– На майские праздники только-только приезжали, – хмуро проговорил он, выбираясь из машины и осматриваясь по сторонам. И, кивнув на беседку, рядом с которой виднелись белые пластиковые стулья и покрытый дождевыми лужицами стол, поделился: – Вон там шашлыки жарили.
И с горечью добавил:
– Даже не верится, что Максика больше нет.
Затем обвел широким жестом выкошенную лужайку, за которой простирались садовые деревья, и деловито сказал:
– Ну, вот, Жень, смотри. Это и есть дача. Домик, конечно, не очень, зато земля здесь дорогая.
Двухэтажный дом отца и впрямь выглядел покосившимся и ветхим, но резные наличники и крыльцо делали его трогательно старомодным и оттого довольно милым. Я двинулась к дому, намереваясь осмотреть его изнутри.
– В прошлый раз я здесь куртку спортивную оставил, – вдруг сказал Илья, устремляясь следом за мной. – Жень, в доме поищем?
– Давай посмотрим, – согласилась я, поднимаясь по ступеням крыльца и начиная подбор ключей к запертой двери.
– Для чего вся эта связка? – сердито бормотала я, мучаясь с ключами. – Неужели нельзя было оставить два нужных, а остальные снять?
– Ты не понимаешь, все ключи нужны.
Он дышал мне в затылок табаком и хорошим парфюмом.
– От бани, от сарая, от шкафов всяких-разных…
На этот раз мне повезло больше, и я попала в цель с третьего раза.
– Начинаю осваивать непростое дело домушника, – обернулась я к Калиберде, плечом налегая на просевшую дверь.
Дверь скрипнула и тяжело подалась вперед. В доме было темно и прохладно, пахло полынью и разогретой на солнце древесиной. В углу при входе висела какая-то одежда, и я кивнула Илье:
– Проверь, может, здесь твоя куртка?
– Я на вешалке поищу, а ты в спальне, – попросил парень. – В последний раз я там ночевал.
Должно быть, я посмотрела на него чересчур подозрительно, и Калиберда протестующе поднял руку.
– Да ну, Жень! Никаких глупостей, честно! Я же обещал.
И, отвернувшись в угол, начал увлеченно рыться в дождевиках и ветровках. А я отправилась в глубь дома искать спальню. Миновала забитую мебелью кухню, заглянула в кладовку, заставленную пустыми бутылками, прошла мимо гостиной со старенькой стенкой и ковром на полу и за фанерной перегородкой увидела темную комнату. Створки на окнах были закрыты, и от этого в помещении царил непроглядный мрак. Обшарив стену, я нашла за шкафом выключатель. Вспыхнул свет, и сразу же в глаза бросилась широкая кровать, застеленная цветастым покрывалом. Так, чудесно. Вот и спальня. Я подошла к шкафу и распахнула створки. Одна половина занята мужскими рубашками, пиджаками и брюками на вешалках, во второй на полках разложено стопками белье, свитера, спортивные костюмы. Я начала перебирать вешалки, выискивая ветровку, как вдруг свет потух и дверь с громким щелчком захлопнулась.
– Илья! – позвала я, думая, что парень по недоразумению погасил свет, не заметив меня у шкафа. – Илья, включи свет!
Вокруг царила подозрительная тишина. Вот тебе и «никаких глупостей». Что это за бред? Ошибка? Неудачный розыгрыш?
– Калиберда, хватит шутить!
Не услышав ответа, я отправилась включать свет сама. Протянула руку за шкаф и щелкнула выключателем, но безрезультатно. Раз за разом я нажимала на упругую пластиковую клавишу, еще минуту назад исправно приводившую в действие трехрожковую лампу под потолком, однако свет не загорался. То и дело ударяясь о каркас кровати, на ощупь приблизилась к двери и навалилась на нее плечом. Дверь не поддалась, запертая на добротный замок.
– Илья, хватит валять дурака! – закричала я, барабаня в дверь кулаками.
Посчитав, что наделала достаточно шума, замерла, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре. Мне показалось, что я услышала голоса. Мужской и женский. Они о чем-то спорили, но слов было не разобрать. Голоса из коридора переместились за стенку, где, как я помнила, была гостиная, и принялись что-то обсуждать. Забавно получается. Значит, Илья притащил меня на дачу с одной-единственной целью – попасть в дом. Он мог бы залезть сюда и без меня, но, должно быть, опасался, что бдительная соседка его заметит и поднимет шум. То-то он так переживал, не забыла ли я ключи! А где-то здесь, неподалеку, его поджидала сообщница. Парочка заперла меня в спальне и теперь ругается в гостиной. Интересно, почему именно там? Ничего не видя в окружающей темноте и пребольно ударяясь о мебель, я двинулась к окну, попытавшись открыть хотя бы его, чтобы выбраться на улицу. Впотьмах налетела на торшер, с грохотом его опрокинула и, подняв, нажала кнопку на подставке, пробуя включить. Результат был тот же, что и с люстрой. Кнопка щелкала, свет не загорался. Пробравшись к окну, я загремела засовами. Но плотно закрытые ставни заперли еще и снаружи, и все мои попытки были обречены на провал. Черт, и сумку с мобильником оставила в прихожей! Все, что я могла сделать, это колотить кулаками в стену, осыпая проклятьями вероломного Калиберду и его неведомую подружку. Выбившись из сил, улеглась на кровать и стала прислушиваться к шуму за стеной. Лежала я до тех пор, пока не замерзла. Накрывшись покрывалом, согрелась и, вымотанная бессонной ночью, провалилась в сон.
