как вами овладела идея подружить ребёнка с чтением, вы превращаетесь в безумного кулинара, который швыряет в котёл одну приправу за другой и смотрит, какой выйдет результат: заклубится ли разноцветный дымок, сварится ли волшебное зелье. Только подбрасывать вы, само собой, будете книжки - вашему будущему библиофилу, который ещё не знает, что судьба его решена. И сперва это, вероятнее всего, будут любимые книги вашего детства. Погляди! Это же "Том Сойер"! Я его зачитала до дыр! А вот, например, «Хоббит»... В библиотеке он был по записи!
Но если на лице чада ни тени ликования? Так в своё время я испытала досадное разочарование, когда родители, захлёбываясь от восторга, усадили меня смотреть фильм «Фантомас». Ценность их детских воспоминаний, этот чистый экстракт счастья, значительно превосходила ценность самого «Фантомаса»... Художественное произведение – безусловно, катализатор, но в том и волшебство, что реакции не обязаны быть идентичными: у кого бурный всплеск, а у кого пшик. Пиетет к классике тоже не впитывается с молоком. Так, мой знакомый с содроганием вспоминает, как в дошкольном возрасте его ежедневно «пытали» «Сказкой о рыбаке и рыбке». Только вы знаете склонности своего ребёнка, вам и искать хрупкий баланс между «сложно и пока не интересно», «просто и уже не интересно», «трудновато, но любопытно», пока однажды не станет «легко и захватывает!» Неудачи – ещё не повод прерывать эксперимент.
Литературная «диета» – это и сокращение информационных раздражителей. Много ли их было раньше? Мама на работе, мультики нескоро... Читалось запоем всё подряд: от «Собора Парижской Богоматери» до справочника по фотографии. Но в мире, который круглосуточно переливается всеми красками, наивно ожидать от детей трепета перед бумажной книгой. Жажда информации удовлетворяется мгновенно, с лихвой, с переизбытком, одним нажатием кнопки. Информации столько, что она утомляет, а тут ещё мама исподтишка подпихивает ветхого «Тома Сойера». И драконовский метод «запретить телевизор, компьютер, телефон!» – не годится: легко ли придётся детям, которые рано или поздно покинут уютный «бункер»? А вот разумно дозировать и предлагать альтернативы – безусловно.
Список альтернатив расширяется с пониманием главного: к чему столько усилий? Мир изменился, и не будет прежних форм. Нам непринципиально, чтобы они пользовались бумажными автобусными билетами или дисковыми телефонами, но принципиально, чтобы читали. Просиживали над стопкой бумаги, испещрённой знаками? Или всё же разделили с нами общее культурное наследие? Не разучились познавать и размышлять? И иногда ненадолго убегать от реальности? Чтобы не оборвалась тонкая связь между нами и нашими детьми, не рухнуло понимание, чтобы они помнили наших любимых героев (а мы, к слову, знали и уважали их героев). А для построения этого моста хороши все средства – и электронные книги, и радиотеатр, и игровой театр, и кино, и студии по интересам, и музеи, и байки у костра и даже – страшно представить! – некоторые качественные компьютерные игры. Литература и игра связаны напрямую. Перевоплотиться в героя, мыслить и чувствовать как он... Поэтому в передачах я, играючи, ставлю персонажей в нелепые ситуации: похитить Прекрасную Елену вместо Париса? Записать на магнитофон свист Соловья-разбойника? Править островом Буяном, пока царевич Гвидон в отпуске? Почему бы и нет! Потому и на уроках мы так часто делаем игровые упражнения: попробуйте за минуту переодеть волка в бабушку Красной Шапочки или перепрыгнуть через Луну в костюме коровы... Так книга потихоньку затягивает внутрь, и вот старшие ученики уже готовы к тому, чтобы самостоятельно набросать сценарий и снять кино по понравившемуся эпизоду. Даже в школьной программе нет скучных книг, есть унылая подача. А унылой она становится тогда, когда дающий уже сам давно не заинтересован в материале. Да, эта книга поразила вас в детстве, но давно ли вы её перечитывали? Да, это произведение стоит в обязательной программе, но чем оно тронуло именно вас? А к этой незнакомой книжке у ребёнка потянулась рука – так может, не морщиться, а вместе узнать новое...
