Кукла крымского мага

– Нет, Лиля, ты обязательно должна отнести стихи в «Аполлон». Стихи твои замечательные! Они непременно понравятся издателю Маковскому!

Быстрый шаг сбивался на бег, в голове проносился калейдоскоп воспоминаний, снова и снова заставляя ее переживать взлеты и падения этого лета, проведенного в Коктебеле у Волошина. В салонах богемного Петербурга давно уже говорили об оригинальности крымского поэта. Его называли киммерийский маг, ибо дом его на берегу Черного моря располагался в древней Киммерии, как он сам именовал Коктебель. Многие из Лилиного круга любили гостить у Максимилиана Александровича, а вернувшись, рассказывали удивительные вещи. Говорили, что каждый, кто приезжает к нему, должен поклясться, что считает Макса превыше Пушкина. Что у него есть право первой ночи с любой гостьей. И что, живя у Волошина в доме, женщины одеваются в «полпижамы»: одна разгуливает по Коктебелю в нижней части на голом теле, другая – в верхней. Говорили, что Максимилиан Александрович молится Зевсу, ибо очень похож на повелителя Олимпа. Лечит наложением рук. Угадывает будущее по звездам. Ходит по воде, аки посуху. И даже приручил дельфина и ежедневно доит его, как корову. Поэт эти домыслы не опровергал, загадочно улыбаясь в пышную бороду, и в ответ на все вопросы лишь согласно кивал головой. Лиля, познакомившаяся с Волошиным на одном из литературных вечеров, смотрела на мэтра полными восторга и ужаса глазами, решив непременно побывать у него в Коктебеле. Компанию в этой поездке ей составил Николай Гумилев, с которым у Лили набирал силу роман. Приехав в Коктебель, они запирались в комнате Гумилева и подолгу работали над «Капитанами». А потом уходили в горы и собирали скорпионов, которых сажали в спичечные коробки. И хотя Лиля все чаще и чаще ловила на себе заинтересованные взгляды хозяина дома, она боялась поверить в то, что может ему нравиться. Вечерами, когда гости Волошина собирались в зале для увлекательных бесед, Лиля подсаживалась к хозяину и не могла наговориться, рассказывая старинные испанские легенды, которые переводила, и открывая Максимилиану Александровичу потаенные уголки души. А утром она поднималась наверх и читала свои стихи в полном тайн кабинете старшего друга, под шум прибоя, врывающийся в распахнутые окна. Читала и верила, что стихи и в самом деле хорошие. Должно быть, на Лилю подействовала близость загадочного хозяина дома, в которого она сразу же безоговорочно влюбилась. И вскоре Гумилев, злясь и обиженно кривя тонкие губы, отправлялся на ловлю скорпионов один, а Лиля бежала наверх, к Волошину. Увлеченные друг другом, они подолгу гуляли у моря и уходили в горы, и говорили, говорили, говорили. Гумилев страшно ревновал и делал ей сцены, но Лиле нравилось мучить, а Николаю страдать. Окружающие с удивлением смотрели, как вокруг скромной учительницы начального класса петербургской гимназии, не отличавшейся ни красотой лица, ни стройностью фигуры, к тому же хромоногой, разгораются поистине шекспировские страсти. Ревнивый Николай ломал Лиле пальцы, требуя клятвы верности, а затем стоял на коленях, целовал подол платья и умолял простить. Так дальше продолжаться не могло. Волошин поставил девушку перед выбором, потребовав определиться, с кем она хочет остаться. Лиля растерялась. Как можно сравнивать невозмутимого Макса, словно возвышающегося над миром, «близкого всем, всему чужого», с нервным мальчиком Гумми, злым и требовательным в своих капризных желаниях? Николая она тоже любила и очень жалела, что не может быть одновременно с ними обоими. А как было бы славно, если бы великодушие Волошина добавить к романтичности Гумилева! Но, к сожалению, это невозможно. И Лиля осталась с Максом. Однако ничего не сказала Гумилеву, а просто попросила его уехать. Николай, неоднократно предлагавший девушке выйти за него замуж, счел ее просьбу глупым капризом, выпустил из спичечных коробков полудохлых скорпионов и тут же уехал из Коктебеля, а Лиля провела свое лучшее лето рядом с избранником. Осенью Лиля вернулась домой, в Петербург, и Макс перебрался следом за ней. И вот тогда-то Волошин настоял на том, чтобы девушка отнесла стихи в редакцию журнала «Аполлон», с которым поэт тесно сотрудничал. Волошина в «Аполлоне» уважали, к нему прислушивались и дорожили его мнением, ибо литератор, проработавший журналистом в Париже не один год и отлично знакомый с французской богемой, зачастую выступал посредником между только что созданным журналом и именитыми французами.

В редакции девушку встретили холодно. Главный редактор и издатель «Аполлона» Сергей Маковский, одетый дорого и со вкусом, окинул непрезентабельную посетительницу придирчивым взглядом и равнодушно разрешил прочесть что-нибудь из последнего. Лиля начала читать, и тут, как нарочно, в комнату вошел Гумилев. Лиля поперхнулась от неожиданности, а отвергнутый жених присел на стул и принялся сверлить ее глазами, наблюдая, как бывшая невеста смущается под его колючим взглядом. Когда со сбивчивой декламацией было покончено, Маковский склонил в полупоклоне напомаженную голову, сверкнувшую идеальным пробором, надменно поблагодарив, и сообщил, что ее стихи журналу не подходят. И Лиля вышла из редакции, хромая сильнее обычного. И вот она спешит по Лиговскому проспекту к Максу, глотая слезы и негодуя на себя за то, что она такая нескладная, бездарная и самонадеянная.

