Кукла крымского мага

Повинуясь распоряжению, я отправилась на кухню следом за ним. На плите закипал чайник со свистком, испуская пронзительные паровозные гудки. Сирин шагнул к плите и выключил конфорку, оборвав песню чайника.

– Кофе будешь? – глухо осведомился он.

– Буду, – кивнула я.

Распахнув дверцы кухонного стола, он вынул две чашки и поставил на линялую клеенку. Оттуда же извлек жестянку с кофе и щедро сыпанул ее содержимое в каждую из чашек, после чего залил крутым кипятком. По кухне тут же пополз горьковатый кофейный аромат.

– У меня сахара нет, посмотри у себя, – пробормотал он, кивая на шкаф с посудой.

Я распахнула дверцы и стала невнимательно осматривать его содержимое. Честно говоря, на сахар мне было глубоко наплевать.

– Викентий Палыч, вчера я вас искала, чтобы включить колонку… Я долго ходила по квартире, но вас нигде не было… В общем, я заглянула к вам в комнаты. Это ваш сын в голубой детской? – не выдержала я, все-таки задав мучивший меня вопрос.

Он обернулся и, собрав лоб складками, проговорил:

– Ты никогда не была в Палермо?

Это было неожиданно и совершенно не вносило ясность в ситуацию.

– Не довелось, – с недоумением ответила я. – При чем здесь Палермо?

– Значит, не посещала монастыря капуцинов и не знаешь, что под ним в катакомбах обитают тысячи мертвецов.

Говорил он спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся. Так, будто рассказывал об уютной кофейне в центре города.

– Мертвецы лежат и висят там вдоль стен, захороненные на виду у всех. В Средние века монахи обнаружили, что в подземельях монастыря хорошо сохраняются тела покойников, и стали хоронить там братьев. Знатные сицилийцы тоже хотели войти в вечность не тленным прахом, а сохраненным телом, и за изрядную мзду получили право на погребение рядом с монахами. Так помимо коридора монахов в катакомбах появился коридор священников, коридор профессионалов, мужчин, женщин, девственниц и детей.

Сирин сел на табуретку, зажал руки между колен, глядя на поднимающийся над чашкой с кофе пар. Очки его запотели. Он снял их и снова протер концом полотенца.

– Но самой большой достопримечательностью катакомб является тело Розалии Ломбардо. Оно хранится в часовне Святой Розалии.

Сосед говорил, сидя ко мне спиной, как будто не отвечая на мой вопрос, а словно беседуя сам с собой.

– Двухлетняя сицилийская девочка скончалась в начале прошлого века, и безутешная родня попросила доктора Альфредо Салафию забальзамировать ее тело. Прошло почти сто лет, а дитя до сих пор лежит в гробу, как живое. Я видел ее и был потрясен. Кажется, что она уснула. Я заинтересовался феноменом и выяснил, что доктор Салафия разработал метод сохранения органической материи, в корне отличный от того, что использовался раньше. Салафия отказался от применения мышьяка и ртути, пользуясь для бальзамирования тела раствором собственного изобретения. Туда входит формалин. Глицерин. Спирт. Соли цинка. Другие химикаты. Долго перечислять.

Он озадаченно почесал гладко выбритую щеку, изборожденную глубокими морщинами, и закончил:

– Да и не нужно тебе это. Теперь вернемся к твоему вопросу. Еще до рождения сына я много экспериментировал в этом направлении. И даже не подозревал, что мне самому это скоро понадобится.

Шумно выдохнул, помешал ложечкой в чашке кофе.

– Когда позвонили и сказали, что Алеша утонул, через десять минут я уже летел в Крым на вертолете Военной академии, а через два часа заносил в лабораторию тело моего мальчика. Я хотел повторить феномен Розалии Ломбардо.

– Надо сказать, у вас получилось, – пробормотала я.