Секрет эликсира читательского счастья – искренний интерес родителя или учителя, который нужен ребёнку как воздух. Летними вечерами на даче дядя веселил меня рассказами о Гулливере и Робинзоне. Не скажу, что позже эти книги привели меня в восторг, но «игра в Робинзона» надолго стала одной из самых заманчивых фантазий. И если «Том Сойер» – ваша любимая книга, вам её и читать. Вслух. Или пересказывать в красках. Или сводить ребёнка на спектакль, сделанный с любовью хорошим режиссёром. Устроить конкурс по покраске картонного забора на детском дне рождения. Искать способ, как донести то, что тронуло именно вас, – протянуть связующую нить от сердца к сердцу. Да, это труд.
Теги: детская литература
Классное чтение
Ни года без Лермонтова
М.Ю. Лермонтов: pro et contra: Антология. Т. 2 . - СПб.: РХГА, 2014. – 998 с. – 300 экз.
Двухсотлетний юбилей Лермонтова отгремел, одна из первых тем возвращённого сочинения была "по Лермонтову", и вряд ли скоро теперь на его творчестве будет делаться особенный акцент. Но можем ли мы не написать, что в серии «Русский путь» вышел второй том солиднейшего научного исследования, в котором под одной обложкой собраны труды выдающихся литературоведов и историков литературы – от С.Г. Бочарова (взгляд на Лермонтова как «открывателя верхнего ряда русской прозы») и Е.Г. Эткинда («Поэтическая личность Лермонтова») до А.К. Жолковского, Л.В. Пумпянского и Ю.В. Манна. Многие статьи опубликованы впервые или впервые переведены на русский язык, так как в сборнике объёмно представлен и взгляд зарубежных исследователей творчества Лермонтова. Некоторые труды носят характер углублённый и академический, другие – новаторский и экспериментальный. Почти половина книги посвящена различным аспектам «Героя нашего времени» – от повествовательной структуры и граней образа Печорина до семиотики отдельных новелл. Немало внимания уделено и лирике Лермонтова, и его драматическим произведениям. Вся книга в целом актуализирует значение творчества писателя, обрисовывает его место в современности, и недаром изданию предпослана вступительная статья С.В. Савинкова «Поэт нашего времени».
Ошибки дачные и не очень
Ирина Голуб. Занимательная стилистика: Как мы говорим! А как мы пишем!.. – М.: Школа издательского и медиабизнеса, 2015. – 272 с. – Тираж не указан.
Это второе издание «Занимательной стилистики» Ирины Борисовны Голуб. В книге в лёгкой остроумной форме даётся типология речевых ошибок, нарушений языковой нормы. В некоторых случаях они могут быть художественным приёмом (как это работает – Голуб рассматривает тоже), но чаще приводит к смешным нелепицам, недопониманию и речевой неряшливости. Исследовательница не копает очень глубоко, но в небольшой по объёму книге успевает рассмотреть широкий спектр нарушений: логических, стилистических, фразеологических, синтаксических, ошибок в словоупотреблении и неконтролируемое использование заимствований. Примеры взяты как из книг русских писателей (в том числе современных), так и из школьных сочинений, СМИ, случайно увиденных объявлений или услышанных репортажей, эстрадных выступлений. Весь материал систематизирован, книга вполне подходит для того, чтобы составить представление о речевых ошибках – как самых распространённых, так и более редких – и научиться их распознавать. Иногда может показаться, что Голуб придирается – так крепко укоренились в нашей повседневной жизни некоторые ошибки. Но в действительности такой языковой пуризм необходим: рано или поздно какие-то нарушения станут нормой, но не дело учёному отказываться от контроля и пускать всё на самотёк.
Словарь обычаев и обрядов
Ольга Атрошенко, Юлия Кривощапова, Ксения Осипова. Русский народный календарь. Этнолингвистический словарь. – М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2015. – 544 с. – 2000 экз.