Волошин квартировал в доме на Глазовской, поселившись у графа Толстого. Алексея Николаевича Лиля только что встретила в редакции и поэтому была уверена, что Волошин в квартире один. Не чувствуя под собой ног, Лиля приблизилась к доходному дому с лепниной на пышном фасаде, потянула на себя тяжелую дубовую дверь парадного, взбежала на нужный этаж и позвонила в квартиру. Открывшая дверь прислуга отшатнулась в сторону, увидев раздосадованное Лилино лицо, и Макс, вышедший в прихожую на шум, буквально подхватил рыдающую подругу на руки. Горничная, недоумевая, скрылась в глубине квартиры, оставив Волошина с гостьей наедине. Уткнувшись ему в плечо, Лиля, всхлипывая, быстро заговорила:

– Я знала, что так будет! Мои стихи не приняли! Сказали, не подходят!

– Лиля, зайди, – настойчиво втягивая девушку в комнату, проговорил Волошин. – Успокойся, прошу тебя. Хочешь чаю?

– Какой чай, Макс? – плачущим голосом прокричала она. – Я бездарность! Я урод! Если бы ты видел, с какой брезгливостью на меня смотрел Маковский!

– Ну что ты, Лиля! – проникновенно воскликнул Макс, прижимая девушку к себе. – Ты очень мила и талантлива! И у тебя по-настоящему хорошие стихи!

Волошин обнял ее за плечи и, не давая скинуть плащ, подвел к большому, во весь рост, зеркалу, стоящему у стены его комнаты. Поставив подругу перед зыбким стеклом и шагнув в тень, исчезая за витой золоченой рамой, Волошин торжественно произнес:

– Вглядись в себя внимательно, Лиля. И ты увидишь свою суть.

* * *

Оставшись одна на лестничной площадке, я приблизилась к отцовской квартире и позвонила. И, странное дело, дверь тут же распахнулась, как будто меня уже ждали. За дверью никого не оказалось, и я по инерции перешагнула порог и прошла внутрь квартиры, в темный коридор, единственным источником света в котором была узкая желтая полоса, пробивающаяся из-под двери кухни. В нос мне ударил крепкий запах химикатов и чего-то еще, неприятного и едкого. Я коснулась пальцами стены коридора и двинулась вперед. Но не успела я пройти и нескольких шагов, как за моей спиной щелкнул выключатель, и, обернувшись на звук, я увидела Сирина. Викентий Палыч стоял у стены, и суровое лицо его, изборожденное морщинами, выражало каменное спокойствие. Слюдяным блеском отливали очки, не скрывая устремленного на меня свинцового взгляда. Шагнув к входной двери, он запер ее на замок и накинул цепочку. Склонил голову набок, оглядел дело рук своих и, развернувшись, двинулся вперед.

– Добро пожаловать в нашу скромную обитель, – скрипуче произнес он, огибая меня и удаляясь в конец коридора.

Я сразу заметила, что этот коридор гораздо короче того, что находится в квартире Ольги, и заканчивается он узкой дверью, какие обычно бывают у кладовок. А над кладовкой нависают забитые свертками антресоли. По противоположной от кухни стене виднелись три комнаты, а четвертая располагалась напротив. Я в растерянности застыла, не зная, куда мне идти. Сирин приблизился к одной из трех дверей и толкнул ее, собираясь скрыться в комнате.

– А мне куда? – смущенно улыбнулась я.

Сосед указал на единственную комнату, находящуюся со стороны кухни. Я двинулась к жилищу отца. Дернув дверь, убедилась, что она заперта, но на крюке слева висел длинный ключ с массивными бороздками. Немного повозившись с заедающим замком, я вошла в комнату. На меня пахнуло холостяцким жилищем молодящегося мужчины творческой профессии. На стенах черно-белые психоделические обои в крупных спиралях, в центре комнаты пустующий столик для лэп-топа из качественного черного пластика, рядом с ним дизайнерское рабочее кресло с эргономичной спинкой, в углу пухлый белый диван, а перед ним плазма на подставке. Давно не циклеванный дубовый паркет застелен тростниковой циновкой, скрывавшей выбитые фрагменты пола. Я бросила сумку на диван и огляделась по сторонам в поисках компьютера отца, но ничего похожего не наблюдалось. У профессионального журналиста – и нет компьютера? Такого просто не может быть! Это тем более странно, что другая техника присутствует в полном объеме. На подоконнике за серебристыми, с крупными листьями, занавесками, расположился принтер со сканером и прочая оргтехника. Здесь же поблескивал стальными боками электрический чайник и кофеварка. Я открыла темную дверцу шкафа из ИКЕИ, полагая, что планшетник может быть там, и оглядела убористые ряды книг. Среди собраний сочинений классиков и подписных изданий, во времена социализма водившихся в каждом приличном доме, легко угадывались современные книги. Отдельная полка была отведена под Грефов. Вытащив первую попавшуюся под руку книгу, я раскрыла ее и с первых же строк погрузилась в атмосферу интриги и тайны. Опустившись на диван, с головой ушла в чтение и очнулась только тогда, когда дочитала последнюю страницу.