* * *Дорога из Царского Села показалась Волошину невероятно длинной. Ему не терпелось обрадовать Лилю рассказом о посещении Папы Мако, а также поведать, какие восторженные отзывы делал редактор «Аполлона» на стихи Черубины. На серо-розовый город опускался тихий вечер. Волошин торопливо шел по Петербургу, как бородатый Зевс, и прохожие изумленно оборачивались ему вслед, удивляясь гротесковой внешности Макса. Поэт привык видеть удивление на лицах людей, отлично зная, какое впечатление производит, и нередко специально эпатировал публику, будучи всегда очень доволен собой. Невысокий, приземистый, он носил демонстративно пышную бороду и буйные кудри, одеваясь по старой привычке так, как ходят парижские студиозусы в Латинском квартале.
Раз произошел презабавный случай. Как-то Максимилиан Александрович получил письмо. Незнакомая девушка писала, будто бы очень хочет видеть автора ее любимых стихов и что будет ждать его на бульваре на первой скамейке. Волошин шел в гости к друзьям, ему было как раз по пути, и поэт завернул на бульвар. На условленной скамейке сидела гимназисточка, довольно некрасивая, и, сильно волнуясь, ждала автора полюбившихся ей строф. Волошин приблизился к поклоннице, снял цилиндр и, учтиво склонив буйно заросшую голову, своим высоким мягким голосом проговорил:
– Сударыня, позвольте к вам присесть.
Девица вспыхнула, окинула быстрым взглядом его короткие штаны, бархатный плащ-крылатку, широкое бородатое лицо, улыбающиеся губы и возмущенно выдохнула:
– Да как вы смеете?
Волошин извинился, сел напротив нее, развернул «Новое время» и принялся наблюдать за расстроенной девушкой, впивающейся глазами в каждого проходящего мимо привлекательного господина, опасаясь пропустить своего кумира. Так и не дождавшись обожаемого поэта, гимназистка поднялась со скамейки и ушла. Следом за ней поднялся и Волошин, свернул газету и отправился своей дорогой. Этот случай очень хорошо отражал отношение к Волошину окружающих, не знакомых с его внутренней сутью.
Дом Лили стоял в глубине улицы, сразу же за сквером. Девушка жила на втором этаже, в комнатке, которую снимала у вдовы композитора Чудинова. Доходные дома со сдаваемыми внаем квартирами были в дореволюционном Петербурге явлением довольно распространенным и не вызывали ни у кого удивления. Редко когда в «барской» квартире жили ее владельцы, чаще всего это были квартиросъемщики, среди которых попадалось чиновное дворянство, промышленники или вот, как в случае с Чудиновыми, творческая интеллигенция. Когда снимать подобные апартаменты становилось почему-либо накладно, одну из комнат пересдавали жильцу. После смерти композитора вдова Зоя Владимировна почувствовала себя стесненной в средствах и решила обзавестись жиличкой. Расспросив знакомых, вдова Чудинова выяснила, что учительница приготовительного класса из гимназии по соседству Елизавета Ивановна Дмитриева была бы не прочь снять небольшую уютную комнату, и предложила ей арендовать бывшую детскую. Сын Чудиновых давно вырос и жил отдельно от родителей, так что надобность в подобном помещении отпала. Максимилиан Александрович вошел в чистое парадное, учтиво поздоровавшись со швейцаром, до блеска натиравшим постным маслом мозаичную площадку, и, поднявшись по покрытой ковром лестнице на второй этаж, позвонил в дверь. Открыла вдова Чудинова. Из прислуги осталась одна лишь кухарка Марта, остальных вдова рассчитала, стремясь сократить расходы. Чтобы не ссориться с Мартой, Чудинова взяла на себя часть забот по дому и теперь сама ходила открывать дверь. К Лиле вдова относилась, как к младшей сестре, считая девушку беспомощной и плохо приспособленной к жизни. Дружбу жилички с поэтической элитой Северной Пальмиры Зоя Владимировна не одобряла, называла поэтов людьми пустыми и никчемными, думая женить на Лиле своего младшего брата, пехотного капитана Вольдемара Сысоева.
