Председатель КГБ Юрий Андропов

Сергей Дмитриевич Жаковский, всклокоченный, с пылающим бугристым лицом и безумными глазами, принимал поздравления, жал руки, отвечал на вопросы. Он чувствовал себя победителем.

Обсуждение фильма должно было состояться тут же, в кабинете директора клуба КГБ, в узком кругу, чтобы выработать рекомендации для следующей, уже высшей партийной инстанции — дать зеленый свет фильму "Явное и тайное" или не дать.

— Обсуждайте, товарищи, без меня, — сказал Андропов.

И сразу возникла тишина. У создателя фильма вытянулось лицо.

Председатель КГБ вышел из зала".

Тут необходимы пояснения. Да, история с фильмом изложена в общем верно, только он назывался "Тайное и явное". Автором сценария под именем Жаковского выведен известный литератор Дмитрий Анатольевич Жуков, автор многочисленных сочинений на самые разнообразные темы, от исторических повестей до пылких статей с обличением "международного сионизма", его связь со спецслужбами даже не очень скрывалась. Он написал сценарий, где кознями сионистов объявлялись и выстрел Каплан в Ленина, и мятеж в Венгрии, и убийство президента Кеннеди, и все, что могло попасть под его не слишком требовательную руку. Режиссером был известный Б. Карпов, консультантом — еще более известный Е. Евсеев, оба ныне уже покойные. Они сделали крутой фильм, в том числе используя заграничные материалы, почерпнутые в командировке.

Что случилось дальше, точно не известно, однако версия Минутко, скорее всего, верна: фильм на экран не выпустили, ясно, что без личного вмешательства Андропова дело тут не обошлось. Позже под тем же названием появился телефильм, ничего общего с первоначальным замыслом не имевший, речь шла только о событиях на Ближнем Востоке. Разумеется, этот эпизод никак нельзя считать сочувствием Андропова "русской партии", скорее уж наоборот.

Добавим на всякий случай, что начальник Политуправления Советской армии генерал Епишев и его ведомство никакого отношения к фильму не имели. Отметим, наконец, что все это происходило в начале семидесятых годов.

Как же на самом деле относился Андропов к русско-патриотическому движению? Почему он избрал доверенными лицами Евтушенко и Шатрова, если уж был столь ярым антисемитом? Тут уже появились некоторые материалы, которые позволяют дать объективную картину событий.

Нет, не баловали Андропов и его "органы" тех, кого в их кругах пренебрежительно именовали "русистами". Вспомним шумное дело о "площади Маяковского", неоднократные аресты Л. Бородина, разгром совершенно легального (по содержанию и способу распространения) журнала "Вече" и многое другое, о чем мы еще расскажем подробно.

А вот как с "молодогвардейцами" обстояло дело? Не станем приводить суждения самих участников тогдашней "Молодой гвардии". Допустим, они будут пристрастны. Но вот что говорит верный последователь Андропова в борьбе с "русистами", тогдашний глава отдела пропаганды ЦК партии А. Яковлев: "Журнал ЦК комсомола "Молодая гвардия" опубликовал одну за другой статьи литературных критиков М. Лобанова "Просвещенное мещанство" и В. Чалмаева "Неизбежность". Лобанов обвинял интеллигенцию в "духовном вырождении", говорил о ней с пренебрежением как о "зараженной мещанством" массе, которая "визгливо" активна в отрицании и разрушительна для самих основ национальной культуры.

Вызывающим было и то, что официальный курс на повышение материального благосостояния людей автор объявляет неприемлемым для русского образа жизни. "Нет более лютого врага для народа, чем искус буржуазного благополучия", ибо "бытие в пределах желудочных радостей" неминуемо ведет к духовной деградации, к разложению национального духа. Лобанов рекомендовал властям опираться не на прогнившую, сплошь проамериканскую омещанившуюся интеллигенцию, а на простого русского мужика, который в силу своей неизбалованности ни сытостью, ни образованием только и способен сохранить и укрепить национальный дух, национальную самобытность.

Статья Лобанова озадачила многих — и писателей, и политиков. Пока власти приходили в себя, журнал публикует статью Чалмаева "Неизбежность". Как и Лобанов, он тоже осуждает "вульгарную сытость" и "материальное благоденствие". В статье немало прозрачных намеков на то, что русский народный дух не вмещается в официальные рамки, отведенные ему властью, как и сама власть никоим образом "не исчерпывает Россию". Такой пощечины власти снести не могли. На этот раз на статью Чалмаева буквально обрушился пропагандистский аппарат партии, был запущен в обращение термин "чалмаевщина".

В это время "Молодая гвардия" публикует третью статью — "О ценностях относительных и вечных", продолжающую линию статей Лобанова и Чалмаева. Ее автор Семанов тоже славил "национальный дух", "русскую почву", сделал вывод о том, что "перелом в деле борьбы с разрушителями и нигилистами произошел в середине 30-х годов". Словно и не было XX съезда с докладом Хрущева о преступлениях Сталина.

Подобное кощунство над трагедией российского народа буквально шокировало общество. Посыпались письма в ЦК. Появились возмущенные отклики в "Комсомолке", "Литера-турке", "Советской культуре". Адепты шовинизма явно перебрали.

Собранные нашим отделом письма я направил в Секретариат ЦК. У меня состоялся обстоятельный разговор по этому поводу с Демичевым. Отдел пропаганды и отдел культуры получили от Суслова и Демичева указание "поправить" журнал. Была подготовлена достаточно резкая статья для журнала "Коммунист", в которой подверглись критике позиции Лобанова, Чалмаева и Семанова".

Как уже говорилось, идеологическим центром русского возрождения со второй половины 60-х годов стал журнал "Молодая гвардия". Когда-нибудь эта очень интересная история будет описана подробно (она того стоит!), а пока скажем об одном человеке, который еще при жизни был забыт, а теперь, когда он давно скончался, и подавно. Анатолий Никонов, рядовой войны, окончил университет и стал журналистом. Судьба поначалу складывалась благоприятно — в сорок лет он стал редактором популярного журнала и с 1963 по декабрь 1970 годов твердо стоял у его руля.

Естественно, что рулевой вел свой корабль в русско-патриотическом направлении. Отрицая идеи марксистско-ленинской русофобии, а также весь набор интернациональных погремушек, Никонов вел линию осторожно, обходя по возможности все идеологические "табу". Вокруг него, как признанного атамана, вскоре сложился преданный круг авторов.