Спохватившись, что просидела как околдованная, три с лишним часа, хотя всю дорогу мечтала принять душ и улечься в постель, я вышла в коридор и обомлела. Над входной дверью нависала деревянная фигурка черта, вырезанная из потемневшего от времени корня, которую я не заметила раньше. Я огляделась по сторонам. Соседа нигде не было видно, и мне сделалось как-то не по себе. Под ногами отчаянно скрипели истертые ромбы паркета, навевая мысли о древности этого дома и призраках, которыми он вполне может быть населен. Неприятный холодок пробежал по спине. Засосало под ложечкой. Меня окружали зеленые, выкрашенные масляной краской стены и давно не беленный потолок, высокий, серый, с отбитой по углам лепниной. Вокруг тусклой лампочки, освещавшей коридор, скользили черные тени, и мне начало казаться, что это бес шевелится и отбрасывает единственной имевшейся у него рукой рваную тень. Стараясь не смотреть на фигурку над дверью, я устремилась по квартире в поисках ванной комнаты. Обнаружилась она в самом конце кухни, рядом с туалетом. Я споткнулась, чуть не упав, на выщербленной плитке, миновала кухонный стол с изрезанной клеенкой, шкаф с разномастной посудой, старую газовую плиту и табуретки у стены. Остановилась перед одинаковыми дверями и по очереди принялась дергать за потемневшие от времени ручки. Правая дверь была заперта, и сколько я ни тянула ее на себя, она так и не поддалась. За второй дверью оказался туалет с невероятной конструкции унитазом, виденным мною ранее лишь в старых фильмах. А также ванна. Ванна была вся покрыта ржавчиной и совершенно лишена эмали, а около нее валялись горы окровавленного тряпья, издающего чудовищную вонь. Похоже, централизованной подачи горячей воды в доме не было, ибо над ванной серела вековой грязью газовая колонка. Огня в ней не оказалось, а как ее включать, я не имела ни малейшего представления. И я отправилась за помощью к соседу. Не глядя на беса, парящего над безрадостной обстановкой отцовской коммуналки, постучала в одну из соседских дверей. Мне не ответили, и я толкнула дверь плечом. Заперто. Значит, попробуем постучать в следующую комнату. Я шла от одной двери к другой, стучала, ждала, дергала ручку, убеждалась, что и эта дверь закрыта, и переходила к следующей. Осталось последнее помещение. Я с силой стукнула по крашенному белой краской дереву, и дверь медленно поползла в сторону, приоткрываясь под напором моего кулака.

– Викентий Павлович! – позвала я, прислонившись к косяку и не решаясь заглянуть внутрь.

В квартире стояла гулкая тишина. Я подняла глаза и в ожидании ответа помимо воли принялась рассматривать черта над дверью. Черный, резной, деревянный. Вытянутая вперед рука и оскаленные зубы. Глаза казались белыми, слепыми и оттого еще более страшными. Бес как будто проникал этим своим невидящим взглядом в самую душу, и его насмешливый рот кривился в недоброй ухмылке, предвещая беду. Чтобы скрыться от его белых глаз, я проскользнула в комнату соседа и прикрыла за собой дверь.

* * *

По стенам освещенной лишь светом трех свечей комнаты ползли причудливые тени, искажая находящиеся в комнате предметы. В зеркале отражалось женское лицо с чересчур выпуклым лбом и слишком большими зубами. Лиля молчала, рассматривая некрасивую себя и стараясь увидеть что-то необычное. Но в отражении нельзя было прочесть ничего, кроме ее собственной невеселой жизни.

– Что ты видишь, Лиля? – глухо проговорил Волошин.

– Себя.

– И какая ты?

За стеной загремели кастрюлями, руша таинственную атмосферу, и Лиля обреченно выдохнула:

– Я самая обычная. И даже хуже многих. Я сильно хромаю, это последствие болезни. Ты же знаешь, Макс. Я тебе рассказывала. В детстве я тяжело болела, долго лежала прикованная к постели, и, поправившись, так и осталась хромой. Хромоногая и уродливая, вот я какая!

Голос девушки звучал обиженно и жалобно, точно ища у слушателя поддержки и взывая о помощи.

– Нет, не то, – поморщился Волошин. – Ты другая. Ты вспомни, Лиля. Вспомни себя настоящую. Ну же, какая ты?

Лиля опустила голову и, будто в трансе, настойчиво повторила:

– Я хромоногий урод! Меня не любили. Надо мной смеялись. Старшие брат и сестра отламывали моим куклам одну ногу, заявляя, что раз я хромаю, то и куклы мои должны быть хромоногими.

– Нет, Лиля, это всего лишь часть той правды, которую ты про себя знаешь. Та ее часть, которую ты хочешь помнить, – перебил ее Волошин. – Но есть и та, что ты позабыла. Если заставить себя вспомнить прошлое, то можешь погрузиться в такую глубину своего земного существования, о котором ты, Лиля, и понятия не имеешь! Нет ни прошлого, ни будущего, так считал Августин Блаженный. Есть лишь настоящее прошлого и настоящее будущего, – голос друга журчал мягко, как горная речка, гипнотизируя и убаюкивая. – Бытие – это то, чего никогда не было и не будет. Бытие есть данность, настоящий момент. Продленный миг есть ложь.

– Да, ложь… – эхом откликнулась Лиля.

– Но есть люди, которые помнят все, – вещал Макс. – Сын камнереза, родоначальник италийской философии Пифагор говорил о себе, что некогда он был Эфалидом и почитался сыном Гермеса. И Гермес предложил ему на выбор любой дар, кроме бессмертия. Философ попросил оставить ему, и живому и мертвому, память о том, что с ним уже бывало. Поэтому при жизни Пифагор помнил обо всем и в смерти сохранил ту же память. Впоследствии он вошел в Евфорба, принимал участие в Троянской войне и был ранен Менелаем. И Евфорб рассказывал, что он был когда-то Эфалидом, что получил от Гермеса его дар. Рассказывал, как странствовала его душа, в каких растениях и животных она побывала, что претерпела она в Аиде и что терпят там остальные души.

– Да, да, я понимаю, – прошептала Лиля, будто в забытьи. – Ты говоришь о памяти души. У меня тоже сохранились воспоминания о предшествующей жизни. Я постоянно о них рассказывала в детстве, когда не хватало фантазии придумать что-то свое. Мне, конечно же, никто не верил. Раз, приехав в одно имение, я узнала и парк, и место, о котором говорила с сестрой. Я очень удивилась и еще больше испугалась. Я точно знала, что бывала в этих краях, ходила по этим дорожкам, кормила уток на пруду и сидела на берегу в деревянной беседке. Воспоминания прекратились с большою болезнью. Вот ее я помню до сих пор. Мы были одни с братом на даче. И я уже была больна. Но он запрещал мне лечиться, говоря, что болезнь надо преодолеть. У меня был очень сильный дифтерит. Потом я ослепла на год. В это время я увидела в первый раз Того Человека. Падшего Ангела. Не хочу об этом говорить. Не желаю ничего помнить.