Словарь, подготовленный при Институте русского языка им. В.В. Виноградова РАН, удовлетворит не самые очевидные потребности учителя-словесника: быть знакомым с многовековыми бытовыми и культурными особенностями жизни русского народа. Имена и праздники – языческие и христианские – имеют историю, иногда столь же увлекательную, как литературное произведение. Словарь знакомит с понятием «хрононим», которое наполняет точки и периоды календарного времени особым смыслом. К примеру, что такое Иванов день? Словарь не только расскажет подробно о верованиях и ритуалах, связанных с этим праздником, но и даст разъяснение многим понятиям, образованным от этого хрононима. Масленица в разных местах России справлялась неодинаково – словарь расскажет и об этих отличиях. Пословицы и поговорки, народные приметы и своё собственное лицо едва ли не у каждого дня в году – таково содержание этого научного исследования.
Правила прирождённого читателя
Джейсон Буг. Рождённый читать: Как подружить ребёнка с книгой. – М.: Альпина нон-фикшн, 2015. – 302 с. – 2500 экз.
Американец Джейсон Буг начал читать своей дочери Олив, когда ей исполнилась всего неделя, а через год впервые привёл её в библиотеку. Он считает приучение, приохочивание современных детей к чтению особенно важным: ведь именно этому поколению предстоит решить судьбу книг – и бумажных, и электронных. Свой опыт он находит успешным и делится советами, которые могут пригодиться не только родителям, но и учителям начальных классов.
Читайте вместе, задавайте как можно больше вопросов, обсуждайте детали книги, разыгрывайте историю в лицах, пусть ребёнок попробует отождествить себя с героями книги. Хвалите ребёнка во время чтения, делитесь с ним своим мнением, обсуждайте прочитанное. Если ребёнку понравилась одна книга «про щенка» – подберите ему и другую. Стройте догадки о дальнейшем развитии сюжета, расширяйте границы знаний ребёнка, показывая мир за пределами его непосредственной среды обитания. Соотносите сюжет с реальным опытом – и побуждайте ребёнка пересказывать любимые истории. Практика показывает, что даже двухлетний ребёнок способен остроумно применять цитаты из любимых книжек. «Роль родителя, – пишет Джейсон Буг, – не уходит в прошлое вместе с детскими книжками. В действительности она только начинается. Ваш ребёнок входит в решающий этап жизни книголюба, и вы должны помочь ему встретиться со всеми книгами, которых просит его душа».
Когда грохочут пушки – музы молчат?
Кадр из фильма Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм»
Семейными историями, фильмами, военными песнями я был окружён с детства. Отец, уйдя на фронт добровольцем в семнадцать лет, окончил ускоренные лётные курсы и всю войну пролетал радистом-пулемётчиком в дальней авиации. Бомбил Берлин. Его самолёт неоднократно сбивали, один раз - в Белоруссии над луковым полем, на котором целый месяц потом папа выживал, пока его не заприметила одна из жительниц окрестного села, которая помогла связаться с местными партизанами. Всю оставшуюся жизнь отец на лук не смотрел. Наелся за тот военный месяц. В школе мы тоже слушали рассказы фронтовиков. Их боевые ордена и медали торжественно звенели. Наш мальчишеский интерес к войне был колоссальным, и во дворе мы играли "в войнушку".
Прошло 70 лет. Живых свидетелей тех событий осталось совсем мало, трагедия и Победа превращаются в далёкий и формальный этап отечественной истории. Как привлечь внимание современных школьников к этой теме? И для чего вообще это делать сейчас? В мире, где модно иронизировать над «спасибо деду за Победу», на территории некоторых государств почти официально проходят фашистские марши. Недавно мы были свидетелями кощунственного опроса на тему: «Нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизней?» А сегодня уже главу Российского государства не приглашают на 70-летие освобождения Освенцима. Ещё немного, и мы, перефразируя известного классика, «[?]пораженье от победы не сможем больше отличать». А ведь, как выражался другой классик, «народ, не знающий своего прошлого, не имеет будущего». Литература военных лет раскрывает нам такое важное, но ныне дискредитированное понятие, как любовь к родине, рассказывает о человеческом героизме и самопожертвовании. И говорить об этом с сегодняшним подрастающим поколением необходимо.