И началось. Появились статьи об исторической России, о святых традициях Отечества, доставалось, и крепко, другим советским изданиям, стоявшим на позициях космополитизма. Долго терпеть это Андропов и Яковлев не могли.

Идеологическое начальство на заседании Секретариата ЦК в ноябре 1970 года освободило Никонова (он был переведен в другой журнал). Обошлось ли это без участия Андропова и его служб, пока неизвестно (сам он на том Секретариате отсутствовал, но это мало что значило).

 Событие это вызвало большой шум у нас и за рубежом, но дело прошло как-то тихо; никого более в журнале и вокруг него не тронули. Движение продолжалось, захватывая новые центры. Тогда, в ноябре 1972-го, выступил с огромной статьей средний в ту пору партаппаратчик А. Яковлев, обвиняя деятелей русского возрождения во всех политических грехах.

Первый зам. завотделом пропаганды Яковлев происходил из ярославского села, жену имел русскую, но целиком поставил на линию "разрядки" (возможно, тут помогло его долгое пребывание в США в качестве стажера). Соседом Яковлева по даче был Цуканов, что облегчало дело.

Конечно, никаких глубоких идей у Яковлева не имелось, но как острый карьерист он почуял, чего хотелось бы брежневскому руководству, а как смелый человек не побоялся рискнуть. Он повел атаку на молодогвардейцев по всему фронту, используя для этого весь громоздкий идеологический аппарат. Недостатка в разоблачениях не было, но брань стала уже привычной, ее перестали бояться. Сами молодогвардейцы не стеснялись ее вовсе, огрызались и наступали, создавая тем самым в Советском Союзе опасный пример. Надо было снимать и наказывать, это ясно, но как? Как сделать это под руководством вялых бюрократов, страшившихся малейших потрясений? Нужно было "решение" по поводу "МГ". Яковлев долго интриговал, но пробиться сквозь бюрократическую трясину не сумел. Играть, так играть, и он решил состряпать партийное решение сам. Советники и помощники охотно подтолкнули его под локоток (дурака не жалко), и вот в ноябре 72-го появилась громадная статья Яковлева "Против антиисторизма".

Вся убогость брежневской внутриполитической линии потрясающе точно выражена в этом кратком заголовке! Во-первых, выступление ведущего идеолога направлено не на утверждение неких партийных истин, а "против" чего-то, — партия, стало быть, идет по чьим-то следам? Во-вторых, что это за обвинение — "антиисторизм"? В марксистском лексиконе накопилось множество жутких политических ярлыков, но о таком не слыхивали. Наконец, просто смешна словесная убогость заголовка: если латинское "анти" перевести на русский язык, то получится: "Против противоисторизма". Воистину невысок был уровень бреж-невско-сусловских присных, и даже предприимчивый Яковлев не смог его приподнять. Даже при молчаливой поддержке Андропова.

Уже по выходе статьи стало ясно, что бедный замзав вдребезги проигрался. В рядах "МГ" струсили только самые уж трусливые.

Грозная по "формулировкам" статья оказалась напечатанной в ведомственной газете и подписана каким-то "доктором наук", а не партийным титулом. На неловкого авантюриста обрушились все: и сторонники молодогвардейцев, и разбитые сталинисты, и старые писатели вроде Шолохова, и профессора соцреализма, и, наконец, был дан повод партийным ортодоксам: как, учить партию через "Литгазету"? от имени партии выступать не члену ЦК?

Дальнейшее нетрудно было предугадать, но тут следует сделать неожиданную для многих оговорку. В памяти российского народа Брежнев остался как косноязычный идиот; так он и выглядел в последние годы, но эта оценка политически совсем неверна.

Брежнев был хитер и осмотрителен, очень осторожен, он действительно отличался миролюбием, то есть неприязнью к резким и крутым мерам. Его личное влияние на политику страны в 70-е годы нельзя недооценивать. Перебор Яковлева для осторожной и оппортунистической линии Брежнева был слишком уж вызывающим: если всякий замзав, даже и дружный с помощниками, начнет так действовать, то… Не надо забывать, что Брежнев образца 72-го года не успел еще превратиться в живой труп, как десять лет спустя.

Статья не понравилась осторожному Брежневу: "Этот м… хочет поссорить нас с русской интеллигенцией", — сказал он в раздражении. Итак, Яковлева срочно и унизительно сослали в провинциальную Канаду.

Разумеется, Андропов за всеми этими событиями внимательно следил. Он понял, что Яковлев поспешил и перебрал, но статью его запомнил, как и самого автора. Как мы увидим, он вспомнит о том в свое время… Однако глубинная неприязнь всей исторической России у Андропова не ослабевала никогда и при всех обстоятельствах.

Ныне хорошо известно, как в Свердловске-Екатеринбурге взорвали "дом Ипатьева", последнее прибежище семьи Николая II, тут в подвале были застрелены одиннадцать человек, включая двух женщин, четырех девушек и больного подростка. Теперь известны подробности.

26 июня 1975 года Андропов доложил в ЦК: "Антисоветскими кругами на Западе периодически инспирируются различного рода пропагандистские кампании вокруг царской семьи Романовых, и в этой связи нередко упоминается бывший особняк купца Ипатьева в городе Свердловске. Дом Ипатьева продолжает стоять в центре города.

Представляется целесообразным поручить Свердловскому обкому партии решить вопрос относительно особняка в порядке плановой реконструкции города".

"Вопрос решили", направив соответствующее распоряжение в Свердловск. Тут уж и нам не удержаться от подробностей! Тогдашний первый секретарь обкома Я. Рябов не спешил выполнить указание, ссылаясь на мнение Общества охраны памятников, а вот сменивший его в ноябре 1976-го Б. Ельцин, выслуживаясь, поспешил несчастный тот памятник снести. Потом жаловался, что на него, мол, давила Москва. Врал, как всегда ("лягу на рельсы".). Итак, нынешний российский народ обязан именно Юрию Владимировичу и Борису Николаевичу этим варварством.

А ведь до сих пор не перевелись на Руси простодушные граждане, которые числят Андропова тайным "либералом" и "реформатором".