Максимилиан Александрович вошел в длинный коридор, по правой стороне которого тянулась анфилада комнат. Комната Лили была последней из них. С другой стороны, недалеко от кухни, располагалась комната прислуги. Должно быть, там сейчас гладили, ибо оттуда доносилось шипение утюга и вырывались клубы пара, как из прачечной. Кинув быстрый взгляд в распахнутую дверь «прачечной», Волошин поспешно миновал коридор и заглянул к подруге. Лиля сидела за столом и работала. Комнатка не отличалась большими размерами и порядком, в ней было множество книг, разложенных по столу и расставленных по полкам. В углу белел голландскими изразцами нетопленый камин. От окна тянуло сквозняком, и девушка куталась в теплую шаль. Лиля вскинула голову и вопросительно посмотрела на Макса. Друг снял куртку, пристроил на вешалку цилиндр и шагнул к столу.
– Лиля, у меня хорошие новости, – как добрый лев, улыбнулся Волошин. – Маковский буквально очарован твоими стихами. Папа Мако при мне написал письмо и отослал его на почтамт до востребования. Он просит прислать все, что у тебя есть. На мой взгляд, очень лестно для начинающего автора получить подобное предложение.
– Да, конечно, я отправлю в редакцию столько стихов, сколько будет нужно! – смущенно зарделась поэтесса. И тут же заволновалась: – Погоди, о чем же написать?
– Мне кажется, Лиля, что у нашей благородной Черубины непременно должен быть свой герб, – мечтательно проговорил друг. – Давай-ка подумаем, как мог бы выглядеть герб Черубины де Габриак.
Стук в дверь прервал рассуждения Волошина. Гость замолчал, наблюдая, как створка приоткрылась и в образовавшийся просвет просунулась голова Зои Владимировны. Вдова ревниво взглянула на поэта и взвинченным тоном заговорила:
– Я, конечно, извиняюсь, но вам, Елизавета Ивановна, звонят по телефону.
– Кто звонит? – насторожилась Лиля.
– Мужчина.
– Зоя Владимировна, сделайте одолжение, скажите, что меня нет дома, – взмолилась девушка.
– Не могу, – покачала головой вдова. – Я уже сказала, что вы есть.
Лиля тяжело вздохнула и отправилась отвечать на звонок. Как она и полагала, это был брат Чудиновой Вольдемар, которому вдова, вероятно, позвонила сразу же, как только увидела гостя квартирантки, наверняка пригрозив, что если братец не вытащит Лилю прямо сейчас на прогулку, то потеряет ее раз и навсегда. Так случалось каждый раз, когда в гости к Лиле приходил кто-нибудь из друзей. Не будучи красавицей, Лиля тем не менее пользовалась успехом у мужчин. Представители сильного пола считали ее, что называется, интересной, находя улыбку девушки обаятельной, а высказывания остроумными, и часто заглядывали к ней в гости. Стоит заметить, что, отправляясь в Коктебель с Гумилевым, Лиля уже тогда не была свободна и имела жениха, студента-инженера Васильева, которому обещала отдать свою руку и сердце. Всеволод Васильев, именуемый друзьями Волей, ничем не примечательный молодой человек с невзрачной внешностью и мягкими манерами, отбывал в тот год воинскую повинность. В невесте своей он растворился целиком и полностью, не желая замечать ее романов на стороне и даже где-то предоставляя Лиле право заводить эти романы. Лиля любила Волю особой, жалостливой любовью, отношение его к себе очень ценила и в случае любовных неудач думала о нем, как о тихой пристани.
– Лиля, добрый вечер, это Вольдемар, – промямлила трубка. – Сегодня в Мариинке дают «Фауста». Я мог бы чертовски легко достать билеты, и мы могли бы чертовски приятно посмотреть эту вещь.
– Простите, Вольдемар Владимирович, но как раз сегодня я занята, – оборвала ухажера Лиля, стараясь не замечать недовольного взгляда вдовы, бесцеремонно застывшей в дверях ее комнаты и внимательно прислушивающейся к телефонной беседе. – Прямо сейчас я ухожу, вы застали меня дома совершенно случайно, – с вызовом глядя в глаза квартирной хозяйке, добавила она.
Чудинова в сердцах притопнула ногой и заторопилась по коридору в сторону кухни, на ходу покрикивая на прислугу, гремевшую утюгом.
Вернувшись в комнату, Лиля озадаченно нахмурила лоб и проговорила:
– Макс, здесь нам не дадут поговорить, поедем лучше к Лиде!
Девушка надела перед зеркалом шляпку, всунула руки в предложенное Максом летнее пальто и, похлопав перчатками по ладони, нетерпеливо взглянула на Волошина.