Для знакомства с темой неплохо бы использовать видеоматериалы. Например, показать документальный фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». Дать краткую историческую справку и привести статистику. Найти общие точки соприкосновения. Можно спросить, в какие компьютерные игры, посвящённые Великой Отечественной войне, школьники играли? Какие современные фильмы о той войне смотрели («Мы из будущего», «Туман»)? Как бы они сами поступили на месте того или иного героя? Главное – вовлечь ребят в дискуссию, в живое общение, не превращать урок в сухой монолог учителя.
Посещение литературного музея позволит соприкоснуться с живыми артефактами: письмами, черновиками, изданиями книг военных лет. Да и сами факты биографии того или иного писателя, рассказанные не в школьной обстановке, вызовут больший интерес у молодого читателя. В Казани, например, существует Музей татарского поэта Мусы Джалиля, до смерти замученного фашистами, который даже в Моабитской тюрьме писал патриотические стихи. Они чудом уцелели и позднее были переданы на родину через бывших военнопленных. К способам повышения интереса школьников к литературе о Великой Отечественной войне я бы добавил создание ими электронных презентаций по теме, приглашение на уроки представителей патриотического движения «Снежный десант» или других схожих организаций.
Конечно, выбор произведений для изучения неограничен, для каждого возраста можно подобрать своё: от коротких рассказов (Шолохов «Судьба человека») и стихотворений до романов (Гроссман «Жизнь и судьба») и мемуаров известных полководцев или простых солдат. Поскольку сам принадлежу к поэтическому миру, подробнее хотел бы остановиться на поэзии военных лет. Самое эмоционально сильное произведение на военную тематику, на мой взгляд, написано поэтом-фронтовиком Александром Твардовским «Я убит подо Ржевом». Можно вспомнить произведения Давида Самойлова, Константина Симонова, Юлии Друниной и других. Интересно прочесть стихи невоевавших поэтов. Например, Борис Пастернак написал в 1943 году на освобождение города Орла:
Педагогу неплохо взять на вооружение… юмор. Это могут быть литературные байки, «вкусные» детали из истории создания произведения. Например, известный литературный блогер Эмиль Сокольский делится таким историческим анекдотом: «Михаил Светлов однажды рассказал: «Во время войны я читал стихи бойцам. Начался обстрел. И тогда я понял, что в моём стихотворении есть длинноты». Вполне уместно прочесть школьникам, допустим, стихотворение «Итальянец», написанное Михаилом Светловым в 1943 году. Оно действительно немного длинноватое, но одно из лучших его произведений о войне.
Помимо видео и документалистики важно послушать авторское исполнение наших классиков. Можно призвать на помощь завораживающий голос Анны Ахматовой. В интернете есть аудиоматериалы, где она читает стихи «Клятва», «Мужество» и другие из цикла «Ветер войны», который писался в те страшные годы в Ленинграде и Ташкенте.
Всю блокаду в Ленинграде не только выживала, но и работала над лучшими своими стихами поэтесса Ольга Берггольц. Её голос остаётся подлинным свидетельством страшных голодных лет войны и героизма ленинградцев. Вот, например, отрывок из стихотворения, написанного 5 декабря 1941 года «Разговор с соседкой»:
Говоря о повышении интереса к теме Великой Отечественной, следует понимать, что многое зависит от педагога, от его личной увлечённости.
Готовя материал, я попросил шестерых педагогов разного уровня поделиться соображениями на заданную тему. Итог неутешителен: трое преподавателей вообще не смогли сформулировать личное мнение, четвёртый расписался в своём бессилии чем-либо увлечь своих подопечных. Пятый пояснил, что позволяет ученикам на уроках обсуждать оружие времён войны, этим поддерживается хоть какой-то интерес к описанию сражений в литературных произведениях. Наиболее развёрнутый ответ дал лишь молодой педагог, он только что пришёл в школу. Его рекомендации я уже перечислил: преподнести историческую справку со статистикой; выяснить, воевали ли прадедушки и какие воспоминания сохранены о них в семье; узнать, как бы ученики поступили на месте тех или иных героев; обойтись без патетики. Итак – один ответ из шести. Удручающее свидетельство того, что у самих учителей потерян интерес к теме…
Эдуард УЧАРОВ,
Примечание : точка зрения автора может не совпадать с мнением редакции. Будем рады, если наши читатели, в особенности учителя-словесники, выскажут собственное мнение: как должна звучать тема войны на уроках литературы?