Даже такому баловню судьбы, как художник Илья Глазунов, Андропов относился очень настороженно — именно за его явно прорусские настроения. Как бы то ни было, но в 1976 году составил специальную докладную записку по поводу деятельности художника Глазунова. В целом Андропов не хотел изолировать скандально известного живописца от общества, однако характеристику ему выдал не самую лучшую: "Глазунов — человек без достаточно четкой политической позиции, есть, 6езус7Ювно, изъяны и в его творчестве. Чаще всего он выступает как русофил, нередко скатываясь к откровенно антисемитским настроениям. Было бы целесообразно привлечь его к какому-то общественному делу, в частности к созданию в Москве музея русской мебели".

Однако Андропов был хитер и коварен, по своему характеру он замечательно подходил, словно был создан для должности шефа тайной политической полиции. Выразительное свидетельство тому содержится в сцене, описанной в воспоминаниях Ильи Глазунова, лишь недавно опубликованных: "Мне однажды посоветовали: "Позвони Андропову" (он был тогда председателем КГБ). "А чем он может помочь? — удивился я. "Всем, если захочет", — ответил мой приятель.

После первого же звонка мне была назначена аудиенция на Лубянке. Я готовился к волевой схватке с глазами. Но он, разглядывая меня спокойно сквозь стекла очков, сказал: "Что, опять какую-нибудь "Мистерию" хотите выставить? Плохо, если любовь к Родине перерастает в национализм и антисоветизм". Его красноватое лицо было невозмутимо, и он хотел быть доброжелательным. Стараясь быть тоже невозмутимым, я ответил: "Все мое творчество — это и есть любовь к Родине, а патриотизм, по моему убеждению, не имеет ничего общего с национализмом". "Высокопарно, но справедливо", — сказал Андропов и стал кому-то звонить. Запомнились его слова: "Да, согласен, не надо нам плодить диссидентов и недовольных". И моя выставка в Манеже была открыта". (Глазунов И. Россия распятая, Кн. 1. М., 2006. С. 43–44).

Антирусские настроения Андропова, при всей его скрытности и осторожности действий, не были тайной, особенно в столичных кругах, куда более информированных, чем вся остальная огромная страна. Однако сравнительно недавно появилось интересное свидетельство из самой глубины российской провинции. В мемуарах уже упомянутого В. Казначеева, партийного работника со Ставрополья, дается любопытный разбор этой стороны андроповской политики. Воспоминания эти интересны особенно потому, что они — из провинции.

"Деятельность Андропова всегда носила характер максимального извлечения личной выгоды, завоевания наиболее влиятельных позиций. Он с удивительной ловкостью мог совмещать в себе внешний либерализм и внутреннюю жесткость, что, собственно, является положительным качеством политика. Андропов стремился завоевать доверие в кругах русской интеллигенции. По-видимому, это была тщательно спланированная акция. По всем окраинам Советского Союза прокатилась яростная волна подъема национал-шовинизма — прибалтийского, армянского, грузинского, украинского, еврейского, начались отъезды целых еврейских семей на "землю обетованную", но главное — евреи стали проявлять неслыханную активность в СССР, создавая правозащитные движения и другие различные организации, которые КГБ по мере надобности хотя и разоблачал, но делал это чрезвычайно топорно и неумело, создавая больше рекламы этим движениям, чем пытаясь искоренить их на самом деле. На этом фоне лишь подъем русского национального самосознания подавлялся нещадно. Множество русских молодежных организаций национального толка были истреблены, а их участники получили не символические сроки, как, например, прозападные правозащитники, а совершенно реальные, полновесные 10–15 лет. И все же с защитой русского национального достоинства приходилось считаться. Во-первых, подъем национал-шовинизма на окраинах, при внешней декларативной позиции, якобы на защиту интересов собственного народа, носил, как правило, откровенно антирусский характер, к тому же эти настроения активнейшим образом поддерживались извне идеологическими противниками Советского Союза: Соединенными Штатами Америки, Великобританией, Израилем и другими. Защититься от этого нашествия, от реализации плана Запада развалить СССР изнутри можно было лишь одним способом: дать выход национальной энергии русских, уравнять, наконец, в правах доминирующую в численном отношении нацию с другими национальностями, прекратить бездумную перекачку средств из России в другие союзные республики и, главное, что находилось в ведении председателя Комитета государственной безопасности, прекратить рост национализма на окраинах и перекрыть финансовые и идеологические каналы, по которым поступала помощь в эти республики. Андроповым это не было сделано, скорее, напротив, делалось все, чтобы национальные пожары можно было раздуть в любой удобный для этого момент.

Провозглашенный Сталиным во время Великой Отечественной войны идеологический курс на укрепление национального сознания принес великолепные результаты — победу в войне. Русская национальная психология, пожалуй, единственная, которая не только не исключает братство народов, но и подразумевает его. Только русские со своей врожденной толерантностью смогли скрепить гигантское евразийское пространство, не дать поглотить его активной капиталистической среде, постоянно требующей захвата новых колоний, получения дешевой рабочей силы и новых рынков сбыта.

Прорусские настроения были чрезвычайно сильны в Вооруженных силах. В так называемых "Ленинских комнатах" висели портреты великих русских полководцев, агитация велась таким образом, что империалистическому агрессору противопоставлялась мощь Советской армии, стоящей на фундаменте славных побед русской армии над Наполеоном, овеянной великими походами Суворова и др. Армия была великолепной школой не только для обучения военному искусству, но и, прежде всего, для воспитания патриотизма, прививала русским национальное самосознание. КГБ вел другую политику: робкие группы, пытавшиеся культивировать русскую идею, в основном объединявшиеся вокруг различных исторических обществ, литературных журналов "Москва", "Наш современник", "Молодая гвардия", были под бдительным оком "шефа тайной полиции". Он не прекращал их деятельность полностью, но и не давал работать в полную силу, то и дело натравливая на русских деятелей искусств своих идеологических ищеек, клеймящих "зарвавшихся великодержавных шовинистов" с марксистско-ленинской, догматической позиции".