С Лидией Брюлловой Лиля была знакома очень давно, с самого раннего детства. Маленькая красивая Лида, с точеным профилем и гладкими черными волосами, так похожая на женские головки, которые писал ее предок Карл Брюллов, очень нравилась хромоногой девушке. Еще в гимназии подруги делились всеми радостями и печалями, которые выпадали на их долю. Затем вместе увлеклись теософией и подолгу обсуждали прочитанные мистические книги. Лида была единственная, кто кроме мамы знал про Того Человека, который столь рано ввел Лилю во взрослую жизнь. Он был похож на поэта Вячеслава Иванова. Лиля часто бывала у Иванова на «башне», где проходили вечера, и сперва не замечала очевидного сходства, но, когда Вячеслав вдруг неожиданно улыбнулся, Лиля была поражена, узнав так хорошо знакомую змеиную улыбку. У Того Человека был такой же большой лоб, длинные прямые волосы цвета соломы. И бледно-голубые глаза, которые становились совсем белыми, когда он гневался. Он был насмешлив и едок, и мама очень его любила. С появлением Того Человека в доме Дмитриевых для Лили начался настоящий кошмар. Нельзя не признать, что она ему многим обязана. Именно после общения с ним Лиля начала писать стихи. Тот Человек много говорил с ней. Он хотел, чтобы в ней пробудилось все и сразу. Когда же этого не случилось, он желчно заявил, что она такая же, как все. Он хотел, чтобы она была невероятно образованна. Он, Лиля потом это поняла, занимался оккультизмом и дал ей первые основы теософии, но он не был теософом. Он был Падшим Ангелом. И он был влюблен в нее, он требовал от нее любви. Лиля в то время еще совсем ничего не понимала. Иногда она соглашалась и говорила, что будет его любить, и тогда он начинал насмехаться над ней. Он был женат, его жена все знала и страшно ревновала. Жена делала Лиле ужасные сцены, все точно сошли с ума и забыли, что девочке только тринадцать лет. Это случилось в день именин Лили, рано утром. Он овладел ею, и внутри настало каменное спокойствие. Лиля вышла через минуту, туда, где были люди. И никто ничего не заметил. Даже мама не заметила. Или сделала вид. Ведь мама любила его, и она была на его стороне… Весь мир был против нее, и Лиля не знала, что делать. У Лили было ощущение, что у нее нет детства. Она не любила и боялась о нем думать, никогда не называя по имени, а только исключительно «Тот Человек». Но у Лили была Лида, и она скрашивала ужас происходящего. И если и было в Петербурге место, где девушка могла остаться наедине с собой и спокойно поработать над стихами, то это у Брюлловой дома. Дождавшись, когда друг оденется, Лиля подхватила его под руку и направилась к входной двери, делая вид, что не замечает недовольного взгляда хозяйки.
До дома Брюлловых идти было довольно далеко, но извозчика брать не хотелось, а на таксомотор не было денег. Лиля жила на зарплату учительницы в одиннадцать рублей, подрабатывая уроками, и экономила на всем, включая еду и одежду. Что же удивляться, что ее не приняли в редакции? Ее мешковатое платье, купленное в дешевом магазине, не могло вызвать у Маковского ничего, кроме брезгливости. Макс тоже не мог себе позволить широких жестов, не имея свободных денег и возлагая большие надежды на будущие гонорары, обещанные ему в «Аполлоне». Погода стояла хоть и прохладная, но по-сентябрьски сухая, и располагала к приятной прогулке. Молодые люди неспешно шли по узким питерским улочкам и обсуждали детали биографии Черубины. Прорабатывали каждый вопрос, который может возникнуть у Маковского и поставить Лилю в тупик. И, подходя к дому Брюлловой, они уже имели четкое представление обо всех этапах жизни прекрасной католички.
Лида очень обрадовалась, увидев в дверях лучшую подругу и преданного ей поэта. Девушка увлекла гостей в свою комнату и с интересом выслушала про затею, родившуюся в голове Волошина. Мысль вызвать к жизни Черубину из глубин Лилиной души привела ее в ужас.
– Лиля, милая, ты не боишься? – шепотом спросила она, отведя девушку к окну.
– Что ты, Лида, чего мне бояться? – не поняла Дмитриева.
– Как чего? – обеспокоенно зашептала подруга. – Ведь страшно прибегать к помощи беса, все-таки твой Габриак – бес!
И, обернувшись к Волошину, сердито осведомилась:
– Максимилиан Александрович, как вам пришло в голову дать Черубине чертово имя?
– Не в имени дело, – обхватывая ладонью бородатый подбородок, задумчиво покачал головой Макс. – Дело в глубинной Лилиной сути, сокрытой от чужих глаз. И суть эту зовут Черубина. Хочешь ты этого, Лидуша, или нет, а покровительствует Лиле бес Габриак.
– Заигрывание с силами зла еще ни для кого не проходило даром! – стояла на своем маленькая Брюллова.
– Что такое зло, милая Лида? – вкрадчиво проговорил Волошин. – Зло – это всего лишь неверно истолкованное добро.
Хозяйка задумалась над словами гостя и некоторое время смотрела в окно, размышляя.
– И все-таки не нравится мне имя беса в качестве фамилии, как-то боязно за Лилю, – наконец вымолвила она.
Волошин сделал вид, что не замечает недовольства Лиды.