– Ты должна вспомнить, – строго оборвал ее старший друг. – Лиля, ты можешь.

– Да, могу, но не буду! Макс, мне больно, – всхлипнула девушка, расстегивая плащ и передавая его на руки Волошину. – Я завидую Пифагору. Он мог помнить обо всем, не страдая. Это преимущество волшебников.

– Пифагор, несомненно, был волшебником, – согласно склонил к плечу большую голову Волошин. – В этом ты права, Лиля. Он учился в Греции. Затем в Египте. Финикии. Сирии. Сумел пересечь долину Евфрата и продолжительное время находился у халдеев, чтобы перенять их тайные знания. Через Мидию и Персию путешествовал в Индустан, где несколько лет был учеником, а потом, Лиля, сам стал инициированным в брамины Элефанта и Эл Алика. Имя Пифагора до сих пор хранится в летописях браминов, где он именуется Яванчария, что переводится как Ионийский Учитель. И, Лиля, нельзя не признать, что Пифагор воплотил в себе всю мудрость древних, как Иоганн Бах вобрал в себя музыкальную культуру Средневековья и Возрождения.

Волошин ласково провел ладонью по волосам девушки.

– Да, Лиля, конечно же, он был чародеем. Волшебником. Магом.

– И меня ты сравниваешь с Пифагором? – Вымученная улыбка пробежала по лицу.

– Ты сумеешь, поверь! – горячо заверил ее друг. И вкрадчиво проговорил: – Нужно только захотеть и поверить, что ты можешь. Ну, давай же, Лиля, вспомни, кем ты была в предыдущих перерождениях!

– Оставь, Макс, это невозможно, – простонала Лиля. – Я устала, я еле держусь на ногах!

– Милая моя девочка, – сострадательно глянул на нее Волошин, обнимая и прижимая к груди. – Я напою тебя чаем, а после помогу вспомнить. По линиям руки мы вместе вернемся в прошлое. Ты ведь знаешь, я владею древней наукой хиромантии. Я ведь тоже некоторым образом маг…

* * *

Застыв у порога, я громко позвала:

– Викентий Павлович! Можно вас на минутку? Никак не могу справиться с колонкой!

Выкрикивая призывы о помощи, я рассматривала необычную обстановку жилища Сирина. На письменном столе горела старая лампа под зеленым абажуром, слабо освещая бордовые стены комнаты. От пола до потолка тянулись темные полки, заставленные книгами. Потрепанные корешки старинных изданий небрежно стояли в беспорядке, давая понять, что ими постоянно пользуются, а не расставили по ранжиру для красоты. В комнате было нестерпимо жарко, ибо в углу горел камин, выложенный бело-голубыми изразцами. Перед камином покачивалось кресло-качалка с раскрытой книгой, наводя на мысли о том, что хозяин только что с него поднялся и, прервав чтение, вышел в другую комнату. В помещении имелись две двери. Через одну я только что вошла, другая вела в соседнюю комнату. Мне показалось, что комнаты переходят одна в другую, представляя собой анфиладу. Я вытянула шею, заглядывая сквозь приоткрытую дверь в соседнее помещение, чтобы убедиться, что моя догадка верна, и отпрянула. В нос ударил тот самый кошмарный запах, который шокировал меня с первых секунд пребывания в этой квартире, и чуть было не свалил с ног в ванной комнате. Помещение оказалось большое. Во всю стену вдоль окна тянулся стальной стол, под которым виднелся столик на колесах с разложенными на его поверхности хромированными инструментами. По обеим сторонам стального стола возвышались стеллажи с реактивами в стеклянных банках, подписанные химическими формулами и латинскими терминами. В век Интернета информация – не проблема. Я достала смартфон и забила в поисковик надпись с крайней левой склянки. Надо же, оксид мышьяка! Ну-ка, посмотрим, а что в пузатой бутылке? Ух ты! Азотнокислая ртуть! А эта прозрачная жидкость – оксихлорид фосфора. Судя по описанию, жуткая дрянь. Ужасно ядовитая штука. Ничего себе, подборка реактивов! Правду говорила Ольга, Сирин таксидермист.

Несомненно, это мастерская, в которой Сирин обрабатывает туши животных, делая из них чучела. Интересно. Ближайший ко мне встроенный шкаф закрыт глухими дверцами. Распахнув их, я лишилась дара речи. Подобно тому, как в кабинетах музыкантов возвышаются на полках бюсты Моцарта и Грига, в шкафу стояли мумифицированные головы, выглядевшие совсем как живые. Смуглые и белокожие, светловолосые, со смоляными кудрями, все они когда-то принадлежали мужчинам. Я шла вдоль желтых пергаментных лиц, переводя глаза с одного лица на другое, и чувствовала, как стынет в жилах кровь и свинцом наливаются ноги. Седые волосы клочьями обрамляют иссушенный череп, пустые карие глаза безо всякого выражения смотрят перед собой, крючковатый нос и сжатые в ниточку губы. А у этого русые кудри, прозрачные веки, наполовину прикрывающие светлые глаза, юные щеки, не знавшие бритвы, и губы, застывшие в изумленной полуулыбке. Надо же, какой молоденький! Я протянула руку и коснулась гладкой щеки. И тут же отдернула. Пальцы обожгло мертвенным холодом. Сколько их впереди, мумифицированных мужских голов! А за ними в жидкой мути виднеются куски чего-то органического и гадкого, замысловатых форм и неприятных расцветок, заключенные в прозрачные емкости.