– Мой мальчик, мой Алеша, – хриплым голосом проговорил он. – Я часто смотрю на сына и думаю, что это большое счастье, просто находиться рядом.

Он улыбнулся, и лицо его осветилось изнутри, словно включили лампочку.

– Алеша любит, когда с ним играют. У меня много дел. Я не могу уделять сынишке достаточно времени. Ты, Жень, заходи к нему, не стесняйся. Угощай сдобным печеньем, он его любит.

– Хорошо, – кивнула я, неловко пряча глаза, ибо боялась, что Сирин увидит в них охвативший меня страх.

Рядом со мной сидит опасный безумец. Помешанный. И я нахожусь с ним один на один в запертой квартире. И нужно мне было лезть со своими вопросами! Сирин поднялся с табурета, приблизился и пристально посмотрел мне в лицо, стараясь понять, как я реагирую на его слова. Рука его скользнула в карман, и я подумала, что это конец. Сейчас этот ненормальный достанет заточку, нож, сапожное шило, большой ржавый гвоздь, скальпель. Да мало ли что Сирин носит в карманах своих отутюженных брюк? Достанет и устранит как надоедливую любопытную кошку, сующую нос не в свои дела. А затем отнесет в большую комнату, разложит на железном столе, зальет чудо-раствором Салафии и создаст еще одну Розалию Ломбардо. В компанию к сыну, чтобы его Алеше не было скучно.

Не спуская с меня внимательных глаз, Сирин вынул из брючного кармана коробок и, гремя спичками, удалился в ванную. Я перевела дух – пока убивать не будет. Значит, можно пить кофе. Перерыв полки, пришла к выводу, что найти на них сахар невозможно. Зато я обнаружила связку ключей на брелоке с серебряным гоночным болидом. Сунув находку в карман, махнула рукой на сахар, залпом осушила свою чашку с горьким напитком и заглянула в ванную. Сегодня здесь было гораздо чище. Груда тряпок больше не валялась на полу, ванная выглядела вымытой, а отвратительный запах исчез. И даже закралась в голову мысль, а не пригрезился ли мне вчерашний кошмар после выпитого у Ольги вина? Может, не все так страшно? В голове всплыла женщина, бесплотной тенью двигавшаяся по темному коридору, и я снова не удержалась от вопроса:

– Викентий Палыч, что находится за соседней дверью?

– Черный ход.

– И часто ваши гости им пользуются?

Сирин кинул мрачный взгляд на меня и сдернул с носа очки.

– Им давно уже никто не пользуется, – проворчал он, часто моргая глазами. – Ключи потеряны. О чем ты говоришь?

– Не о чем, а о ком. О рыжеволосой женщине. Я видела, как ночью она прошла на кухню, а потом ее там не оказалось.

Удивленно вскинутая бровь была мне ответом.

– Понятия не имею, о ком ты. – Через пару секунд он вернул очки на место. – У тебя богатая фантазия.

Ну что ж, возможно.

– А зачем над дверью прибит деревянный черт? – не унималась я, решив разом узнать ответы на все мучившие меня загадки. – Он же кошмарный! Давайте его снимем!

– Черт принадлежал твоему отцу, я не стану его трогать.

– Какого лешего ему понадобилось прибивать это пугало над дверью?

– Максим тоже был человек с фантазиями, – он усмехнулся. – Должно быть, это у вас семейное. Не трогай черта, пусть висит. Как память.

– Скажите, пожалуйста, какая щепетильность, – пробурчала я.

– Если я ответил на все твои вопросы, я бы предпочел пойти к себе, – Сирин помешал ложечкой остывающий кофе. Затем подхватил чашку и медленно удалился.

Еще мне интересно, где прятался Викентий Павлович вчера ночью, но я не стану догонять соседа, чтобы прояснить ситуацию. Я и так узнала слишком много для того, чтобы оставаться в Питере. Срочно домой! В Лесной городок! В голове не укладывается. Представить себе не могу, чтобы взрослый представительный мужчина в очках и с почтенной проседью в волосах сидел, затаившись, в какой-то каморке и наблюдал за перепуганной девицей, которая мечется по квартире и разыскивает его! Сумасшедший дом!

После общения с Сириным простой и понятный Василий мне уже не казался таким уж назойливым, каким виделся раньше. Все. Хватит. Пусть Илья отвезет меня на вокзал. Я отправилась в комнату, наскоро причесалась, собрав на затылке хвост, слегка подкрасилась и, закинув на плечо сумку, устремилась на улицу, надеясь больше никогда не переступать порог этого дома.

* * *

Редакция «Аполлона» размещалась на втором этаже одного из дворцов восемнадцатого столетия на живописной набережной Мойки, неподалеку от последней квартиры Пушкина, в которой умер поэт. Выбор пал на эти апартаменты не случайно. Ходили слухи, что здесь, по адресу Мойка, 24, разыгралась когда-то история, описанная Пушкиным в «Пиковой даме». По давно заведенной традиции петербургская богема ложилась спать довольно поздно, проводя вечера, а зачастую и большую часть ночи в беседах и спорах об искусстве, начинающихся в литературных кружках и плавно перетекающих в артистические кабаре и рестораны. Поэтому в редакцию сотрудники «Аполлона» подтягивались лишь после полудня. Подъезжали на извозчиках и моторах, и среди них нельзя было не заметить известных персон. В двери редакции входили поэт и критик Иннокентий Анненский, собственно, и вдохновивший Маковского на создание журнала. Одиозный автор «Крыльев» Михаил Кузмин, заведовавший секцией прозы. Сергей Ауслендер, отвечавший за театральный отдел, и Алексей Толстой, печатавший в журнале свои стихи и прозу. Был среди них и немецкий переводчик Гюнтер, пронырливый молодой человек, запросто вхожий в любую артистическую гостиную.

В тот день немец Гюнтер заехал за Гумилевым в Царское Село. Поэт обитал в родительском доме в комнате, увешанной шкурами антилоп и тигров, поверх которых красовалось тонкое арабское ружье, коим Николай Степанович и добыл свои трофеи во время путешествия по Африке. Приятели позавтракали у Данона и, выйдя на свежий воздух туманного Петербурга, обогнули дом и свернули в хорошо им известную подворотню на Мойке. Поднялись наверх, направо по лестнице, и очутились у дверей редакции. «Аполлон» занимал две комнаты на втором этаже. В дальнем помещении сотрудники журнала, как обычно, пили чай с ромом и в ожидании посетителей вели оживленные беседы, обсуждая готовившийся к выпуску номер. Маковского среди них не было. Издатель простудился и лежал с температурой дома. До приемных часов оставалось изрядно времени, и Гумилев, забрав у секретаря стопку пришедших на адрес редакции конвертов со стихами, уселся их просматривать. Взяв в руки очередное послание, необычным образом запечатанное черным сургучом, на котором прослеживался печатный оттиск «Vae victis!» [2] , Николай Степанович взломал печать и вытряхнул из конверта глянцевый листок с траурным обрезом. От листка повеяло тонкими духами, и недоумевающий поэт погрузился в чтение. Стихи, написанные изящным почерком от имени юной девы, показались Гумилеву на редкость удачными. Подписи под стихотворными строфами не оказалось, стояла только одна буква «Ч». Заинтригованный и приятно удивленный Николай отложил письмо в сторону, чтобы вечером передать Маковскому. Затем отобрал еще несколько достойных главного редактора сочинений и вручил их Волошину, собиравшемуся навестить занедужившего шефа. Ближе к вечеру Макс накинул на широкие плечи бархатную куртку, пристроил на буйные кудри цилиндр и отправился к Маковскому.