 Да, примерно так оно и было, партработник из далекого от Кремля и Лубянки Ставрополья правильно это увидел. На исходе семидесятых Андропов, накопив в своем ведомстве довольно уже много "материала" на деятельность "молодогвардейцев" (они же "русисты"), приступил к действиям. Инструмент для этого был загодя создан и уже неплохо опробован на деле — упомянутая уже "пятка" во главе с матерым и совершенно беспринципным иезуитом Бобковым Филиппом Денисовичем, было ему тогда лишь пятьдесят лет, а чин имел всего лишь генерал-майора, за выполнение заданий по борьбе с русским патриотизмом он вскоре сильно возрос в званиях и должностях.

* * *

Однако перед самым андроповским наступлением на "русский фланг" случился мелкий, смешной даже эпизод, который, однако, получил шумную огласку и ускорил события. Речь идет об альманахе "Метрополь", который в конце 1978 года создали несколько столичных литераторов еврейско-либерального толка. Тут нужно сделать краткое пояснение. Пресловутый брежневский застой уже начался. Да, его позднее сильно преувеличили и сделали некой страшилкой, но он был. Касалось это только верхушечного слоя интеллигенции — очень влиятельной социальной группы в Советском Союзе (в отличие от Запада, где, скажем, писатели давно уже потеряли важное общественное значение). А уже вышла пресловутая "Малая земля", и все творческие союзы вынуждены были ею официально восхищаться. Устно и печатно выступали, конечно, лишь отпетые холуи, но зато все остальные хоть и смеялись или злились, но все же помалкивали.

Это, конечно, не могло не вызывать раздражения, а самых решительных подталкивало на какие-то действия. В ту пору в интеллигенции сложилось странное и нелепое положение: власти требовали покорного соглашения со своими туповатыми благоглупостями, но у самой-то власти не было ни сил, ни уважения к ней в народе, и особенно в его образованном сословии. Над Брежневым открыто насмехались, причем совершенно безнаказанно. Автор в те годы не раз присутствовал на приятельских "сбеговках" с участием сотрудников высшего партийного руководства или старших офицеров КГБ — пресловутые "антисоветские анекдоты" были там столь же популярны, как и песенки Высоцкого и все прочее подобное. Для такого строгого государства, каким был тогда по инерции Советский Союз, это было странно. Слабость власти была налицо, и это таило опасность распада.

К тому времени активные деятели еврейско-демократического движения в основном выехали за границу (добровольно или принудительно), другие превратились в хапуг (Рождественский) или прокисли (Лакшин). Но среди оставшихся и сохранившихся нашлись такие, в которых не угасли идеализм и боевитость, и они вовсе не собирались посвятить себя скупке антиквариата. Разумеется, они знали, каковы жены у Брежнева-Суслова и кто их помощники, но вялость и заскорузлость властей им тоже стала невмоготу. Эти горячие честолюбцы, без всякой оглядки на своих "премудрых", вывалили в начале 79-го "Метрополь". Увы, уровень постаревшей "молодежной прозы" оказался через 15–20 лет столь жалок, что никакого отклика среди интеллигенции не вызвал. Произошел политический скандал, и только. Поводом удачно воспользовались деятели "русского фланга", о чем далее.

Как же отнеслись к подобной наглости Андропов и возглавляемое им ведомство? Ведь, по их терминологии, это была чистейшая "идеологическая диверсия", а ведь Пятое управление на то было и создано, чтобы с этим злом бороться, так как же они? Оказывается, они… тайно сочувствовали! О том есть позднее, зато красноречивое признание самого начальника "пятки" Бобкова: "Наверное, многие хорошо помнят, какая шумиха поднялась в свое время вокруг альманаха "Метрополь". Идея его создания принадлежала группе московских писателей.

До этого, кстати, некоторые из них в соавторстве и самостоятельно при содействии Московского управления КГБ издали неплохие книги о работе московских чекистов.

Интерес к альманаху проявил американский издатель Проффер. За развитием событий внимательно наблюдали сотрудники посольства США.

Против издания альманаха выступило Московское отделение Союза писателей во главе с первым секретарем Ф. Кузнецовым. Он созвал расширенное заседание секретариата, на котором его поддержали человек пятнадцать, в том числе известные писатели, которые говорили о нецелесообразности выпуска альманаха как литературно слабого и в общем несостоятельного. Несколько человек говорили о том, что в альманах включена "антисоветчина", и требовали принять суровые меры в отношении авторов. Все выступления были опубликованы в писательской многотиражке "Московский литератор".

Возглавлявший Союз писателей СССР Г.М. Марков понимал сложность положения. Требование расправы над авторами "Метрополя" грозило расколом писательского союза, так как содержание альманаха и историю его создания мало кто знал, а потому одни считали, будто люди задумали выпустить хорошую книгу, а КГБ и чиновники запрещают, другие поняли, что это решила проявить себя, таким образом, новая группа антисоветчиков. Вокруг "Метрополя" закипели страсти.

КГБ еще до заседания секретариата Союза писателей предложил издать сборник. Мы понимали: вошедшие в альманах произведения — далеко не шедевры, а некоторые из них попросту неоригинальны. Но ничего страшного, несмотря на то, что альманах не грешил патриотизмом, мы в нем не находили и были убеждены: читатель сам разберется и сам все должным образом оценит. Мы не собирались вмешиваться, хотели только, чтобы все увидели, чего стоит пущенный кем-то слушок: "КГБ запрещает издание альманаха "Метрополь".

Помню наш двухчасовой разговор в кулуарах Колонного зала, где шла очередная партийная конференция, с Марковым и Кузнецовым. Мы просили не разжигать страсти и издать этот сборник, такой вопрос, считали мы, лучше решить по-писательски. Кроме того, многим и так было понятно, для чего понадобился "Метрополь" и политический скандал вокруг издания.

Однако секретариат правления Московской писательской организации уже вынес решение: "Метрополь" закрыть. Альманах в СССР так и не вышел.

Почему Феликс Кузнецов так смело пошел против Маркова и руководства КГБ, настаивавших на выходе "Метрополя"? Ларчик открывался просто — закрытия издания требовал член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь Московского горкома партии В.В. Гришин".

Ясно, что отставной генерал КГБ Бобков, перешедший позже на службу к председателю Еврейского конгресса Гусинскому, неприкрыто лукавил в своих осторожных воспоминаниях, несколько преувеличивая свой "либерализм" и тем паче либерализм своего ведомства и косвенно его главы — Андропова. Но именно "несколько преувеличивал", подчеркнем эти слова! КГБ внимательно следил за сколачиванием "Метрополя", имея среди активистов и вокруг немало осведомителей. Но не только не помешал, но даже осторожно защищал. Почему же? Да только потому, что "метрополевцы" были из либеральных евреев, то есть как бы племянники Арбатова, Бовина и всех прочих из ближайшего окружения Юрия Владимировича. И он уж никак не мог оставаться в неведении о тех острых идеологических делах, о которых болтала вся Москва и шумели радиоголоса. Нет, верный Бобков, безусловно, действовал с его согласия.

Обратим внимание также на одну краткую, но важную "проговорку" Бобкова, он относит московского партначальника В. В. Гришина к числу "консерваторов" (а они с Андроповым, значит, "либералы"!). Ко времени издания воспоминаний генерала КГБ больной Гришин уже скончался, выкинутый на унизительную пенсию. Однако с Андроповым у него были и в самом деле не очень ладные отношения. Простоватый советский работяга, железнодорожник из Серпухова, Гришин действительно был за Советскую власть, хитросплетений Андропова не понимал и ему подыгрывать никак не хотел. Это вскоре проявилось.

Тут самое время напомнить о "прогрессивном Западе". С конца пятидесятых годов все случаи более или менее острых выступлений еврейско-демократических деятелей получали там шумный и неизменно восторженный отклик. Даже жалкие поделки Евтуха или какого-нибудь Гладилина, чья популярность давно уже выветрилась на родине, даже им создавали по "голосам" ореол борцов и страдальцев. Напротив, русское возрождение и его деятелей замалчивали, а в редких случаях снисходительно похлопывали по плечу. Даже арестованные "христиане-социалисты" в Ленинграде или деятели "Вече" в Москве, действительные "страдальцы" по терминологии "голосов", даже о них упомянули только много лет спустя, когда их роль уже завершилась. Круг деятелей Русской партии, часто очень талантливых, не замечали вовсе, и это несмотря на то, что именно их годами поносила официальная идеологическая власть! Нет, не они, а процветающий миллионер Евтушенко или международный делец Любимов объявлялись "русскими" и "гонимыми"! Как видно, борьба за "разрядку" шла согласованно и дружно с обеих сторон.

Несмотря на поношения со Старой площади и с другого берега Атлантики, русское возрождение развивалось и ширилось. На исходе указанного периода появились уже прямые политические выпады с вполне определенными — и высочайшими! — адресами. Хулиган Шевцов выпустил роман "Набат", где значился "вымышленный персонаж" Мирон Андреевич Серов, которого именовали "крупным государственным деятелем", — зашифровка имени Михаила Андреевича Суслова была слишком уж прозрачной. Далее в романе появлялась его супруга Елизавета Ильинична, директор медицинского заведения, которая покровительствовала "сионистам". Реальную супругу Суслова звали именно так, и она много лет возглавляла стоматологический институт. Кажется, яснее ясного, но… подобной наглости идеологические надзиратели "не заметили", исходя, видимо, из наставления самого Суслова, высказанного им на Секретариате ЦК при снятии Никонова: "не надо привлекать внимание". Шевцов вскоре в другом романе (какое уж там было художественное исполнение, неважно!) изобразил отставного политработника Леонида Брусничкина, явно нехорошего человека, снабженного соответствующей супругой, о герое делались и иные выразительные намеки.

Примерно тогда же появилось стихотворение давнишнего молодогвардейского сотрудника Серебрякова (о качестве поэзии опять не будем говорить) под названием "Черные полковники". Сделав притворную отсылку в сторону Греции и Чили, автор и издатели рискнули напечатать следующие строки: "Домашними любуются муарами и корешками непрочтенных книг, и плачут над своими мемуарами, поспешно сочиненными за них", а далее поэт скорбел, что "боевые старые фельдмаршалы при них уже навытяжку стоят". Простенькая маскировка с упоминанием "полковников" во множественном числе никого не могла обмануть, а кроме того, в Греции и Чили, как известно, нет "фельдмаршалов", тем паче "боевых". Стихи заканчивались грозным пророчеством: "черные полковники всегда кончают жизнь как уголовники". И опять Андропов и Суслов все молча проглотили. Почему же? Куда смотрело их всевидящее око?

Теперь известно, что смотрели-то они внимательно и со своей точки зрения делали правильные выводы. Более того, они принимали меры. Но все дело в том, что во второй половине 70-х действия их оказались бессильны: они пытались разбить русских патриотов, так сказать, законно-бюрократическим порядком. Здесь следует опять обратиться к истории. Тридцать седьмой год оставил страшный шрам в сознании всех, кто его пережил, даже в молодые годы. Возникла своеобразная боязнь острых и крутых мер, тем паче суровых репрессий — прежде всего из чувства самосохранения.

Вот почему всевластные помощники Брежнева очень неохотно шли на резкие решения в борьбе со своими противниками, хотя противники эти наглели с каждым днем.

Положение в идейной борьбе резко обострилось после скандала с пресловутым "Метрополем". (Кстати, авторы альманаха произносили его название с ударением именно на первое "О" — "подземный город", мол, но все называли его по наименованию известного в Москве ресторана, а писатель Олег Михайлов пустил тогда гулявшую по столице остроту: евреи создали "Метрополь", а мы создали "Националь", — тоже название ресторана.) Писатель Станислав Куняев, известный уже тогда поэт патриотического направления, написал письмо в ЦК, а копию пустил по рукам, что было довольно дерзко. Мы все участвовали в его распространении, в результате через короткое время о нем узнали не только в Москве и Ленинграде, но и многие члены Союза писателей и редакции литературных журналов по всей стране. В своих известных воспоминаниях сам Куняев рассказывал об этой истории так: "Выступая против еврейского засилья в культуре и идеологии, я не мог говорить прямо: "еврейская воля к власти", "еврейское засилье", "агенты влияния", а потому мне приходилось использовать обкатанные штампы, в которых основным термином было слово "сионизм". Но умные люди, конечно же, понимали, что смысл моего письма гораздо глубже и гораздо опаснее, нежели заключавшийся в этом к тому времени уже истрепанном клише. И к тому же, дабы партийные церберы (а я знал, что попаду на проработки к ним) меня не сожрали, я не мог не упомянуть в письме знаковое имя "Ленин". "Пусть видит око, да зуб неймет" — так приблизительно думал я, сочиняя письмо. Кстати, всем нам, русским государственникам, за годы перестройки за наши действия и слова 60-80-х годов все косточки перемыли. А моего письма всерьез никто не коснулся. Лишь Аксенов один глухо, сквозь зубы упомянул о нем в "Огоньке" конца восьмидесятых как о "политическом доносе", и молчок. Хотя борьба со мной, как с главным редактором "Нашего современника", велась на полное уничтожение.

Конечно же (к чему лукавить!), мне не было дела до того, что печатают в "Метрополе" Белла Ахмадулина или Инна Лиснянская, Арканов или Розовский, а тем более Попов с Ерофеевым. Но я решил, воспользовавшись их авантюрным ходом, нарушившим правила игры и, возможно, задуманным ими как реванш за дискуссию "Классика и мы", ударить по высшим идеологическим чиновникам ЦК, которых вольно или невольно подставили их любимчики. Я рисковал, но надеялся: а вдруг мне на этот раз все-таки удастся раздвинуть границы нашей "культурной резервации", жизнью которой руководили Зимянин и Шауро, Беляев и Севрук, во имя наших русских национальных интересов? Конечно же, мое письмо было крупным актом борьбы за позиции в русско-еврейской борьбе. Сделав хотя бы часть этой борьбы гласной, я рассчитывал ошеломить недосягаемых чиновников из ЦК, помочь нашему общему русскому делу в борьбе за влияние на их мозги, на их решения, на их политику. Я прекрасно сознавал, что в моем письме наряду с неопровержимыми фактами и исторической правдой были элементы рискованной политической игры, но я знал, с кем имею дело, и знал, что разговор именно на этом языке для людей такого рода, как Михаил Зимянин или Альберт Беляев, будет понятнее, чем на любом другом".

Письмо Куняева пространно, поэтому далее процитируем лишь наиболее впечатляющие места из него: "В альманахе "Метрополь", кроме открытых антисоветчиков, диссидентов и полудиссидентов, выступили весьма известные советские писатели — Аксенов, Искандер, Битов, Вознесенский, Ахмадулина, Липкин, Лиснянская, Арканов, Розовский… Зададимся вопросом: а чем же вызвано их участие в альманахе, их, чьи книги издаются и переиздаются, чьи имена не обделены вниманием критики, кому предоставляются для выступлений самые громадные залы. Кто чаще других говорит, якобы от имени советской литературы, в зарубежных аудиториях.

Семен Липкин опубликовал в "Метрополе" стихотворение "В пустыне", об очередном еврейском исходе.

Идем туда, где мы когда-то были,

чтоб ныне праотеческие были

преображали правнуки в мечты.

Нам кажется, что мы на месте бродим,

однако земли новые находим, не думая достичь мечты.

Не думаю, чтобы удел "исхода" и смены родины соответствовал сущности советского патриотизма. Однако удивляться нечему, все логично, потому что Липкин еще десять лет назад опубликовал в советской прессе стихотворение "Союз И". Я хорошо помню его главный рефрен: "Человечество быть не сумеет без народа по имени "и"…"

Далее Куняев пишет о поэме казахского поэта-полукровки Олжаса Сулейменова, ярого русофоба и любимца партийного начальства в Алма-Ате. Поэма бездарная и сверхидейная, но с характерным душком. Куняев цитирует:

"Мир был совсем иным в последний час, в последний час короткой жизни Ленина.

Приходится порой простые мысли доказывать всерьез, как теоремы.

Он, гладкое поглаживая темя, смеется хитро, щуря глаз калмыцкий.

Разрез косой ему прибавил зренья, он видел человечество евреев.

Изобразить Ленина в образе вождя, поддерживающего сионистские идеи о "человечестве евреев", — это уж слишком! Нет, не таков был он, страстный борец против Бунда и всякого национализма, в том числе и еврейского, сторонник естественной исторической ассимиляции евреев в тех народах, где они живут".

Письмо Куняева в высший орган партии заканчивалось прямыми и резкими выпадами, которые там не часто приходилось слышать: "Да что говорить о нашей прессе, о наших издательствах, о наших статьях и стихах! Достоевского полного собрания сочинений издать не можем — дошли до семнадцатого тома несколько лет тому назад и остановились в недоумении перед "Дневником писателя", в котором гениальный Достоевский уже фактически сто лет тому назад разглядел цели и суть тогда еще нарождающегося сионизма и писал, глубоко проникая в тайну его могущества: "А безжалостность к низшим массам, а падение братства, а эксплуатация богатого бедным, — о, конечно, все это было и прежде и всегда, но не возводилось же на степень высшей правды и науки, но осуждалось же христианством, а теперь, напротив, возводится в добродетель. Стало быть, недаром же все-таки царят там повсеместно евреи на биржах, недаром они движут капиталами, недаром же они властители кредита и недаром, повторю это, они же и властители всей международной политики".

Издание собрания сочинений задержано, и нет особенной надежды, что возобновится, если принимать в расчет нашу уступчивость по отношению к сионизму в области литературы. А о собрании сочинений Блока — я уж и не говорю. Все предыдущие собрания выходили с купюрами, там где Блок касался проблем еврейства и русофобства, — купюр этих около полусотни. Совершенно уверен в том, что собрание сочинений, готовящееся к столетнему юбилею Блока, появится в том же обрезанном виде. А что же появляется у нас в необрезанном виде? Размышления Гейне, работающие на идею мессианства, на прославление "избранного" народа, на националистическое высокомерие. Вот несколько мыслей из Собрания сочинений (М., 1959 г.).

"Еврейство — Аристократия, единый бог сотворил мир и правит им, все люди — его дети, но евреи — его любимцы, и их страна — его избранный удел. Он монарх, евреи его дворянство и Палестина экзархат Божий".

Или: "Мне думается, если бы евреев не стало и если бы кто-нибудь узнал, что где-то находится экземпляр представителей этого народа, он бы пропутешествовал хоть сотню часов, чтобы увидеть его и пожать ему руку…". Или: ".. В конце концов Израиль будет вознагражден за свои жертвы признанием во всем мире, славою и величием"… Что это такое, как не националистически религиозные заблуждения, издавая которые громадным тиражом без комментариев, мы фактически работаем на сионизм, проповедуемый устами Гей-не — крупного поэта вообще, но в данном случае маленького обывателя, находящегося в шорах иудаизма. Издание классиков — тоже политика. Но почему в результате этой политики почти расистские откровения Гейне мы популяризируем, а проницательные размышления Достоевского по этому поводу (мирового классика покрупнее, чем Гейне), которые работали бы в борьбе с сионизмом на нас, а не против нас, мы держим под спудом?… Почему?

О многом еще можно было бы написать: о русофобстве как о форме сионизма — примеров более чем достаточно, о том, что в самые сложные и трудные, казалось бы, капиталистические страны чаще всего наш Союз писателей посылает людей, кокетничающих с диссидентством, что и подтвердилось фактом появления "Метрополя", о том, что эти люди заботятся не столько о пропаганде советской литературы, сколько о собственной рекламе, о собственных изданиях, о собственной популярности, а за все это приходится платить уступками в самом главном — в сознании своего патриотического долга перед родиной.

Ст. Куняев февраль 1979 г.".

О "письме Куняева" в тогдашней советской печати не появилось, разумеется, ни строчки, даже намеком. Более того, о нем не любили вспоминать еврейско-либеральные издания даже во времена разгула пресловутой "гласности" — уж больно неприятный для той среды был материал. Ну как объяснить, что проеврейские речения Гейне спокойно переиздавались в стране победившего интернационализма, а неприятные для евреев записи в дневнике Блока неукоснительно изымались при всех публикациях? Трудно было на это ответить даже при самой широкой "гласности". И не отвечали.

Автора письма вызвали для жестких объяснений замзав отделом пропаганды ЦК КПСС В.Н. Севрук и замзав отделом культуры А.А. Беляев. Однако Андропов и его ведомство никаких движений не проявили. Не написал о том в мемуарах и словоохотливый генерал Бобков, хотя, как уже говорилось, о "Метрополе" рассказал много и сочувственно.

Однако очень скоро андроповским людям и ему самому пришлось заняться делом русско-еврейской распри вплотную и основательно.

В конце апреля — начале мая 1979 года в Москве несколько десятков членов Союза писателей получили по домашним адресам размноженное на ротаторе письмо на трех убористых страницах, озаглавленное "По поводу письма Станислава Куняева. Об альманахе "Метрополь". В конце документа стояла подпись "Василий Рязанов", но ни у кого, видимо, не возникло сомнений, что это псевдоним. Вскоре этот же текст был разослан — тоже по спискам Союза писателей — в Ленинграде, а потом в Киеве. Хотя "письмо Рязанова" не было нигде опубликовано, а тогда о нем никаких официальных упоминаний, даже изустных, не прозвучало, о нем узнали, как говорится, "все". В том числе одним из первых и Юрий Владимирович. Работы для него и генерала Бобкова сразу же прибавилось.

Ниже мы процитируем подлинный текст письма и расскажем впервые в печатной литературе о его подлинном происхождении. Пока же посмотрим, как толковали его публицисты — борцы с "Русской партией". Израильские супруги Соловьевы толковали его следующим образом: покровитель "Русской партии" Андропов якобы сам это самое письмо инспирировал. Да, именно так. Этот дикий по своей нелепости вывод нельзя не процитировать: "Вначале 1979 года было отпечатано на ротаторе и послано огромному количеству влиятельных людей из интеллектуальной, военной и партийной элиты письмо за подписью "Василий Рязанов". "Не только в сенате США, но и у нас в Центральном Комитете существует мощное сионистское лобби, — писал мнимый Василий Рязанов. — Они не позволяют себя атаковать под тем предлогом, что это приведет к антисемитизму, отрицательной реакции общественного мнения и нанесет ущерб политике разрядки".

Еще через две недели в парадных московских и ленинградских домов у дверей и даже прямо на улицах были разбросаны опять-таки отпечатанные на ротаторе памфлеты, в которых утверждалось, что сионисты захватили контроль над Политбюро, а главным сионистом является не кто иной, как сам Брежнев. Единственными настоящими русскими автор памфлета называл премьера Алексея Косыгина, партийного идеолога Михаила Суслова и ленинградского партийного босса Григория Романова".

Израильские Соловьевы издавали свою памфлетную книжку сугубо для западного читателя, его-то нетрудно было обмануть. А дело в том, что в "письме Рязанова" имена Брежнева, Косыгина, Суслова и Романова вообще не упоминались. Соавторам такая придумка была нужна для выполнения главной задачи: Андропов — тайный вождь "Русской партии". Так и написано: "Сам Андропов, который к тому времени был уже членом Политбюро, в памфлете, естественно, упомянут не был — шеф тайной полиции был не настолько наивен, чтобы выдавать происхождение этих подметных листов. Однако именно отсутствие Андропова среди "положительных" членов Политбюро могло бы выявить его соавторство этих листовок, но и для того, чтобы это понять, нужен достаточно сложный интеллектуальный ход, как у шахматиста либо даже просто заядлого любителя детективных романов, и, несомненно, именно Андропов — единственный из членов Политбюро — на такое прочтение антибрежневского памфлета был бы способен, но сам он рассчитывал на более примитивных читателей из Политбюро, которых уже успел досконально изучить, поэтому и маскировался самым грубым образом, им под стать". Как говорится теперь, "без комментариев".

Более осторожно толковал "письмо Рязанова" либеральный публицист И. Минутко в своей уже упоминавшейся книге об Андропове. У него схема несколько посложнее: Андропов, дескать, был действительным создателем "Русской партии", но только в своих целях борьбы за власть, чтобы использовать ее против Брежнева. У Минутко этот эпизод развернут в целую веселую сцену, ее даже забавно процитировать, кое-что правильное там подмечено: "В январе нового 1979 года все-все русские люди, которых "общественное мнение" (в принципе не существовавшее в Советском Союзе как действенный, влияющий на политику фактор) причисляло к элите — интеллектуальной, партийной и военной, в одночасье обнаружили в своих почтовых ящиках письмо, отпечатанное на ротаторе и подписанное никому не известным Василием Рязановым. Суть письма сводилась к следующему: в Центральном Комитете КПСС — как в сенате США — существует мощное сионистское лобби, поддерживаемое главой государства. Здоровые русские силы в ЦК и других высших партийных органах в борьбе с сионистами парализованы, так как с самого верха спущен довод: эта борьба может якобы развязать антисемитизм в стране, что, в свою очередь, остановит процесс сближения с Западом, прежде всего в области экономики, а без этого сближения, опять же якобы, мы уже не можем обойтись. "Что, — восклицал Василий Рязанов, адресуясь к патриотическим чувствам национальной русской элиты, — у России нет своих ресурсов, специалистов, идей, людских резервов, чтобы наша экономика могуче и бурно развивалась?"

Не прошло и двух недель, как не только взбудораженная Москва, но и вторая северная столица государства, Ленинград, были засыпаны памфлетом, опять-таки отпечатанным на ротаторе, — он появился в почтовых ящиках уже рядовых советских граждан, в подъездах домов, в студенческих общежитиях, на станциях метро. В памфлете утверждалось: сионисты поставили под контроль Политбюро, а верховным сионистом там является не кто иной, как сам Леонид Ильич Брежнев. Есть в Политбюро лишь три русских человека, отстаивающие интересы Отечества: премьер Алексей Косыгин, коммунистический идеолог Михаил Суслов и руководитель коммунистов Ленинграда и Ленинградской области Григорий Романов".

Как видим, и Минутко не читал подлинного текста "письма Рязанова", а выдумки Соловьевых повторил (его книга вышла уже через несколько лет после соавторов).

И еще отметим одно очень важное обстоятельство для правильной оценки литературы об Андропове: в подробной биографии его, написанной Роем Медведевым, эпизод с "письмом" не упомянут вообще. Странно, ибо некоторые публикации о тех делах ко времени выхода его книги уже появились. Нет, этот документ для всей проеврейской публики совершенно неудобоварим. Ввиду его очень большого политического значения, а также тех последующих действий, которые незамедлительно начал Андропов, его следует привести полностью, а потом разобрать содержание.

Подлинный текст документа этого сохранился в нашем архиве. Вид его весьма невзрачен: плохая бумага, плохая, с опечатками, машинопись, небрежно выполненная работа на ротаторе (видимо, старая машинка попалась). Зато содержание "письма" имеет поистине важное значение для политической борьбы тех лет.

"ПО ПОВОДУ ПИСЬМА СТАНИСЛАВА КУНЯЕВА ОБ АЛЬМАНАХЕ "МЕТРОПОЛЬ"

Очень жаль, что право первого выстрела мы галантно предоставляем противнику, а сами потом только реагируем, часто уже после того, как случилось что-нибудь непоправимое, и остается лишь оплакивать безвозвратно потерянное. Не составляет исключения и открытое письмо С. Куняева по поводу альманаха "Метрополь": тов. Куняев говорит, что если бы ему раньше было известно об этом альманахе, он и в публичных выступлениях высказывался бы более определенно и четко о той нездоровой ситуации, которая сложилась в наших творческих организациях и в органах массовой информации, и о тех людях, чьими усилиями эта ситуация создается. Хорошо, пусть об альманахе "Метрополь" тов. Куняев не знал, но ведь многие другие факты из той же серии были ему отлично известны, и о них он не молчал: например, те же самые безобразные "Воспоминания о Багрицком", о которых говорится в письме, С. Куняев открыто громил с трибуны ЦДЛ еще на знаменитом диспуте 21 декабря 1977 года и уже тогда навлек на себя гнев могущественной мафии. Однако, опасаясь прогневить эту мафию еще больше, С. Куняев не развил свою мысль и тем ее обесценил и ославил. Ведь одно дело привести частный факт, от которого легко отмахнуться именно как от частного, нетипичного факта, другое дело — собрать массу подобных фактов и показать, что речь идет вовсе не о каких-то случайных неполадках, а о системе, о непрерывном целенаправленном действии, об определенной политической линии. Никто не бросит в Куняева камень за то, что он не решился назвать вещи своими именами, сегодня многие боятся открыто выступать против вышеупомянутой мафии, часто имея преувеличенные представления о ее возможностях. Впадать в панику и запугивать самих себя не следует, но благодушествовать тоже нельзя. Существующую опасность нужно видеть в истинном масштабе и стараться пресекать ее во всех ее проявлениях, сколь бы незначительными они ни казались, и главное — понимать связь событий и их истинный смысл. Альманах "Метрополь" обсудили и осудили келейно, не вынося сор из избы литераторов. Западные радиостанции вопят о том, что будто авторов "Метрополя" в СССР больше не будут печатать. Куда там! Если мы возьмем журнал "Юность" № 3 за 1979 год — пожалуйста! А. Арканов преспокойно публикуется, хотя номер подписан к печати 21.11.1979 г., когда отношение Союза писателей к "Метрополю" было уже четко определенное. Возьмем журнал "Веселые картинки" № 4 за 1979 год — и станет совсем невесело, оттого что на его страницах продолжает подвизаться профессиональный духовный растлитель малолетних Г. Сапгир. Возьмем газету "Правда" от 15 апреля 1979 года и обнаружим, что в литературном обозрении А. Бочарова центральное место занимает восхваление романа Б. Окуджавы "Путешествие дилетантов", хотя каждому дураку понятно, что роман написан, разумеется, не о николаевской эпохе. Тот же самый А. Бочаров, кстати, снабдил хвалебным предисловием насквозь сионистскую статью Шубинова (Шуб) в журнале "Литературная учеба" № 1, 1978 г.

Происходят фантастические вещи. По сценарию известных фантастов с пахучим подтекстом братьев Стругацких режиссер А. Тарковский снял фильм, который вызвал скандал в отделе культуры ЦК КПСС. И что же? Теперь этот фильм послан на Каннский фестиваль и, надо полагать, получит премию. На премии трубадурам сионизма не скупятся и у нас. Совсем недавно получил государственную премию А. Вознесенский — и сразу же "отблагодарил" за нее участием в "Метрополе". Неужели тем, кто распределяет премии, не было ясным политическое лицо Вознесенского? Оно ведь ясно уже давно. Вознесенский его не скрывает. С трибуны, услужливо предоставленной ему Центральным телевидением, он объявил "великим русским художником"… Марка Шагала. Почему, спрашивается? Все творчество Шагала насквозь пронизано еврейскими национальными мотивами. Большую часть жизни он прожил за рубежом. Что в нем русского? Только то, что он родился в России?