– Викентий Павлович! – повысила я голос, один за другим распахивая другие шкафы. Повсюду чучела животных! Они смотрели на меня с полок застывшими стеклянными глазами. Да так внимательно, что делалось не по себе. Волк, горная коза, снежный барс, рысь, лисица, вокруг которых раскидана стайка мелких зверюшек типа куниц.

– Викентий Палыч, где вы? – почти срываясь на истерику, закричала я.

Хозяин снова не откликнулся, и тогда я решительно направилась к еще одной двери, ведущей в последнюю комнату. Толкнула дверь и оторопела. Горел ночник. И в его слабом свете я увидела, что передо мной детская с нежными голубыми обоями. Маленькая кроватка из светлого дерева стояла у белоснежного шкафа, расписанного веселыми попугаями. Синий коврик на полу по форме напоминал озеро, раскинувшееся на паркете. В отличие от остальной квартиры поражало обилие светлых тонов, царящее здесь. В первый момент мне показалось, что я окончательно сошла с ума, потому что на стульчике для кормления сидел двухлетний малыш в голубом велюровом костюмчике, а перед ним на высоком детском столе стояла тарелка с печеньем. И все бы ничего, но и мальчик, и стульчик были помещены в стеклянную витрину, от которой отходил прямоугольный гудящий блок. Стол с тарелкой не попал под стекло и стоял отдельно, и по одному из печений ползала муха.

– Привет, котенок, – я махнула рукой, приближаясь к мальчику и недоумевая, что это за конструкция и почему он в ней сидит.

Мальчик не шевелился. Я подошла к витрине и присела на корточки. Постучала по стеклу пальцем. Ребенок не двигался, продолжая смотреть прямо на меня. И тут сердце подпрыгнуло до горла. Это же мумия! Потрясающее мастерство бальзамировщика заставило стучащее в горле сердце на секунду замереть и камнем ухнуть вниз. Темные волосики на головке ребенка прекрасно сохранились и блестели, как живые, круглые щечки имели розовый цвет, а под опущенными веками отчетливо виднелись серые глаза, устремленные на тарелку. Пухлые пальчики маленьких ручек, положенных на поручни стульчика, как будто собирались взять лакомство, и казалось, что только стекло мешает ребенку протянуть руку и угоститься. Не удержавшись, я громко всхлипнула от охватившего меня ужаса. Мысли в голове путались, перескакивая с одной на другую. Это безумие! Сумрачный гений Сирина смог сохранить тело покойного сына в идеальном состоянии. Но зачем? Для чего? Определенно, он сумасшедший! Зажав руками рот, чтобы не закричать, я поднялась с колен и, минуя в обратном порядке комнаты соседа, вернулась в коридор. Моим первым порывом было выскочить на лестничную клетку и позвонить в квартиру к Ольге. Я даже уже подошла к входной двери, на которой по-прежнему поверх замка была накинута цепочка. Замок. И цепочка. Значит, Сирин здесь. Дома. Он не мог никуда выйти из запертой на цепочку квартиры. И я не могу, потому что у меня нет ключа. Но сосед не отзывается, должно быть, наблюдая за мной из какого-то укрытия. Как странно! Странно и страшно. Главное, не впадать в панику.

Я взяла себя в руки и заставила отправиться в ванную и принять ледяной душ. Стараясь не смотреть на сваленное на полу тряпье и боясь даже предположить его предназначение, я наскоро сполоснулась холодной водой и бегом вернулась в комнату отца. Прежде чем улечься на неразобранный диван, старательно обшарила двенадцатиметровое помещение. Само собой, я отдавала себе отчет, что Сирин навряд ли стал бы прятаться под отцовской кроватью или у него в шкафу, но необычность натуры соседа сулила любые сюрпризы. Убедившись, что комната пуста, я немного успокоилась, заперлась изнутри, улеглась на диван, накрылась пледом и изо всех сил попыталась заснуть.

* * *

Он действительно был магом, в этом Лиля не сомневалась. Через месяц после смерти старшей сестры девушка познакомилась с Волошиным в Петербурге, и Макс буквально вернул ее к жизни. С сестрой у Лили были сложные отношения. С самого раннего детства Тоня постоянно требовала компенсации за то хорошее, что она делала для Лили, и, всякий раз, прочитав ей книгу или рассказав историю, разбивала одну из Лилиных фарфоровых кукол, чтобы девочка поняла, что просто так ничего в этой жизни не бывает. Несмотря на детские обиды, Лиля была очень привязана к сестре и смерть ее восприняла как личную трагедию. Старший друг имел удивительный дар убеждения и сотворил чудо, сумев вывести Лилю из сплина. И чтобы переключить внимание с горестных воспоминаний о покойнице на загадки бытия, Максимилиан Александрович принялся снабжать подругу книгами по оккультизму. Именно с его легкой руки Лиля познакомилась со «Светом на пути», эзотерическими трудами Анни Безант, с Теософией Рудольфа Штейнера. Макс открыл ей великую тайну, что люди суть ангелы десятого круга, которые приняли на себя облик людей вместе со всеми их грехами, так что всегда надо помнить, что в каждом, даже самом худшем, человеке сокрыт ангел. Заинтересовавшись антропософией, которую проповедовал Штейнер, Лиля надеялась побывать в Швейцарии, куда уехала бывшая жена Максимилиана Александровича художница Маргарита Сабашникова, которую Макс нежно называл Амори. Отправляясь летом в Коктебель, Лиля всего лишь мечтала насладиться духовным общением с Волошиным. А уж о том, что киммерийский маг выберет ее себе в подруги, она и помыслить боялась. И вот, свершилось! Теперь она всегда будет вместе с ним и, возможно, в скором времени выйдет за него замуж.