Вне всякого сомнения, Петербург был одним из красивейших городов, которые Волошин видел в своей жизни. А повидал он немало. Поэт путешествовал пешком по Италии, бывал в Испании, подолгу жил во Франции. Ему было с чем сравнивать. Миновав Певческий мост, Максимилиан Александрович оглянулся на капеллу, любуясь на открывающийся вид, и помахал рукой прекрасному зданию. Его вдохновляло и радовало все – кружевные перила моста, вид на площадь, клинообразный угол бывшего министерства иностранных дел, из-за которого разворачивалась гигантская перспектива с одинокой колонной посредине, виднеющимся вдали Исаакиевским собором и шпилем Адмиралтейства. На шпиле играли лучи заходящего солнца, отражаясь в Неве. И далее, по Мойке был виден изгиб реки, мосты через Зимнюю канавку, арка, перекинутая к Эрмитажному театру. От одного только вида города захватывало дух и останавливалось сердце. Путь поэта лежал в Царское Село, где жил издатель «Аполлона». Маковский рос среди муз, и это не могло не сказаться на восприятии окружающего мира. Отец, дед, оба дяди и тетушка Сергея Константиновича были художниками, и довольно известными. В петербургской среде Маковский слыл человеком утонченным до такой степени, что, говорят, предложил сотрудникам появляться в редакции не иначе, как в смокингах. Однако не встретил понимания у вольнолюбивых людей искусства и затею свою оставил. Сотрудники журнала называли его Папа Мако. Издатель «Аполлона» старался во всем походить на известного эстета Александра Бенуа и совсем так же, как эрудит и идеолог «Мира искусства», задавать тон современной художественной критике. Папа Мако ценил все утонченное и изящное и очень сокрушался, что с «Аполлоном» не сотрудничают балерины Мариинского кордебалета. Однако отвращение к реалистам-бытовикам, наводнившим толстые журналы, не мешало ему бороться с десятилетним засильем символизма в поэзии. Журнал свой он мыслил не иначе как оплот непреходящих ценностей в круговороте поэтических течений начала нового века. Душа просила чего-то необычного, пронзительного и яркого. Такого, чего раньше еще не бывало. Подоспевший Волошин со стихами Черубины пришелся как нельзя более кстати.

Прихворнувший хозяин встретил гостя в постели. На резном журнальном столике рядом с кроватью стоял телефон, по которому глава редакции общался с сотрудниками и отдавал распоряжения относительно подготовки номера. Усадив Макса рядом с собой на стул и велев принести кофе, Маковский принялся просматривать письма. И замер, взяв в руки конверт Черубины. Волошин острым взглядом, примечающим малейшие движения человеческой души, наблюдал за шефом. Внимательно следил, как сургучная печать, траурный обрез листа и, главное, сами стихи производят на Папу Мако неизгладимое впечатление, меняя его лицо.

– Не знаете, кто она такая? – дрогнувшим голосом поинтересовался Маковский, пробегая глазами листок.

– Понятия не имею, – с чрезмерной искренностью ответил Волошин, внутренне ликуя.

– Это потрясающе! – воскликнул издатель, перечитывая стихи снова и снова. Глаза его горели, бледные щеки покрыл жаркий румянец. – Вот видите, Максимилиан Александрович, я всегда вам говорил, что вы слишком мало обращаете внимания на светских женщин! Посмотрите, какие одна из них прислала мне стихи!

И Маковский с выражением принялся читать:

С моею царственной мечтой

Одна брожу по всей вселенной,

С моим презреньем к жизни тленной,

С моею горькой красотой.

Царицей призрачного трона

Меня поставила судьба…

Венчает гордый выгиб лба

Червонных кос моих корона.

Но спят в угаснувших веках

Все те, кто были бы любимы,

Как я, печалию томимы,

Как я, одни в своих мечтах.

И я умру в степях чужбины,

Не разомкну заклятый круг.

К чему так нежны кисти рук,

Так тонко имя Черубины?

– Действительно, недурно, – осторожно проговорил Волошин, опасаясь переиграть.

– Недурно? Да стихи просто великолепны! – горячился редактор. – Такие сотрудники для «Аполлона» необходимы! Нужно немедленно написать ей ответ!

И Сергей Константинович, вооружившись пером, на прекрасном французском языке обратился к Черубине де Габриак с предложением порыться в старых тетрадях и прислать в редакцию все, что она до сих пор писала.

* * *

Старенькая «Мазда» стояла у подъезда, а Илья расхаживал вокруг машины, ногой в лакированном ботинке постукивая по колесам. Для загородной прогулки вид у него был чересчур пижонский, и я не сдержалась от улыбки.

– Ну что, поехали? – небрежно распахивая переднюю дверцу, проговорил папин коллега.

– Поехали, – я устроилась на сиденье.

Калиберда занял водительское место, повернул ключ в замке зажигания, но вместо ровного шума мотора послышалось глухое ворчание и подозрительный стук.

– Черт, – выругался водитель. – Купил старье на свою голову.

И с сожалением протянул:

– Вот так и бывает, Жень! Пришлось продать свою новую машину, а эту рухлядь взять.

– А что так?

– Надо же на чем-нибудь ездить.

Машина все-таки тронулась. Мы свернули за угол, и, глядя на мелькающие за окном дома соседней улицы, я проговорила:

– Знаешь, Илья, я тут подумала и решила вернуться в Москву. Не нужна мне ни дача, ни квартира. Если отец все оставил Алике, пусть так и будет. Мы обязаны уважать волю покойного.

Калиберда вильнул рулем и резко затормозил у обочины.

– Жень, ты что, с ума сошла? – он удивленно смотрел на меня. – И квартира, и дача достанутся Альке?

– Если папа так решил…

– Я описал ситуацию адвокату, он говорит, что половина наследства совершенно точно твоя!

– Пусть Алика дачу и забирает, – не стала я спорить. – Как госпожа Боярская хотела. Мне все равно.

– И ты готова остаться в коммуналке с Сириным? – Губы Ильи тронула ироничная улыбка.

– А что тебя удивляет?

– Ты с ним общалась?

– Так, перекинулась парой слов, – уклончиво ответила я, стараясь казаться правдивой.

Парень помолчал, барабаня тонкими смуглыми пальцами по кожаной оплетке руля, и сдавленно заговорил, глядя в окно:

– Я веду раздел моды, знаю многих людей из тусовки, которые крутятся вокруг подиумов. Моделек там всяких знаю, стилистов, дизайнеров. Так вот. Есть у меня знакомый, Бейзил Колин, один из лучших питерских фотографов. – Тонкие пальцы откинули со лба прядь смоляных волос и снова вернулись на руль. – Сидели мы как-то в одном кабаке и разговорились про детство. И Бейзил вспомнил, что жил когда-то на улице Луталова и знал Максика. И Сирина тоже знал. Только Сирин держался особняком, ни с кем не дружил, а Максик, наоборот, просился в дворовую компанию, но его не брали. Во-первых, он был чужак и нечасто выходил во двор, а во-вторых, у него все время был открыт рот из-за хронического гайморита, и пацаны его дразнили. Максик уже тогда был большим весельчаком, и, чтобы отомстить ребятам, стащил с веревки, на которой сушилось белье, белые трусы предводителя ребячьей шайки. Стащил и вымазал коричневой краской, после чего вернул на место. Как только главарь понял, над чем хохочут его приятели, он сдернул оскверненные трусы с веревки и припустил за Максиком по двору, на ходу вопя, что заставит Максика их сожрать. В том, что это дело рук Мерцалова, главарь не сомневался, ибо видел, как тот зачем-то возится около белья, но не придал этому значения. Ребята загнали Максика в подвал, повалили на землю и стали пихать тряпичный ком в рот. Пихали до тех пор, пока не протолкнули в глотку. Максик сначала дергался, а потом затих. Только тогда мальчишки поняли, что Максик задохнулся. Все тут же разбежались кто куда, бросив Максика на земле, и тогда в подвал спустился Кеша Сирин, наблюдавший за экзекуцией через крохотное подвальное окно. В одной руке у Сирина был школьный портфель, в другой – авторучка, которой он с размаху пробил Максику горло. Теперь бы сказали, что он провел экстренную трахеотомию, но в то время Голливуд еще не наводнил нашу страну брутальными фильмами, и простые обыватели ничего не знали об этом суровом приемчике по оказанию первой медицинской помощи. Открыв доступ воздуха к легким Максика, Сирин выволок его на улицу, и только потом взрослые вызвали «Скорую», и твоего будущего отца до конца реанимировали уже в больнице. На тот момент героям этой истории было по девять лет.

Он задумчиво посмотрел на меня и закончил:

– Жень, я рассказываю это для того, чтобы ты понимала, с кем тебе предстоит иметь дело. От таких людей, как Сирин, лучше держаться подальше. Мой тебе совет – требуй у Альки дачу.

Нельзя сказать, что я узнала о папином соседе что-то новое, но все же история начала их дружбы меня впечатлила. Я колебалась, и Илья продолжал меня дожимать:

– Давай съездим, Жень, посмотрим, и ты решишь, надо оно тебе или нет. Мы ведем беспредметные споры. Нужно четко понимать, о чем идет речь. Ключи-то нашла?

– В кармане лежат.

– Так что, едем?

– Ладно уж, поехали, раз собрались.

И машина, гремя деталями, снова тронулась в путь. Мы выехали из города и повернули в сторону области. Мимо окон мелькали негустые перелески, низкое небо нависало над зеленеющими полями. Некоторое время машина мчалась по шоссе, и я читала указатели с названиями населенных пунктов, сменявших друг друга. Затем мы свернули на проселочную дорогу и, миновав несколько деревень, въехали в дачный поселок. Проехав его насквозь, повернули к лесу и остановились у невысокого забора из покосившегося штакетника, на котором буйно цвела плесень. За забором простирался яблоневый сад в белой дымке цветения. Давно не крашенный дом утопал в кустах распустившейся сирени, под которыми виднелась грубо сколоченная скамейка. На калитке висел ржавый замок, и я полезла за ключами. Вытащив связку, я попыталась открыть калитку.

– Эй! Вы к кому?

Грозный окрик заставил меня замереть, словно пойманную на месте преступления. Старуха перегнулась через соседний забор и пристально наблюдала за моими действиями.

– Здравствуйте, Ксения Ивановна, – заулыбался Калиберда. И, сделав грустное лицо, пояснил: – Это дочь Максика. Его вчера похоронили, и я привез Евгению на дачу. Хочу ознакомить с причитающимся ей наследством.

– Отчего ж это он помер? – растерялась старуха. – Вроде здоровый был.

– Работа нервная.

Илья кивнул на замок, намекая, что я могу продолжать.

– И не говори, сынок, – сокрушенно вздохнула соседка. – Сейчас у всех нервы слабые. Мы крепче были. Выносливее.

Старуха повернулась и зашаркала розовыми калошами из «Ашана» по тропинке к своему дому, уходя от забора все дальше и дальше.

– Не бабка, а всевидящее око, – иронично заметил Калиберда. – Никогда не знаешь, когда она вынырнет из-за забора.

Ключи гремели друг о друга, отчаянно мешаясь. Я возилась довольно долго, но только предпоследний ключ подошел к замку. Оставив замок болтаться на одной дужке, я вошла на участок. Илья предусмотрительно снял замок с петли, сунул в карман и только после этого двинулся за мной. Потом он распахнул ворота и, маневрируя, загнал машину на участок.