– Черубина дама благородная, и ей необходим герб, – проговорил он. – Что скажешь, Лидия?
Идею с гербом Лида одобрила, тем более что у старинного дворянского рода Брюлловых тоже имелся свой герб. Герб предков Лиды представлял собой щит, рассеченный горизонтально на две части. В нижней его части, в лазоревом поле, был изображен золоченый бобр, несущий на спине золотую колонну и сопровождаемый такой же пчелой. В золотой главе щита располагалось черное стропило, под которым сияла червленая о шести лучах звезда. Гербовый щит венчали дворянский шлем и корона. Герб был, несомненно, хорош. Для Черубины де Габриак было решено придумать что-нибудь похожее, чтобы окончательно сразить Папу Мако благородностью начинающей поэтессы, ищущей покровительства у издателя «Аполлона».
* * *Проснувшись, я долго лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Подо мной незнакомая кровать с железными шарами. У стены – грубый трехстворчатый шкаф. Окно с ситцевыми занавесками в яркий цветочек. Швейная машинка «Зингер» на чугунной литой подставке. Темный торшер, похожий на перевернутую корзину. И трюмо. В памяти всплыли события последних часов, и я поняла, что это спальня на даче отца. Как странно! В комнате темно, но я вижу обстановку. А-а, вот оно что! В приоткрытую дверь из коридора пробивается свет! Это тем более удивительно, что я могла бы поклясться, что до того, как заснула, дверь была заперта на замок и я не могла из нее выйти. Откинув покрывало, я встала с кровати. Вышла в коридор и опасливо огляделась по сторонам. Свет горел во всех помещениях, исключая спальню, которую я только что покинула. А в коридоре еще витал запах парфюма Ильи. И дым его особых сигарет. Старый дом стонал и скрипел, в нем чувствовалось чье-то незримое присутствие. Я медленно двинулась на кухню. Сердце бешено стучало, готовясь выпрыгнуть из груди.
– Илья? Илья! – озираясь по сторонам, позвала я.
Никого. Пустая кухня. Я прошла мимо заставленного посудой стола, вдоль беленой печи и приблизилась к окну. Снаружи непроглядная тьма. Тьма и ужас. Скрип над головой. Треск половиц. Черт меня дернул сюда поехать! Сколько сейчас времени? Не оглядываясь по сторонам, я быстро вышла в прихожую и взяла со стула свою сумку. Все оказалось на месте – документы, деньги, смартфон. Ощутив в руке его приятную тяжесть, я стала постепенно успокаиваться. Нажала кнопку, взглянула на засветившийся дисплей. Ого, да уже половина второго! Толкнув дверь, вышла на улицу и вдохнула полной грудью ночную прохладу. Низкое небо, усыпанное мириадами звезд, раскинулось над головой, и я даже зажмурилась от восторга. Так низко и близко я видела звезды впервые! Смартфон завибрировал в руке. Звук почему-то выключен, хотя я никогда его не отключаю. Василий! А я как раз собиралась ему звонить.
– Женька, где тебя носит? – вместо приветствия осведомился сводный брат. – Весь вечер звоню, а ты не отвечаешь. У тебя все в порядке?
– Василий, я в Питере. На даче у отца. – Я подошла к навесу, под которым Илья ставил машину. Как я и полагала, ее там не оказалось. Подергала калитку. Заперто.
– Знаю, твой отец умер. – Василий говорил усталым голосом. – Я искал тебя в редакции «Городка». Мне Людмила рассказала.
– Хотела сегодня вернуться домой, но калитка заперта. Хотя это ерунда. Я перелезу через забор, дойду до станции и дождусь первой электрички. Сначала вернусь в Питер, а потом в Москву.
– Оставайся на даче и не смей никуда уходить! – распорядился Василий. – Адрес дачи знаешь?
Я начала припоминать.
– Мы ехали по Московскому шоссе до поселка Варфоломеево. Проехали его насквозь. Остановились у леса. Номер дома не знаю, но папина дача граничит с участком старухи в розовых калошах. Ксении Ивановны. Вокруг дачи отца забор из штакетника и яблоневый сад.
– Никуда не уезжай, Жень, я за тобой приеду! – категорично распорядился Василий и дал отбой.