Теги: фронтовая поэзия
Привычка к шаблону?
Сочинение в этом году оказалось ожидаемой проблемой. Самым сложным делом для меня оказалось убеждение старшеклассников, что писать нужно то, что думаешь. Ученики разучились работать не по шаблону. Большого труда стоило именно убедить ребят, что перед ними не стоит задача вспомнить что-то красивое, умное и правильное, что писать можно то, о чём размышляют они сами. И не стоит думать, что мы имеем дело с людьми, совсем уж не умеющими мыслить. Скорее - с теми, кого убедили, что самостоятельность мысли не важна. Боюсь, что неслучайно из критериев оценки сочинения пропал балл за оригинальность, который первоначально был заявлен.
Главный (печальный) результат многолетней школьной подготовки к ЕГЭ – отлично сформированный навык игры в "Угадайку". Абсолютное большинство учеников уверены в том, что нужно попасть в некий ключ (как с поиском проблемы при написании рецензии в тесте), который заранее известен. То есть буквально угадать, какие аргументы (которые связаны с конкретными художественными произведениями) нужно привести. Это странное ощущение сформировано четырнадцатилетним тестовым экспериментом, в ходе которого обычной практикой стало выписывание и заучивание аргументов под ту или иную проблематику: проблема утраты духовных ценностей – «Людочка»; взяточничества – «Ревизор»; предательства – «Тарас Бульба» и т.д.
И ещё одна проблема, которая со всей остротой проявилась в этом году: ученики 11-го класса, семнадцатилетние ребята, каждый день сталкивающиеся с большими объёмами информации, не способны понять тему сочинения. Пример – накануне декабрьского испытания на курсах разбираю тему: «Какие проблемы, поднимаемые М.Ю. Лермонтовым, прошли сквозь время и актуальны сегодня?», делаем наброски. На следующий день получаю панические сообщения: «Что делать? Тема совершенно другая!» По первому направлению предложили сочинение: «Чем творчество М.Ю. Лермонтова может быть интересно современному читателю?»...
Осваивая правила игры в ЕГЭ, мы добились больших успехов на пути отлучения молодых людей от традиций русской гуманитарной культуры, к которой они приобщались на уроках русского языка и литературы. Принадлежность к которой (нельзя не отметить) продемонстрировало профессиональное сообщество, предложив точные, оригинальные, глубокие, разнообразные темы по заявленным направлениям.
Наталья КИРИЛЛОВА ,
Теги: филология , ЕГЭ , сочинение
Стриптиз в некрологе
Из правил написания некролога
Густав Шпет
Год назад умер Геннадий Исаакович Беленький, член-корреспондент Российской академии образования, автор учебных пособий, которые прокладывали новые пути в преподавании литературы, и глубоких теоретических исследований. Говоря попросту, мэтр отечественной методики преподавания литературы.
В журнале «Литература» был напечатан некролог. Его написал Борис Ланин. И кому же, как не ему, писать его? Это Беленький привёл Ланина в педагогическую академию, а потом передал своё место - заведующего лабораторией литературного образования Института содержания и методов образования РАО. Кому, как не Ланину, доктору филологических наук, приглашённому профессору Хоккайдского университета (Япония), Института Кеннана и Военной академии (США), Университета Бен-Шева (Израиль), Университета Бат (Великобритания) – и далее по списку: член редколлегии международного журнала, член диссертационного докторского совета, соредактор, судья, член учёного товарищества[?] К тому же очень, очень обязанный Беленькому в решении того жилищного вопроса, который, по словам Воланда, нас испортил.