Оказавшись в небольшой комнате Макса, девушка постепенно успокаивалась. С кухни тянуло сдобной выпечкой с корицей, все было знакомое и родное. В комнате царила привычная атмосфера творчества, которая была ей так близка. На столе, рядом с раскрытой тетрадью ровной стопкой высились книги, необходимые Волошину в настоящий момент для работы. Другие книги, пока что ненужные, но любимые, привезенные с собой из Коктебеля, стояли в книжном шкафу, на котором были уложены литературные журналы. Лиля устроилась на диване и, прикрыв ноги пледом, стала ждать, когда Макс вернется с кухни, распорядившись насчет чая. Неровный свет свечей в подсвечнике отбрасывал на стену гигантскую черную тень, напоминающую птицу. А может быть, кого-то другого, крылатого и страшного. Чтобы не смотреть на нелепый силуэт, Лиля протянула руку и взяла со стола раскрытую книгу. Это была «Демонология» Бодена. Девушка улыбнулась, припомнив, как этим летом Макс нашел на берегу моря затейливый виноградный корень, изрядно потрудился над ним, вырезав из коряги черта, и подарил Лиле. Девушка спросила, как его величать, и вот тогда друг открыл эту самую книгу, «Демонологию», и, покопавшись в чертовых святцах, важно сообщил, что черта зовут Габриак, так же, как и беса, защищающего от сил зла. И это будет Лилин личный черт, который отведет от нее любую беду. Черт Лиле очень понравился и стал ее талисманом, поселившись на книжной полке в петербургской комнате, которую девушка снимала в доходном доме на улице Луталова. После трагедии, случившейся с Лилиной сестрой, жить под одной крышей с матушкой стало решительно невозможно. Беда приключилась в канун прошлого Рождества. Сестре Антонине, скончавшейся скоропостижно и страшно, было всего двадцать четыре года. Тоня недавно вышла замуж и ждала ребенка, когда вдруг начала слабеть и угасать. Спохватились слишком поздно, когда уже на теле молодой женщины стали появляться черные пятна, о которых беременная думала, что это синяки. А оказалось, что это мертвый плод в ее чреве медленно разлагается и убивает свою мать. Врач сказал, что началось заражение крови и жить Антонине осталось не более суток, и мать умирающей набросилась с обвинениями на зятя, в истерике крича, что это он погубил ее дочь. Муж Тони не спорил. Он только кривил губы в странной улыбке и быстро кивал головой, повторяя за обезумевшей от горя женщиной: «Да, это я ее погубил». Сразу же после смерти сестры Лиля с молодым вдовцом открыли бутылку шампанского и выпили вино, причем Лиля знала, что родственник непременно застрелится, ибо видела в кармане его брюк четко обозначенный контур револьвера. Девушка с нетерпением ждала развития событий и боялась лишь одного – что тот передумает стреляться. Лиле казалось, что только так зять и должен поступить, ибо жить дальше с неподъемной ношей просто немыслимо. Несомненно, смерть Антонины – его вина. Это же его ребенок умер в чреве сестры. И случилось так, как она задумала – молодой вдовец застрелился прямо у Лили на глазах. Он лежал, перегородив собой проход из комнаты, и кровь из его простреленной головы растекалась большой темной лужей по белоснежному ковру. Хоронили их с Тоней в один день в одной могиле. Лиля шла за гробом, улыбалась и думала, что все получилось весело, как свадьба! После похорон матушку Лили стала мучить мания преследования. Мать называла ее чудовищем и опасалась оставаться с Лилей наедине. Девушке было больно все чаще и чаще ловить на себе боязливые материнские взгляды, и Лиля сняла дешевую комнату на Луталова, недалеко от Петровской гимназии, в которой преподавала. В этой комнатке на книжной полке и поселился Габриак.

Прерывая ее размышления, дверь открылась, и вошел Макс, за которым следовала недовольная горничная с подносом в руках. На подносе тонкие чашки с горячим чаем, вазочка с обольстительно-румяным домашним печеньем.

– Для барина Алексея Николаевича пекла, – обиженно уведомила прислуга, нехотя составляя угощение с подноса на стол.

– Ничего-ничего, Глафира, Алексей Николаевич не обидится, – заверил ее Волошин, проворно собирая рукописи и освобождая место для чашек.

Покончив с немудреной сервировкой, прислуга раздраженно взглянула на Лилю и, протопав по комнате, с силой захлопнула за собой дверь.

– Ну вот, Лиля, сейчас чаю попьем, – возбужденно проговорил Макс, присаживаясь к ней на диван. – Но сначала позволь-ка свою руку.

Лиля протянула ладонь, и Волошин взял ее запястье своими теплыми мягкими пальцами. От ладони до плеча стремительным разрядом пробежал покалывающий ток, всегда пронзавший Лилю в момент прикосновения киммерийского мага. Макс поднес руку девушки к самым своим глазам и пристально вгляделся в линии на ладони. Лиля замерла, ожидая, что скажет друг. Через пару минут напряженного молчания Волошин тихо заговорил:

– Твоя тяга, Лиля, к старинной Испании не случайна. Когда ты записывалась вольнослушательницей в университет на курс лекций по испанистике к профессору Петрову, тобою двигало прошлое.

Девушка насторожилась и затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово из интригующего рассказа.

– Ты родилась в средневековой Испании в семье богатого идальго, боготворившего свою жену. Отец настолько любил твою мать, что не замечал буквально ничего вокруг себя. Не замечал даже того, что кузен, светловолосый красавец с темной бородой, проживавший в их замке на правах родственника, вовсе не состоит в родстве с его супругой, а служит ей скорее утешением в неудачном, как она считала, браке. Между тем ты подрастала и становилась девушкой редкой прелести. У тебя были роскошные локоны цвета утреннего солнца, изящный стан, тонкий профиль, зеленые глаза, яркий рот с опущенными уголками и нежные трагические руки.

Макс погладил ее широкую ладонь и осторожно спросил:

– Ты вспомнила себя такой, Лиля?

Вкрадчивый голос Волошина проникал девушке прямо в душу и там будил далекие воспоминания, навевая давно забытые образы. Лиля прикрыла глаза и точно наяву увидела замок с башенками на высоком холме, перед которым расстилалось бескрайнее море, цветущий сад, и себя, златокудрую и прекрасную, сидящую на мраморной скамье перед прохладным фонтаном.

– Да, вспомнила, – тихо проговорила девушка. – Потом кузен меня совратил, и мама покончила с собой.

Лилина мать не кончала с собой, хотя и у нее был красавец блондин с темной бородой. Любовник – чернокнижник. Тот Человек. Падший Ангел, соблазнивший Лилю, когда ей было тринадцать лет. Мать все знала и, казалось, сердилась на дочь за то, что перепуганная девочка не может ответить на чувства ее духовного наставника, вдруг проявившего к Лиле интерес.

– После ночи с ним ты родила дочь… – прошептал Макс.

– У меня тоже есть дочь, – чуть слышно откликнулась Лиля. – Вероника. Она умерла.

Дочери у Лили никогда не было, но ей все чаще и чаще казалось, что все-таки была. В свое время девушку так потрясла сцена из книги Генриха Гейне «Путевые картины», что она с первого же раза запомнила ее наизусть и могла повторить слово в слово. «Madame, вам трудно представить себе, как прелестна была маленькая Вероника, когда лежала в своем маленьком гробике! Зажженные свечи, стоящие вокруг, бросали блики на бледное улыбающееся личико, на красные шелковые розочки и на шелестящие золотые блестки, которыми были украшены головка и платьице покойницы. Благочестивая Урсула привела меня вечером в эту тихую комнату, и, когда я увидел маленький трупик на столе, окруженный лампадами и цветами, я принял его сперва за красивую восковую фигурку какой-нибудь святой; но затем я узнал милые черты и спросил, смеясь, почему маленькая Вероника лежит так тихо. И Урсула сказала: «Так бывает в смерти». Лиля читала, перечитывала и никак не могла насытиться словами. По щекам ее текли слезы, сердце сжимала когтистая лапа непереносимой боли утраты. Прошла неделя, за ней другая, и Лилю, все время повторявшую про себя эти строки, стала неотвратимо преследовать мысль, что у нее тоже когда-то была такая вот маленькая Вероника, которая умерла. Это ее дочь не так давно лежала прелестной восковой куклой на столе, и на ее мертвое личико свечи отбрасывали танцующие тени.

– Да, Лиля. Все верно. Ты родила Веронику, – тихо проговорил Волошин, продолжая поглаживать ладонь девушки. – После этого ты сделалась ревностной католичкой, умоляя Деву Марию простить тебе невольный грех и подарить вам с малышкой счастье. Но твои горячие мольбы не были услышаны, и девочка не прожила и трех лет, скончавшись от простуды. Обезумев от горя, ты днем и ночью сидела на могиле крошки Вероники и плела ей венки. Плела до тех пор, пока сама не увяла прелестным цветком.

– Я умерла молодой? – с надеждой спросила Лиля, не допускавшая мысли, что может прожить долгую счастливую жизнь. В детстве Лиля подолгу болела, неделями лежала без памяти, и смерть казалась ей совсем не страшной, она была чем-то родным и близким, как сестра или подруга.

– Да, Лиля, ты умерла молодой, – мягким высоким голосом откликнулся Макс. – Однажды тебя нашли бездыханной на холодных могильных плитах фамильного склепа и похоронили рядом с твоей обожаемой малюткой.

– А как меня звали? – чувствуя, что глаза ее наполняются слезами, пробормотала девушка.

Волошин на секунду задумался, будто что-то припоминая, и уверенно выдохнул:

– Черубина. В прошлой жизни ты была Черубина. И, надо сказать, что Черубина тоже писала стихи. И если бы она, а не ты, принесла их в редакцию, сноб Маковский ни за что не прогнал бы прекрасную католичку. Он с радостью взял бы ее творения и напечатал их в «Аполлоне».

Макс отпустил руку девушки и, широко улыбнувшись, вдруг быстро спросил:

– Ну что, Лиля, ты чувствуешь в себе силы стать новой Черубиной?

– Да, Макс, – резко вскинула голову поэтесса Дмитриева, мигом скидывая с себя сонное оцепенение и освобождаясь от охватившего ее транса. – В душе я все та же испанка, одинокая и непонятая, – с горечью сообщила она.

– Вот и превосходно! – подхватил Волошин. – Тогда, Лиля, нам нужна испанская фамилия. И желательно с благородными корнями.

– Габриак! – объявила Лиля, озорно сверкнув глазами. – Помнишь моего черта?

– Любопытная мысль, – похвалил Лилю друг. – Черубина Габриак. Нет, пусть будет Черубина де Габриак! Так значительно лучше.

Лиля откинула плед, вскочила с дивана и, возбужденно взмахнув руками, провозгласила:

– Отныне господин Маковский будет иметь дело не со скучной учительницей Елизаветой Ивановной Дмитриевой, а с прекрасной Черубиной де Габриак.

– Да, Лиля, ты права, ее он не прогонит, – широко улыбнулся Волошин. – Ведь мало у кого есть собственный бес, готовый прийти на помощь.

* * *

Лежа в темной комнате отца на неразобранном диване, я пыталась заснуть, но сон не шел. Стараясь не думать о маленьком тельце, сидящем на стульчике в одной из соседних комнат, я размышляла об отце и его странной жизни. Похоже, что никто его особенно не любил. Если не считать, конечно, Алики, но и та сразу же заговорила о разделе имущества покойного и о своих видах на дачу. Ольга тоже не показалась мне особенно скорбящей. Похоже, больше всего женщину огорчает, что папа умер, не успев поучаствовать в ремонте парадного. Шеф на дух не выносил отца, про него вообще вспоминать не хочется. Это надо же такое придумать! «Подоночные глазенки»! И это о покойнике на его же поминках! Интересно, чем отец заслужил подобное отношение? И с чего это Максим Мерцалов вдруг взял и скоропостижно скончался? Ведь Ольга говорила, он крепкий был мужчина, жить бы да жить. Возможно, что кто-то из так называемых друзей и меркантильных возлюбленных и впрямь приложил руку к его смерти. Но надо ли мне копаться в этом деле?

Боевой настрой, охвативший меня в ресторане, после осмотра коммунальной квартиры отца куда-то испарился, и чувство тревоги не отпускало. Здесь все было таинственное, странное и непонятное. Навевало ужас и внушало страх. Я не заметила, как задремала, и вдруг проснулась, словно меня тронули за плечо. Отчетливо прозвучавшие шаги в коридоре заставили привстать на локте и прислушаться. Под дверью кто-то определенно ходил. Богатая фантазия тут же услужливо подсунула мне выросшего и окрепшего беса, в поисках меня разгуливающего по квартире и пялящего в темноту незрячие глаза.

Больше всего мне хотелось забиться под плед и не высовывать оттуда носа, но я все-таки протянула руку, включила ночник и, поднявшись с дивана, несмело двинулась к дверям. Постояла в нерешительности, потом, собравшись с духом, повернула в замке ключ и рывком распахнула дверь. Темный коридор прорезал луч света, и в прозрачной темноте я увидела узкое женское лицо, отпрянувшее в сторону, зеленые глаза, сверкнувшие злобой и разочарованием, и мучительно искривленный рот с опущенными вниз уголками. Женщина повернулась ко мне спиной и метнулась в сторону кухни, растворяясь в темноте. Пока я стояла в оцепенении, длинные медные волосы, едва различимые впотьмах и оттого кажущиеся призрачными, мелькнули за кухонной дверью. Почему так темно? Я отлично помню, что не гасила свет! Рванувшись к выключателю, я пробежала в темноте до конца коридора и, нащупав его, щелкнула клавишей. Последовав на кухню, я огляделась по сторонам. Рыжеволосой женщины нигде не было. Первым делом я осмотрела ванную. Убедившись, что прятаться там особенно негде, перешла ко второй двери. Потянув ее на себя, я убедилась, что так же, как и час назад, она по-прежнему заперта. А где же таинственная незнакомка? Прошла через стену? Но этого не может быть! Чертовщина какая-то!

Мне ничего не оставалось, как вернуться в комнату, запереться на ключ и забраться с головой под одеяло, поклявшись себе больше не реагировать на странности этого дома. Остаток ночи я прислушивалась к тишине в коридоре и лишь под утро провалилась в неглубокий сон, полный кошмаров. Мне казалось, что по комнате кто-то ходит, но у меня не хватало сил, чтобы открыть глаза. А когда хмурый рассвет пробился сквозь задернутые серебристые шторы в зеленых папоротниках, я вдруг заснула как убитая.

Резкий стук в дверь я услышала не сразу. Он вплетался в тягучее сновидение, и мне казалось, что это похоронный автобус, в котором я еду совсем одна, даже без водителя, стучит мотором на крутых поворотах. Стук раздался снова, на этот раз стучали значительно громче и настойчивее. Я вскочила с дивана, натянула джинсы, футболку и направилась к двери. Повернула ключ, отпирая комнату, и распахнула дверь. На пороге стоял подтянутый Сирин, одетый в чистую рубашку с закатанными до локтя рукавами и в отутюженных брюках. Очки он протирал уголком полотенца, изучая мое лицо цепкими амбразурами слегка прищуренных глаз. Седой ежик на голове соседа блестел свежими каплями воды.

– Тебя к телефону, – обронил он, кивая на стену коридора.

И указал туда, где действительно висел черный громоздкий аппарат с рядами букв и цифр на перламутровом циферблате. Массивная трубка на витом шнуре болталась в воздухе, почти у самого пола. Под аппаратом стоял продавленный стул. Я недоверчиво подошла к дедушке нынешних беспроводных телефонов, подхватила трубку и прижала ее к уху. Казалось крайне неправдоподобным, что агрегат начала прошлого века может пребывать в рабочем состоянии.

– Вас слушают, – я поставила босую ногу на перекладину стула. Он скрипнул, но устоял.

– Привет, Жень, – откликнулись на том конце трубки бодрым мужским голосом. – Ты как, готова ехать? Я уже внизу, жду тебя в машине.

Я вспомнила про вчерашний уговор с Ильей, и мне стало неловко, что я заставляю ждать человека, примчавшегося с самого утра. Я-то планировала поездку ближе к обеду. Во всяком случае, не думала, что меня поднимут ни свет ни заря.

– Сейчас спущусь, – пообещала я.

– Ключи от дачи взять не забудь, – напутствовал меня Калиберда. – Они, скорее всего, где-нибудь в столе. На них брелок в виде машинки.

Я аккуратно положила трубку на два рычага и обернулась. Сирин продолжал стоять посреди коридора. Мне показалось, что взгляд его стал чуточку теплее, чем был вчера.

– Я ведь смогу выйти? – я кивнула на входную дверь.

Голос мой звучал небрежно, но внутри все окаменело. Вот сейчас он скажет «нет», а я уже положила трубку и не сумею дать знать Илье, что меня держат взаперти.

– Само собой, – невозмутимо откликнулся сосед. – Я как раз хочу отдать тебе ключи от входной двери и почтового ящика.

В мою руку перекочевали два ключа – один длинный, проржавевший от старости, второй маленький и круглый.

– Викентий Палыч, помогите, пожалуйста, включить колонку, – попросила я. – У меня не получается.

– Иди на кухню, – буркнул сосед, устремляясь по коридору. – Сейчас включу.