Все-таки иногда хорошо иметь решительного сводного брата. Это возвращает уверенность в себе. Мне стало не так страшно, но возвращаться в дом я пока что была не готова. Подозрительные стуки, скрип половиц – все это мне очень не нравилось. А с крыльца виднелось окно Ксении Ивановны, неяркий свет которого нес успокоение и вселял надежду. Соседка рядом, стоит только позвать, и бдительная старушка придет на помощь. Или не придет. Зачем ей выходить из своего уютного дома? Да и что она сможет сделать, даже если выйдет? Тогда какая разница, где сидеть? В доме хотя бы тепло, а здесь, на крыльце, у меня зуб на зуб не попадает. Я вернулась в дом и, проходя мимо вешалки, с любопытством взглянула на плащи. Интересно, нашел Илья свою куртку? И вообще, была ли куртка? Сдернув теплый плащ на шерстяной подкладке, я накинула его на плечи и, кутаясь в полы, двинулась в глубь дома. Как тут спать, когда не знаешь, кто скрипел половицами наверху? Надо пойти посмотреть, но как же неприятно! Вот она, лестница на второй этаж. Выключатель на уровне моего плеча. Щелчок, и в уходящем вверх прямоугольнике стало светло как днем. Ступенька за ступенькой я поднималась наверх, туда, откуда совсем недавно доносились подозрительные звуки. В руке я сжимала смартфон, готовясь в любую минуту нажать клавишу вызова и связаться с Василием. Глупо, конечно, и мне бы не помогло, но так спокойнее. Поднявшись на площадку, я огляделась по сторонам. Второй этаж делился на два крыла. В правом стояла ничем не застеленная железная кровать, на панцирной сетке которой высились старые обувные коробки. Вокруг громоздились поломанные стулья, табуретки без ножек, этажерка с отсутствующими полками и разный другой хлам. Левое крыло оказалось под завязку забито строительными досками, и злоумышленнику там тоже негде было укрыться. Все больше и больше успокаиваясь, я спустилась вниз и, мечтая о чае, двинулась на кухню. Однако, поравнявшись с гостиной, увидела беспорядок, которого совершенно точно там раньше не было. Дверцы стенки распахнуты, ящики выдвинуты, полки пусты. На ковре тут и там белели разлетевшиеся из папок бумаги, мужские журналы за прошлые годы и страницы растрепанных книг. Сами папки, раскинув картонные крылья, как убитые чайки на морском берегу, грудой валялись в углу комнаты. Все сразу же встало на свои места. Уговоры, апелляция к справедливости, желание покарать алчную Алику – все это блеф! Илья здесь что-то искал! Несомненно, Калиберда приехал сюда не просто так, «за курткой», а чтобы переворошить отцовский архив. Опустившись на ковер, я принялась перебирать разбросанные бумаги. Многолетние счета за свет и газ, блокноты с вопросами к интервью, записки, заметки, статьи. Письма и открытки. Среди поздравлений первомайских, новогодних, с Восьмым марта и с двадцать третьим февраля на имя Софьи Матвеевны и Андрея Тимофеевича довольно часто встречались карточки, подписанные именем Максим. Должно быть, прежде чем отец унаследовал загородный дом, кто-то из родственников жил на этой даче и бережно хранил все весточки, полученные от родни. В том числе и папины. Я подняла с пола пустую железную коробку из-под печенья и принялась укладывать туда собранные с пола знаменательные даты чьей-то жизни. И тут внимание мое привлекла исписанная общая тетрадь. Она лежал в стороне, и, словно в сказке про Алису в Стране чудес, просилась: «открой меня»! Я раскрыла находку и в первый момент удивилась, увидев знакомые имена героев совсем недавно прочитанных книг брата и сестры Грефов. На первых страницах оказался план к роману «Лиловые сумерки в Соренто», прочитанному мною накануне. План был написан отчего-то рукой отца, почерк которого я научилась узнавать по открыткам. Дальше шла разбивка романа на главы и были выписаны психологические портреты героев. Тетрадь, несомненно, интересная, но читать ее на ходу не хотелось. Хотелось заварить чаю, откусить баранку, пакет с которыми я заметила на кухонном столе, и, попивая чаек, с удовольствием отдаться чтению. Проходя мимо спальни, я заметила, что на покрывале что-то лежит. Я могла бы дать голову на отсечение, что, когда я, проснувшись, откидывала покрывало, на нем ничего не было. И света в комнате не было, это точно. Теперь же он горел так ярко, словно зажгли новогоднюю иллюминацию. Я переводила глаза с сияющей люстры на торшер, с зажженного торшера на включенную настольную лампу, и страх постепенно опять сжимал горло ледяными пальцами. В доме явно кто-то был. И делал все для того, чтобы я об этом знала.
– Эй! Кто здесь? – крикнула я.
И склонилась над покрывалом, разглядывая то, что мне подбросили на кровать. Это был кейс для ноутбука, и лежал в нем как раз-таки ноутбук. Достав компьютер и разложив его на кровати, я вынуждена была признать, что аппарат заблокирован паролем. Зато пароль оказался записан на листе в клеточку и вложен в боковой карман кейса, как будто специально для того, чтобы я без особых проблем смогла им воспользоваться. Все это выглядело весьма подозрительно, словно кто-то очень хотел, чтобы я просто и без затей сумела ознакомиться с находкой. Войдя в ноутбук, я принялась просматривать его содержимое. И вскоре натолкнулась на интересную папку «мои работы», где обнаружила множество текстов статей на окололитературные темы, подписанные М. Мерцаловым. Вне всяких сомнений, это пропавший компьютер моего отца! Но, странное дело, в нем встречались и файлы, озаглавленные в точности так же, как книги Грефов. А «Зимний сон Ульяны» оказался именно тем детективом, который я читала по дороге в Питер. Правда, вариантов текста было несколько, как будто роман дорабатывали, и концовки разные. Я закрыла глаза и принялась анализировать. Сначала тетрадь с заметками к роману. Теперь файл в компьютере. Это не может быть простым совпадением. Неужели отец… Да нет, это полный бред! Не веря, что такое возможно, я снова вернулась к ноутбуку. Открывая один файл за другим, я все больше и больше убеждалась в своей правоте. Замечательные детективы брата и сестры Греф писал мой отец!
– Ох, ничего себе! – вырвалось у меня.
И только сейчас я поняла, что из глубины дома доносится шум работающего телевизора. Черная бездна безумия заглянула мне в глаза. Или это я заглянула в бездну безумия? Мысли путались. В голове шумело. Этого не может быть просто потому, что не может быть никогда. Что за бред? Кто включил телевизор? Машины Ильи на участке нет, значит, он уехал. Разве что оставил свою сообщницу, чтобы она довела меня до помрачения рассудка. Ну что же, посмотрим, кто кого больше напугает! Отложив ноутбук, я выглянула из спальни. Дверь в гостиную, оставленная мною открытой, теперь была плотно притворена. Стараясь ступать неслышно, я стремительно приблизилась к гостиной и, преисполненная решимости выяснить все до конца, рванула ручку на себя. Дверь распахнулась, и в груди похолодело и оборвалось. Беспорядок в комнате никуда не делся, но перед мелькающим экраном телевизора в кресле сидел мужчина. Именно этого человека я вчера видела в гробу с белой молитвенной полоской на ледяном мертвом лбу. Правда, на этот раз покойник был не в черном строгом костюме, а в голубых джинсах и яркой тенниске с эмблемой испанского футбольного клуба. Мой отец оторвал от экрана внимательный взгляд и широко улыбнулся.
– Здравствуй, малыш, – сочным баритоном проговорил он. – Ну что, Женька, давай знакомиться!
* * *Слабое петербургское солнце пробивалось сквозь бархатные занавески, освещая элегантно обставленную спальню издателя «Аполлона». Сергей Константинович, сидя в кровати, рассеянно листал томик стихов француза Маларме, с нетерпением ожидая прихода Волошина. Еще днем Гумилев позвонил по телефону и сообщил, что получено новое письмо от Черубины, и Максимилиан Александрович вызвался доставить его вместе с остальными бумагами редактору на дом. Предвкушение новой эпистолярной встречи с таинственной незнакомкой приятно волновало кровь, хотя издатель не спешил себе в этом признаться. Маковский был холост и считал себя завзятым сердцеедом, не упуская из поля зрения ни одной достойной внимания дамы. И ему очень хотелось думать, что Черубина именно такова. Он рисовал себе в воображении самый соблазнительный облик, какой мог придумать, и начинал верить, что другой мадемуазель де Габриак и быть-то не может. Звонок в дверь заставил сердце издателя тревожно забиться. Те несколько минут, что Волошин любезничал в прихожей с горничной, передавая ей пальто и шляпу, Маковский напряженно ждал, стоя у окна в шелковом халате и с сеточкой на волосах. Великолепные усы его были напомажены и поставлены в строго горизонтальное положение, даже несмотря на то, что редактор проводил дома не первый день. Изящество и красота во всем были его жизненными принципами. Как только Макс вошел в спальню и поздоровался, глава «Аполлона» торопливо ответил на приветствие и обиженно проговорил:
– Ну что же вы, Максимилиан Александрович, так долго? Заставляете себя ждать.
Приняв из рук сотрудника сверток с бумагами, Маковский нетерпеливо сорвал перевязывавший его шпагат и, разворошив пачку и разбросав бумаги по прикроватному столику, выбрал из стопки писем конверт со знакомым почерком и сургучной печатью. Дрожащими руками извлек листок с траурным обрезом и впился глазами в стихотворный текст.
Червленый щит в моем гербе,
И знака нет на светлом поле.
Но вверен он моей судьбе,
Последней – в роде дерзких волей…
Есть необманный путь к тому,
Кто спит в стенах Иерусалима,
Кто верен роду моему,
Кем я звана, кем я любима.
И – путь безумья всех надежд,
Неотвратимый путь гордыни;
В нем – пламя огненных одежд
И скорбь отвергнутой пустыни…
Но что дано мне в щит вписать?
Датуры тьмы иль розы храма?
Тубала медную печать
Или акацию Хирама?
«Наш герб» он перечитывал раз за разом, восторгаясь прекрасным слогом и изысканными метафорами, употребляемыми поэтессой.
– Особенно хороша концовка, – хвалил Маковский. И нараспев повторил: – Но что дано мне в щит вписать? Датуры [3] тьмы иль розы храма? Тубала медную печать? Или акацию Хирама?
Восхищенный, он не хотел замечать очевидных вещей. Только масон мог так свободно оперировать мифологическими именами Тубала и Хирама. Первый также именовался Тувал-Каин и слыл «отцом кузнецов» и мифическим основателем металлургии. Хирам же Авив прославился как легендарный финикийский литейщик, который участвовал в строительстве храма Иеговы, возведенного царем Соломоном в Иерусалиме. Откуда начинающая поэтесса католического вероисповедания, каковой хотела казаться Лиля Дмитриева, могла знать, что на могилу Хирама, убитого алчными подмастерьями, были возложены ветви акации – символа вечности духа и добрых дел? Скорее, такие подробности могли быть известны масону ордена Великого Востока, каковым являлся Максимилиан Волошин. В поисках проникновения в сверхчувственные миры пытливый поэт побывал спиритом, теософом, антропософом, водил дружбу с белыми и черными магами и даже присутствовал при сатанинских мессах. В Петербурге пересказывали друг другу историю о том, как литератор Амфитеатров пригласил Максимилиана Александровича прочесть лекцию на тему «Предвидения и предсказания Французской революции». Амфитеатров наивно полагал, что раз поэт основательно изучал данную эпоху, то, следовательно, блестяще изложит предложенную тему. Волошин охотно согласился. Взошел на кафедру и в свойственной ему великолепной манере рассказал собравшимся в зале слушателям ряд занимательных историй и исторических анекдотов с оккультным уклоном, чем вызвал негодование администрации учебного заведения. На справедливое замечание Амфитеатрова лектор с достоинством ответил, что рассказывал вовсе не анекдоты, а давно известные факты, которые он проверил по новым непреложным источникам, кои черпает непосредственно из показаний двух очевидиц Французской революции, игравших в ней большую роль. На ехидный вопрос Амфитеатрова, кто же сии дамы, Волошин не без гордости вымолвил, что одна из них королева Мария-Антуанетта, а другая – принцесса Ламбаль. К обеим дамам Волошин наведывается лично, и они сообщают ему много интересного. В ответ на недоуменный вопрос собеседника, как же он может беседовать с женщинами, одной из которых сто пятьдесят один год, а второй – сто пятьдесят семь лет, и, кроме того, и та и другая давным-давно мертвы, поэт махнул рукой и совершенно серьезно пояснил, что обе они уже перевоплощены. Мария-Антуанетта теперь живет в теле графини Х., а принцесса Ламбаль в теле графини З. Рассказчик назвал две известные аристократические фамилии с указанием местожительства перевоплощенных особ королевских кровей. А также посоветовал смущенному писателю познакомиться с графиней Н., ибо она была когда-то шотландскою королевою Марией Стюарт и клятвенно уверяет, что до сих пор чувствует в затылке некоторую неловкость от топора, который отрубил ей голову. В ее особняке на бульваре Распайль случаются премилые интимные вечера. Мария-Антуанетта и принцесса Ламбаль очень с нею дружны и часто ее навещают, чтобы играть в безик [4] . После этой истории Волошин прослыл большим оригиналом, если не сказать хуже. Теперь же большой оригинал вел тонкую игру с ничего не подозревающим Папой Мако. Склонившись к Маковскому, возбужденно перечитывающему письмо, Волошин мягко проговорил:
– Если позволите, Сергей Константинович, я бы хотел взглянуть на почерк девицы.
– Откуда вам известно, что Черубина девица? – быстро спросил зардевшийся издатель, приятно взволнованный этим известием.
– Сие следует из витиеватой черточки над заглавной «F», – невозмутимо ответствовал поэт. – Верный признак, верьте слову. Графология – наука древняя и редко ошибается в своих суждениях. Если желаете, я расскажу вам об авторе этих строк все, что смогу узнать из письма.
Маковский, не подозревая подвоха, сдавленно проговорил, протягивая собеседнику листок:
– Сделайте одолжение, я буду вам очень признателен.
Максимилиан Александрович принял из подрагивающих рук редактора мелованную бумагу с черным обрезом, испещренную каллиграфическими буквами, и, собрав лоб складками, погрузился в изучение рукописи. Через пару минут он высоким голосом заговорил:
– Писавшая вам девушка из знатной семьи, возможно, графского происхождения. Молода, ей лет восемнадцать, не более, ибо очень характерно написание малой «s». Но юная дева пережила большое горе и, возможно, предательство от самого близкого человека. Об этом свидетельствует пессимистичный наклон букв. Автор стихов – ревностная католичка, это видно по их содержанию. Хотя я ошибся, она вовсе не девственна. Но очень сожалеет о своем грехе. Всю свою юность раскаявшаяся грешница провела в монастыре с иезуитами, куда ее отправил деспотичный отец, не подозревавший, что грех Черубины – не ее вина, а ее беда. Ее совратили и предали. Но девушка во всем винит себя. Она считает себя страшно порочной, ибо чудо как хороша, и это сводит с ума мужчин, которые страдают по ее вине.