Начинается некролог чинно и благородно. «Всё, что касалось Великой Отечественной войны, для Г.И. Беленького было святым. Он участвовал в Сталинградской битве, стал прототипом персонажа знаменитого советского романа Юрия Бондарева «Горячий снег». Он был командиром артиллерийского взвода, служил вместе с Бондаревым. На передовой он провёл одиннадцать дней, а за всё это время состав взвода обновлялся два раза. Две недели не выживал никто. К счастью, на 11-й день войска фельдмаршала Паулюса капитулировали». (Примечание: я знал Беленького чуть ли не полвека, но никогда он мне не рассказывал ничего о войне.) «Беленький, конечно, был именно выдающимся учёным. Его начитанность была потрясающей. Читал Беленький быстро, память была великолепной даже в очень почтенном возрасте. Всё это сложилось в редкую эрудицию, помноженную на уникальную работоспособность».
А вот потом – потом – Ланина понесло. Чтобы понять характер того, что произошло, я процитирую, что писал о своём шефе Ланин при его жизни, в 2003 году: «Прекрасный знаток литературы, весь свой огромный научный потенциал он обратил на исследование вопросов преподавания литературы в школе. Крупнейший современный методист, внёсший значительный вклад в продолжение и развитие традиций отечественной методики преподавания литературы».
И вот – после его смерти – он пишет следующее: «Беленький не создал своей научной школы, потому что всегда избегал конкуренции. Его никогда не беспокоила проблема смены поколений в главной методической лаборатории». Считаю унизительным заниматься опровержением. Скажу только вот что. Беленький был методистом в районе, где я начинал работать учителем в школе. Это он привёл меня в сектор литературы педагогической академии.
Я хочу спросить у Ланина: чьей конкуренции боялся Беленький? Сможет ли Ланин назвать мне хоть одного человека, который в последние 25 лет вошёл в методику и привлёк к себе всеобщее внимание? Или же он боялся конкуренции Ланина? Кстати, Ланину 53 года, 15 лет он в лаборатории. Ну и кого он воспитал, ввёл в науку? И что выпустила его лаборатория, не считая самсебяиздата учебников и (чем гордится Ланин) двухсот книг русских писателей, которые он «подготовил и откомментировал». Бедный, бедный Сергей Михайлович Бонди: он за всю жизнь только две книги подготовил и откомментировал для школьников: лирику Пушкина и «Евгения Онегина»!
Но главное в другом. Ланин пишет: «Докторская диссертация Г.И. Беленького «Теория литературы в средней школе (7–10 классы)» (1973) до сих пор оказывает влияние на методику, причём влияние неожиданное. Логика Единого государственного экзамена по литературе состоит в проверке знания терминологии и умении вкратце охарактеризовать предложенный литературный текст. Как раз вследствие внедрения методических идей Г.И. Беленького литературоведческая теория стала основой изучения литературы в школе. Если одной фразой охарактеризовать его идеал преподавания литературы в школе, то она звучала бы так: «Ученик – это литературовед». Может, Г.И. Беленький и возражал бы против такого девиза, но иначе не получится. Теория литературы стала главным стержнем изучения». Не забывайте, что я цитирую некролог!
Утверждать, что диссертация сорокалетней давности определила современный уровень преподавания литературы – дико. Тем более что сам Беленький за эти годы выпустил пособия и книги, направленные на то, чтобы донести до учеников литературу как живое слово. К тому же он был противником ЕГЭ по литературе. А в подготовленной Ланиным и его коллегами программе по литературе для старших классов однозначно сказано, что она «позволит успешно подготовить учащихся к единому государственному экзамену по литературе».
По долгу службы Ланин обязан знать, что происходит в современной школе: литература, оставаясь непрочитанной, стремительно уходит с уроков литературы. Что касается подчинения литературы терминам, вплоть до умения отличать реализм от социалистического реализма, то этого в программе Ланина полно.
И так во всём. Вот на «Родительском собрании» по «Эху Москвы» обсуждаются проблемы декабрьского сочинения одиннадцатиклассников. Тема эта вызвала обеспокоенность и учеников, и учителей, и родителей. Но выступает Ланин, для него всё просто: «Я не вижу большой проблемы. В наших учебниках после каждой темы есть задания, связанные с сочинением». Ну, если в их учебниках есть такие темы, о чём же речь!
Поделиться книгой: