Председатель КГБ Юрий Андропов

Родились в России и Менахем Бегин, и Голда Меир… Главный редактор "Литературной газеты", член ЦК КПСС А. Б. Чаковский — лауреат всех мыслимых премий. Как объяснить, что из его редакции уже уехало в Израиль с полдюжины человек, и теперь Перельман издает журнал "Время и мы" в Иерусалиме, а Суслов (Шифрик) — альманах в Париже? Оба они опубликовали восторженные воспоминания о порядках, царящих в "Литературной газете", редактор ее омерзительной 16-й страницы А. Брайнин однажды в ресторане "Славянский базар" остановил оркестр и провозгласил на весь зал голосом победившего оккупанта: "Русь, сдавайся!" В печати, кино, на телевидении, в театре — везде одна и та же картина. Вот уже много лет безнаказанно похабит русскую классику А. Эфрос, театр Вахтангова ставит пьесу антисоветчика А. Гладкова "Молодость театра", А. Митта издевается над Россией в кинофильме "Сказ про то, как царь Петр арапа женил", а артист 3. Высоковский — с эстрады и экранов телевидения.

Недавно подал на выезд в Израиль известный социолог Шляпентох, проводивший свои исследования по мандату "Правды", подписанному ее тогдашним редактором М.В. Зимя-ниным. И сам Шляпентох, и его жена, сотрудники Института нефтехимии, имели доступ к секретным материалам. Тем не менее могущественные силы добиваются выезда Шляпен-тоха, а в № 9 "Вопросов литературы" за 1978 год о нем была напечатана хвалебная статья уже после подачи им документов на выезд.

В прошлом году был осужден на 8 лет за антисоветскую деятельность один из вождей диссидентов А. Гинзбург. На Западе вокруг этого процесса был поднят страшный шум, в то время как наша пресса, по прямому указанию идеологических органов, хранила гробовое молчание. Между тем далее в диссидентских кругах ходят по рукам документы, подписанные людьми, "диссидентская честность" которых вне подозрений, обвинявшие Гинз-бурга в злоупотреблениях т. н. "фонда Солженицына". Факты этих злоупотреблений были вскрыты на процессе, однако они почему-то не стали достоянием советской общественности. Те, кто очень сильны, видать, не заинтересованы в моральной дискредитации Гинзбурга, кому-то нужно, чтобы Гинзбург сохранил ореол героя и мученика. Что происходит? Впрочем, все видят, что происходит. Вопрос нужно ставить иначе: почему такое происходит? И пора дать четкий и ясный ответ на этот вопрос. Это происходит потому, что в аппарате ЦК КПСС существует могущественное сионистское лобби, покрывающее неблаговидную деятельность сионистской агентуры в СССР и не позволяющее ее пресекать под тем благовидным предлогом, что это, дескать, вызовет обвинения в антисемитизме, отрицательную реакцию "мирового общественного мнения" и нанесет ущерб разрядке. Неужели никого ничему не научил пример Чехословакии? А ведь у нас теперь "Чехословацкая партия" разыгрывается с точным повторением ходов. Ядром разложения становится Союз писателей. Не хватает только советского Гольдштюккера, затем гниение распространяется на средства массовой информации, на органы, ведающие идеологией, и наконец, последний рывок — захват в свои руки главных постов в партии и государстве.

Этого дожидается ЦК КПСС? Если по-прежнему будет подражать в своей политике страусу, то дождется этого.

Можно назвать и конкретных лиц в аппарате ЦК, прикрывающих деятельность сионист-ски-диссидентских групп. Это, прежде всего, Севрук Владимир Николаевич — зам. зав. отделом пропаганды ЦК, и Беляев Альберт Андреевич — зам. зав. отделом культуры ЦК. Сев-рук сделал стремительную карьеру, и теперь под его контролем находится вся печать. Именно он отвечает за цензуру, предоставляя страницы печати диссидентствующим авторам. Севрук не оставляет благодеяниями и своих родных. Так, например, он добился включения в список кандидатов на получение Гос. премии за программу "Время" собственной жены. Беляев в свое время был за что-то исключен из мореходного училища. Возможно, таящийся с тех пор в Беляеве комплекс мести сделал его покровителем диссидентов и их творческих союзов. Возможно, какие-то иные стимулы. Так или иначе, если пресекать это, то надо начинать с этих двух лиц, и начинать надо немедленно: это священный долг всех тех, кому дороги интересы нашей страны, интересы социализма и братства народов. Еще один наглядный пример преступной деятельности сионистской мафии. На общем собрании АН СССР забаллотировали работника аппарата ЦК чл. — корр. С. Трапезникова. Нанесено публичное оскорбление партии. С академической трибуны фашист и сионистский лакей А. Сахаров безнаказанно обливает грязью работника ЦК. Сахарова поддержал другой сионистский выкормыш академик Кедров Б., провалив честного коммуниста С. Трапезникова. Академия избирает своим членом Е. Примакова, примазавшегося к науке проходимца. Чья темная рука делала Примакову ученые степени и рекламу специалиста — "востоковеда" и "политика"? Его идейная позиция проста — предательство палестинцев во имя сделки с сионизмом. Последние события в АН СССР свидетельствуют о полной капитуляции нашего высшего ученого форума перед злейшим классовым врагом — сионизмом.

Интересы безопасности нашего государства, чистота классовых принципов общества и коммунистической идейности требует от всех нас: пора покончить с положением, когда сионистская агентура, делая ставку на "верхушечный переворот", стремится парализовать работу идеологических учреждений, захватывает руководящие посты в партийном и государственном аппарате, в учреждениях науки и культуры, в средствах массовой информации, применяя лицемерие, обман, подкуп, пугало антисемитизма и дискредитацию идейно стойких коммунистов и патриотов. КПСС призывает советских людей крепить коммунистическую идейность, активную, духовную и жизненную позицию. Настало время положить конец равнодушию и безразличию к "делам", творимым сионистскими эмиссарами и их пособниками.

Чехословацкие события не должны повториться в нашей стране! Бдительность! Бдительность! И еще раз бдительность! Нет — вторжению без оружия! Долой ползучую контрреволюцию!

Василий Рязанов. 1979 год".

Итак, вот подлинный текст знаменитого "письма", публикуемый в полном виде, повторим уж, впервые. Кто же такой "Василий Рязанов" и как возникло его письмо? Об этом непосредственные его составители до сих пор не рассказывали никому и никогда. Но время пришло, а автор этой книги как раз одним из составителей и был.

Где-то в середине апреля 1979-го у меня на кухне мы совещались с историком Анатолием Михайловичем Ивановым. Поскольку вскоре он также стал одним из важных подопечных Андропова, то о нем скажем несколько слов. Окончив истфак МГУ, он опубликовал интересную работу о славянофилах, которая попала в поле зрения гуманитарной общественности. Потом принял участие в группе "русских революционеров" Владимира Осипова, но в лагерь не попал, его некоторое время продержали в психушке, потом выпустили, естественно, под надзор. Работая скромным переводчиком, он много писал в русский "самиздат", в том числе в журнал "Вече". Был он патриотом несколько нацистского толка, отрицал христианские ценности (вслед за известным В. Емельяновым повторял: иудаизм - религия господ, христианство — религия рабов). Он был очень образованный и дельный человек, мы с ним общались по взаимным интересам.

Тогда-то мы решили углубить и усилить письмо Куняева, направив его из литературного русла в политическое. Вялая реакция властей на его выступление прямо-таки соблазняла нас на это. Составили и очертили круг вопросов, он исходил преимущественно от меня, ибо подробности про ответственных работников ЦК Севрука и Беляева, или про тех, кто подписывал командировочные удостоверения Шляпентоху, можно было узнать только из очень высокого источника. Сам текст письма составил позже Иванов. Мы решили разослать его московским писателям, причем не нашим, а "ихним" (наши, мол, получат от нас — так позже и произошло). Для распечатки более сотни экземпляров Иванов привлек отставных военных, самым деятельным был бывший летчик полковник Сушилин. Он дописал три последних абзаца, явно отличных своим дуроломно-партийным слогом от текста Иванова.

Удар был направлен верно — в нервные волокна тогдашнего идеологического организма; не к студентам же обращаться или обитателям рабочих общежитий? Чуть позже по моей просьбе Марк Любомудров провел в меньшем масштабе такую же операцию в Ленинграде — по тому же списку (мы очень смеялись, что первым получил такое послание Даниил Гра-нин, тогда секретарь Союза писателей и член обкома). Затем через журналистку Татьяну Меренкову, ныне уже покойную, это письмо было распространено всего лишь в дюжине конвертов в Киеве местным писателям, тамошние балбесы нас, конечно, не интересовали, но сделано было для "массовости". На этом и ограничились.

Успех предприятия был грандиозен, о "Рязанове" говорили все идеологические круги Москвы и Ленинграда. Андропов тут же велел отыскать авторов, но все причастные к операции были молчаливы. Тогда люди из КГБ стали проверять машинописные бюро в "подозрительных" изданиях — журнале и издательстве "Молодая гвардия", "Нашем современнике", "Человеке и законе", где-то еще, но никаких следов, разумеется, не нашли. Операция, как мы считали, увенчалась полным успехом. Но мы недооценили упорства и настойчивости Андропова и не знали, что одной из его тайных и важных целей было именно подавление в зародыше русского сопротивления и возрождения.

Да, небывалое время настало в стране, где в центре столицы высились памятники Марксу и Свердлову! Конечно, русское движение той поры лишь по традиции связывалось с именем "Молодой гвардии", масштабы его необычайно расширились, захватывая все новые и новые центры, расширяя темы. Например, так называемая "борьба с сионизмом" была начата по указанию Старой площади после позорного поражения арабов в 67-м. Мера намечалась как сугубо внешнеполитическая, на вывоз, так сказать. Выпущенный этот джинн быстренько перекинулся на сугубо внутренние темы, а начавшаяся массовая перекочевка в Израиль многое прояснила. Вышла в серии "ЖЗЛ" книга физика Тяпкина о Пуанкаре, где открыто и доказательно разоблачался всемирный миф об Эйнштейне. Это было уже покушением на самые "ихние" святыни!

Если подобное происходило в жестко опекаемой советской печати, то что же тогда говорить про изустные выступления! Открыто обсуждались жены и помощники, масонство в прошлом и настоящем, происхождение и наследство русской революции. Предсказания и озарения прошлого, догадки проницательных современников получали подтверждение на прочном фактическом материале. Со второй половины 70-х густо пошел по рукам русский "самиздат" (не так давно он был исключительно еврейским). Некоторые тексты оказали огромное воздействие на общественность и разошлись по Руси во множестве копий. Там замелькали имена видных деятелей с прямыми обвинениями в русофобии. А тут еще перешел в православие бывший революционер Солженицын, а потом и в зарубежье затеплились слабенькие русские огоньки. Казалось, русское возрождение вот-вот одержит победу в России. Так, во всяком случае, полагали многие участники движения.

Они ошиблись.

Намучившись со всякого рода комиссиями и бесплодными разбирательствами, ведомство Андропова решилось, наконец, на крутые меры. Подталкивало их, помимо прочего, слабое здоровье правителя и отсутствие у него (тогда!) законного и подходящего преемника. Мешкать было нельзя, противники все как на ладони, а способ борьбы есть, старый и надежный. Опыт т. Ягоды, большого знатока и опекуна литературы и искусства, не пропал даром. Без всяких там копаний в законах или партийном уставе однажды среди бела дня выкинули из руководящих кабинетов нескольких деятелей "МГ". Не хлопотали комиссии, не уточнялись "формулировки" — вышвырнули, и все, а "народ", как ему и положено, "безмолвствовал". Этого оказалось довольно. Потеряв видимую перспективу и надежды на успех, Русское Возрождение развалилось. Конечно, остаточные публикации еще выходили в 81–82 годах, они появятся и позже, но то уже было чисто культурное явление, а не политическое.

Все было кончено.

Черновую работу выполняли оперативники Андропова во главе с Бобковым, но начальные шаги политического порядка предпринял он сам. Об этом есть только одно более или менее определенное свидетельство — мемуары того же А.Н. Яковлева. Он пишет, вспоминая события двадцатилетней давности, когда он еще оставался послом в Канаде и лишь мечтал о возвращении в Москву: "В самом начале 1981 года неожиданно был снят с поста главного редактора "Комсомольской правды" Валерий Ганичев. Никаких объяснений по этому поводу не последовало. Я имею основания предположить, что самому Ганичеву причины данного решения были объяснены достаточно недвусмысленно. В апреле того же года освободили от работы главного редактора журнала "Человек и закон" Семанова. Причем еще 18 апреля заведующий отделом пропаганды ЦК Тяжельников внес предложение о награждении Семанова орденом Трудового Красного Знамени в связи с пятидесятилетием со дня рождения, а через три дня срочно отозвал наградные документы.

О причинах снятия Семанова также ничего не было сказано. Но в партийных кругах шли разговоры о том, что Ганичев и Семанов, кроме редактирования своих печатных органов, занимались и побочной деятельностью, никак не вязавшейся с их положением в номенклатуре. Время от времени они собирались со своими единомышленниками и "прикидывали" организационные формы изменения в руководстве страны, говорили о необходимости "сильной руки" и наведения порядка. Во время моего очередного отпуска я зашел к Андропову по кадровым делам его ведомства. Он сообщил мне, что арестован автор книги "Осторожно: сионизм", естественно, за антисоветскую деятельность.

— Он из той же категории людей, о которых вы писали в своей статье в "Литературной газете", — добавил Юрий Владимирович.

Звучала эта информация как запоздалая поддержка моей, теперь уже давней, статьи".

Яковлев, как всегда, лукавит, Андропов тайно ему сочувствовал всегда, но мы теперь сами проясним, как прошла данная операция на самом деле. Начнем издалека.

…В декабре 1967-го в Ленинграде судили четырех руководителей "Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа" (известный ныне "ВСХСОН") И. Огурцова, Е. Вагина и других. В марте следующего года устроили уже огромное судилище, на скамью посадили аж 17 человек — таких процессов не было после 1952 года. Андропов тогда еще только принял "органы", вряд ли роль его в этом деле была решающей. Однако он, как водится, написал записку на Политбюро, очень осторожную, без всяких Далеко идущих политических выводов.

Позже, видимо, все более и более входя в свои далеко идущие политические планы, он начинает обращать внимание на идейное движение "русистов". Итогом этих его трудов и размышлений стала принципиальная политическая записка на Политбюро от 28 марта 1981 года. Поводом послужило обстоятельство вроде бы отнюдь не катастрофическое для государства Советов. Скромный научный сотрудник А. Иванов запустил в "самиздат" несколько своих сочинений (ему уже раньше приходилось иметь дело с "органами", но "перестроиться" он не пожелал). Теперь, оглядываясь назад, видно, что это было нечто довольно скромное в смысле "идеологической диверсии". Ну, Политиздат не взял бы те рукописи, но очень уж страшного в них не было, и худшее в идейном смысле гуляло тогда по рукам. Но люди Андропова дознались о причастности того к "письму Рязанова". Из Иванова решили сделать принципиальное "дело" и раздуть его. Вскоре он был арестован. Итак, цитируем принципиальную, самую важную часть андроповского доклада на Политбюро. Последствия оказались значительными. Цитируем (журнал "Источник", 1994, № 6): "В последнее время в Москве и ряде других городов страны появилась новая тенденция в настроениях некоторой части научной и творческой интеллигенции, именующей себя "русистами". Под лозунгом защиты русских национальных традиций они, по существу, занимаются активной антисоветской деятельностью. Развитие этой тенденции активно подстрекается и поощряется зарубежными идеологическими центрами, антисоветскими эмигрантскими организациями и буржуазными средствами массовой информации. Спецслужбы противника усматривают в ней дополнительную возможность для подрывного проникновения в советское общество. Серьезное внимание этой среде уделяют официальные представительства капиталистических государств в СССР. Заметную активность, в частности, проявляют посольства США, Италии, ФРГ, Канады. Их сотрудники стремятся иметь контакты среди так называемых "русистов" с целью получения интересующей информации и выявления лиц, которых можно было бы использовать во враждебной деятельности. Согласно документальным данным, противник рассматривает этих лиц как силу, способную оживить антиобщественную деятельность в Советском Союзе на новой основе. Подчеркивается при этом, что указанная деятельность имеет место в иной, более важной среде, нежели потерпевшие разгром и дискредитировавшие себя в глазах общественного мнения так называемые "правозащитники".

Изучение обстановки среди "русистов" показывает, что круг их сторонников расширяется и, несмотря на неоднородность, обретает организационную форму.

Опасность, прежде всего, состоит в том, что "русизмом", т. е. демагогией о необходимости борьбы за сохранение русской культуры, памятников старины, за "спасение русской нации", прикрывают свою подрывную деятельность откровенные враги советского строя".

Затем разговор в пространной записке зашел вдруг обо мне. Потому "вдруг", что был я, лояльным членом партии, твердо полагая, что в России хватит революций, а надо действовать мирно изнутри, осторожно подталкивая власти к постепенным преобразованиям. Речь шла о многоукладной экономике, сильном послаблении в печати, отказе от наступательной имперской политики. В принципе мы нащупывали те пути, по которым позже пошло новое руководство Китая. При осторожных выражениях особую политическую крамолу тут "пришить" было бы довольно трудно. А вот марксистско-интернационалистическую идеологию я публично поносил в устном виде и поелику возможно — в виде печатном. Ничего, сходило с рук, ибо русско-патриотическая идея уже крепко вкоренилась в "массы".

Поясним: отнюдь не в рабочих или студенческих общежитиях обитали эти "массы" — там безоглядно царили футбол-хоккей и детективы. И не в широких слоях средней интеллигенции, которые всегда составляли в России основную часть читателей периодики, но почитывали они тогда "Новый мир" и "Литературку". Нет, мы сознательно ставили цель добраться до души среднего партработника, служащего, чиновника правоохранительных органов, офицеров и генералов армии. Когда добирались до них, имели ощутимый гражданский успех.

То было уже действительно целое движение. Примерно так же полагали в ту пору многочисленные мои друзья и единомышленники, кроме (как теперь мне очевидно, и о ком я когда-то расскажу) сексотов, к нам засланных от предусмотрительного Андропова. Итак, цитируем тот же документ: "В настоящее время и главный редактор журнала "Человек и закон", член КПСС Семанов С.Н. в своем окружении распространяет клеветнические измышления о проводимой КПСС и Советским правительством внутренней и внешней политике, допускает злобные оскорбительные выпады в адрес руководителей государства. По оперативным данным, он пропагандирует необходимость борьбы с государственной властью и заявляет, что кончился "период мирного завоевания душ. Наступает революционный период… Надо переходить к революционным методам борьбы… Если мы не будем сами сопротивляться, пропадем". Вокруг Семанова группируются лица, которые либо разделяют его взгляды, либо не дают ему по разным причинам достойного отпора.

В связи с изложенным представляется необходимым пресечь указанные враждебные проявления с тем, чтобы предупредить нежелательные процессы, которые могут возникнуть в результате деятельности антисоветских элементов, прикрываемой идеями "русизма".

Учитывая эти обстоятельства, Комитет госбезопасности имеет в виду привлечь к уголовной ответственности Иванова A.M. Что касается Семанова, то представляется необходимым рассмотреть вопрос об освобождении его от должности главного редактора журнала "Человек и закон". Решение о его уголовной ответственности будет принято в зависимости от хода следствия по делу Иванова. Одновременно предполагается осуществить профилактические мероприятия в отношении их единомышленников, не склонных к разоружению, и лиц заблуждающихся".

Записка, повторим, была помечена грифом "совершенно секретно", с нею ознакомились, как видно из публикации, только несколько членов Политбюро и Секретарей да их непосредственные делопроизводители. Эти люди давно научились хранить тайну. Конечно, через продолжительное время слухи по Москве поползли, но в годы застоя этих слухов ходило видимо-невидимо.

Что же случилось? Почему редактор популярного, но совсем не чиновного издания оказался под таким ударом? Первое объяснение бросается в глаза: борьба "органов" с "русизмом". Так все и поняли. Замечу, кстати, что приписанная мне цитата является не моими подлинными словами, а извлечением из донесений сексотов. Удар в мою сторону по "русистам" был уже не первым.

В декабре 1980 года без всяких объяснений выгнали с поста главного редактора "Комсомольской правды" В. Ганичева, моего давнего друга и соратника. Тоже за русофильство? Тоже, да не только. Борясь за наведение порядка в стране, мы, оказалось, влезли в самые тонкие кремлевские интриги, где главным действующим лицом стал Андропов.

Ну, об интригах Андропова — в следующей главе, а теперь в последний раз вернемся к сюжету о "русистах" в изложении Минутко. Он цитирует последний раздел записки Андропова на Политбюро, а потом сообщает некоторые подробности. В общем и целом они довольно достоверны: ".В связи с изложенным представляется необходимым пресечь указанное враждебное проявление, с тем чтобы предупредить нежелательные процессы, которые могут возникнуть в результате деятельности антисоветских элементов, прикрываемой идеями "русизма".

Этот недвусмысленный документ, в котором Юрий Владимирович Андропов совершил оборот вокруг оси на сто восемьдесят градусов, закрепил уже проделанную органами государственной безопасности "работу" по разгрому остатков Русской партии.

Тут для современного читателя необходимо сделать вроде бы мелкое, но в данном случае весьма существенное пояснение. Партийный аппарат, созданный еще Лениным и усовершенствованный Сталиным, работал четко и слаженно, руководствуясь незыблемыми правилами. В частности, все входящие в ЦК бумаги, начиная от писем трудящихся и включая записки секретарей обкомов или союзных министров, шли через Общий отдел. В брежневскую пору им руководил бессменно преданный Генсеку К. Черненко. Теперь точно установлено, что Константин Устинович, как и сам Брежнев, подозрительно относился к Андропову и, напротив, втайне сочувствовал Русской партии. Например, помощник Черненко, Иван Петрович Кириченко, неоднократно принимал автора этих строк в своем кабинете в Первом подъезде ЦК и вел довольно откровенные разговоры.

Если бы Андропов направил записку о "русистах" на имя Брежнева, как в иных подобных случаях, она не миновала бы рук Черненко. А в записке Андропова были явные передержки. Например, никогда не был я в посольствах США, Италии, ФРГи Канады, в советских условиях это легко можно было бы проверить. Но Андропов спешил. И он направил свою зловещую записку всем членам Политбюро, только так мог он миновать внимание Черненко и его отдела. Это носило уже характер отчасти провокационный.

Политическая провокация эта была тонко задумана и проведена Андроповым и Бобковым. Когда меня вдруг выбросили из журнала, то все (включая меня самого) полагали, что это мне наказание за вмешательство в кубанские воровские дела, за Медунова, якобы любимца Брежнева…

Кстати, снимали меня с работы без всякого скандала, даже буднично. Приехал в журнал первый заместитель министра юстиции А. Сухарев, бывший сотрудник ЦК, человек патриотичный, вполне сочувствовавший Русской партии. Он сказал сотрудникам, что журнал хороший, но Семанов, мол, давно просился на творческую работу, как писатель, теперь вот такая возможность представилась. Когда сотрудники вышли из кабинета, и мы остались одни, произошло нечто необычное. Наклонившись ко мне, Сухарев шепотом спросил:

— Ты что натворил, за что тебя сняли?

— Как, разве вы не знаете?

Тут бывший аппаратчик ЦК КПСС широко, по-крестьянски перекрестился и сказал:

— Клянусь, не знаю, мне никто ничего не объяснил.

Тогда я прошептал ему одно лишь слово: "Сочи". Он закивал молча головой, и разговор наш прекратился.

Итак, Андропов и Бобков запрятали свой удар по Русской партии очень глубоко: это, мол, брежневское окружение препятствует борьбе с кубанскими и прочими ворюгами.

Так многие и подумали тогда. Ловко было сработано дельце тогдашними "лубянскими мудрецами", ничего не скажешь!

Но и это еще не все в той многоходовой комбинации. Попутно увесистый камень полетел в главного соперника Андропова — главу МВД Щелокова. Ведь его первый зам. Чурбанов был членом редколлегии журнала "Человек и закон". Значит, МВД не рассмотрело зловредной сущности редактора Семанова и даже поощряло его. Значит. Ну, партийные органы сами должны бы сделать соответствующие выводы. И весьма серьезные. Уже после записки, на которую члены Политбюро во главе с Брежневым ответили полным молчанием, последовали — руки развязаны — следующие действия: за публикацию в журнале "Наш современник" статей воинствующих "русистов" В. Кожинова, А. Ланщикова, С. Се-манова, В. Крупина с изрядным душком антисемитизма были уволены два заместителя главного редактора журнала Викулова (сам редактор уцелел на своем посту, но соответствующие выводы ему предстояло сделать); за действительно прекрасную статью в журнале "Волга" М. Лобанова, посвященную прелестям сталинской коллективизации, в которой — впервые в СССР — ставились под сомнение некоторые идеи Ленина, — за все эти "преступления" был немедленно смещен со своего поста главный редактор провинциального журнала "русистов" Палькин, что тут же обрекло это издание на читательское забвение.

Так-то, господа "русисты"! Теперь другим неповадно будет.

Русская державная идея до поры — она бессмертна — ушла в подполье, и от ее козней и соперничества к началу 1982 года в борьбе за верховную власть председатель КГБ теперь был гарантирован.

Андропов к началу восьмидесятых годов полностью разбил то начавшееся в Советском Союзе "Русское Возрождение", которое первоначально родилось еще в середине шестидесятых вокруг "Молодой гвардии" и "Русского клуба". Для нас это стало временным поражением. А Андропов в своей начавшейся борьбе за власть в стране отодвинул с идеологической сцены те силы, которые могли духовно вооружить его возможных противников из патриотически настроенных кругов в Партии и Вооруженных силах.

Важнейший вопрос в оценке наследства нелюбимых Андроповым "русистов" есть вопрос практический: могли ли эти идеи победить? Или это было безнадежной игрой, авантюрой, заранее обреченной на поражение?

Как ни странно, вопрос этот не так уж прост.

Обратимся сперва к самому зыбкому и ненадежному источнику — голосу "третьей волны". Там по этому поводу высказались такие столпы, как Агурский, Синявский, Эткинд, Янов, а также многие иные. Мнение их единодушно: "Русская партия" "рвалась к власти" и чуть-чуть ее не захватила. Ясно, что это преувеличение, причем очевидное. По понятным причинам нужно было пугать "прогрессивную общественность", а также давать материал для компрометации деятелей "МГ" в ведомствах Суслова и Андропова. Что с успехом и делалось, причем не без очевидных подач из Москвы.

Ну, а как же было на самом деле?

Политическое наступление "молодой гвардии" шло двумя путями.

Во-первых, сами они упорно пробивались вверх. Рассматривая итоги, бросается в глаза огромное расстояние в чиновном смысле между постами, которые занимали "русисты" в пик их успехов, и высшими кабинетами Власти. Никто из них не стал ни министром, ни, тем паче, завотделом ЦК. Кажется, все ясно, но нет: реальные-то политики знали, что большинство министров и завотделами ровным счетом никакого влияния на политику не имеют. Нет, громадность расстояния тут кажется лишь при поверхностности взгляда, ибо в брежневскую эпоху видимая власть настоящей силы не имела, невидимая же, то есть подлинная, укрывалась совсем не на номенклатурно-верхнем уровне. Некоторые деятели вот-вот должны были перейти в тот, подлинно решающий уровень. То, что они туда не перешли, несчастливая для них случайность, "счет не по игре", их подсекли уже у самых ворот. Но… "все могло быть иначе", а что случилось бы тогда?… Ну, это уже область предсказаний и гаданий.

Во-вторых, "Русская партия" свою главную ставку делала на просвещение верхов (точнее — "подверхов"). Здесь была обширная и благоприятная среда: все, кто не сподобился жениться брежневским образом и не был облучен влиянием "премудрых", то есть громадное большинство правящего сословия, оказались чрезвычайно восприимчивы к идеям народности, порядка, традиционности, неприятия всякого рода разрушительного модернизма — все это соответствовало настроениям основной части послесталинского поколения Власти.

Андроповские "русисты" хорошо понимали, что демонтаж социализма в российских условиях чреват страшными потрясениями. Понимая это, "молодая гвардия" мечтала о сильной и спокойной "революции сверху", чтобы не дать разгуляться страстям и погубить Россию, как это уже произошло в феврале 17-го. Они, люди образованные и опытные, видели недостатки западных демократий: очевидное всевластие денег и тайную роль "премудрых", социальные конфликты, "свободу" для гангстеров и порнографии, безнаказанность педерастов или "красных бригад", многое другое. Так нельзя ли избежать всего этого и попытаться перейти в подлинное царство справедливости и добра, минуя то, что именуется "капитализмом"?…

Лишь история ответит на вопрос, было ли это утопией.

Подведем же итог первого этапа "Русского Возрождения" при Андропове. Да, в начале 80-х закончился исторически очень важный период в духовной жизни — осторожное подталкивание властей предержащих в направлении отечественного патриотизма it свободного от догм социально-политического развития. Рассказывают, что один из ветеранов когда-то пошутил, что так видел свой долг русского интеллигента: перевести марксизм с иврита на русский язык. "Перевод" не удался, как это теперь обнаженно ясно, а непрошеных переводчиков разогнали.

Как говорится, попыток не убыток. В тысячелетней истории великой России это лишь эпизод, хотя и примечательный.

Нет сомнений: Русское Возрождение неодолимо, оно будет произрастать вновь и вновь в разных обличьях, пока жив народ и не забыто его блистательное культурное наследие.

К изумлению профессиональных русофобов и многих отчаявшихся русских, мы утверждали: карканье о скорой гибели русского народа преждевременно.

ЕЩЕ ОДНО ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ

Андропов всегда был снедаем острым честолюбием. С годами оно только усиливалось, ибо правящая верхушка Советского Союза все более физически дряхлела, а главное — стала состоять из совершенно уже полнейших ничтожеств. Недаром они всеми теперь забыты и никто их даже не поминает — нечего и вспомнить. Но у него была одна главнейшая слабость — Андропов был шефом КГБ, наследника ленинской ВЧК, а оттуда никогда еще в Генеральные секретари люди не приходили. Напротив, был один случай совершенно противоположный — способный и честолюбивый интриган Берия попытался сам себя сделать Генеральным, но его все окружавшие "товарищи" дружно скрутили и вскоре велели расстрелять в лубянском подвале. Так что мечтать о высшей власти Андропову приходилось очень осторожно. Однако чему-чему, но ждать и молчать он научился давно.

Задача, стоявшая перед ним, — перебраться с Лубянки в кремлевские палаты — была, казалось, неразрешимой. Однако случилось же, как сказал поэт, "чудо, непостижное уму", это произошло! Как такое могло случиться, есть одна из величайших тайн этого таинственного человека. Свидетелей нет, сам он тем паче никаких следов о своих замыслах и путях достижения их не оставил.

Попытаемся же восстановить истинную картину этого советского чуда на самом-самом кремлевском верху. Будем тут осмотрительны с расхожими предположениями и предельно объективны. Андропов не любил своих "товарищей" по Политбюро, презирал их за скудоумие, убогий круг духовных интересов (вспомним любимцев Брежнева), нерешительность и стадность. Он это тщательно скрывал, прячась под облик послушного и такого же безликого бюрократа, изливая свою тайную тоску в стихах для собственного употребления. Его, самолюбца, мучило и то, что в графе про образование он вынужден был указывать "незаконченное высшее" (Справочник депутатов Верховного Совета СССР, 1974 г.).

Так-то оно и было в лучшем случае: кое-как заочно закончил речной техникум, потом вроде бы (точно ничего не известно) потолкался на каких-то партийных курсах, и все. То же и в Энциклопедии 1981-го: "Учился в Петрозаводском университете и ВПШ"; заметим, что глагол "учился" — несовершенного вида, значит, не окончил оба эти заведения. И только в газетах от 13 ноября 1982 года мимоходом отмечено: "Образование высшее", но наименования его нет, хотя называть его строго полагалось по протоколу. Доброжелательно станем утверждать, что Юрий Владимирович с 81-го по 82-й успел что-то якобы закончить, хоть совсем иные, исключительно важные дела отвлекали его в ту краткую пору.

Меж тем Брежнев и Кириленко окончили добротные технические институты, Устинов имел лауреатское звание, Громыко и Тихонов — доктора наук с 1956 и 1961-го, а Пономарев — даже академик с 1962-го. Чего уж стоили их дипломы и звания — иной вопрос, видимо, немного, но образовательную специальность все они имели. А вот Юрий Владимирович так и остался речным матросом, самым простым. Ясно, это его злило и раздражало — быть полицейской обслугой для людей, стоявших, по его мнению, ниже. В голове его гнездились планы (казавшиеся ему грандиозными) глобального переустройства всей Советской империи. Но кто из "товарищей" даст ему это выполнить? А годы бегут…

И вот тогда-то у Андропова созрело дерзкое решение — самому подняться на кремлевский Олимп. Неумолимое время, а также удачное стечение некоторых обстоятельств стремительно помогали перешедшему в наступление честолюбцу.

В 1978- м скоропостижно скончался Ф. Кулаков, член Политбюро, отвечавший за сельское хозяйство (был он, кстати, на четыре года моложе Андропова). Имелись в ЦК КПСС к началу 80-х два "вторых секретаря" — Суслов и Кириленко. Суслов, очень ослабевший к восьмидесяти годам, оставался партийным фанатиком, его не устраивали, даже, говорят, возмущали начавшиеся признаки разложения, в центре которых был "двор" Брежнева. Не претендуя сам на лидерство, он готов был поддержать резкий курс Андропова.

К началу 80-х почти полностью потерял влияние в Политбюро Кириленко, у него началось полное умственное оскудение, гораздо хуже, чем у Брежнева. Делегаты XXVI съезда (март 1981 года) рассказывали мне как печальный анекдот о заключительном заседании. По традиции список членов ЦК и кандидатов зачитывали по очереди два вторых секретаря: Суслов и Кириленко. Так вот Суслов свой список (319 человек) зачитал за 20 минут, а Кириленко бубнил свой (151 человек, вполовину меньше) аж 40 минут, причем нелепо и порой смешно путал имена и фамилии. Рассказывали эти же свидетели, что Кунаев и Щербицкий открыто над ним смеялись, сидя в президиуме.

В ту пору Москва полнилась слухами о каких-то неприятных приключениях сына и дочери Кириленко в их заграничных поездках. Об этом много сплетничали в западной печати, но поскольку пока не найдено никаких серьезных подтверждений, мы касаться этого не станем. Кириленко на XXVI съезде, разумеется, опять избрали в ПБ и вторым секретарем, исходя исключительно из брежневского стремления к "единству". Однако значение его в делах резко упало, о чем знали все, кому положено. Внешним проявлением этого стала следующая бюрократическая тонкость: 8 сентября 1981 года Кириленко исполнилось 75 лет. Дата отменная для юбилея, пост высокий, тут по всем канонам полагалась Звезда. Однако ему дали только скромный орден с формулировкой "за заслуги" (без эпитета "выдающиеся").

Итак, накануне кончины Брежнева Кириленко полностью был выключен из борьбы за его наследство. Сама жизнь, казалось бы, расчищала Андропову дорогу к власти.

* * *

Лейб-медик Кремля Е. Чазов уже был представлен читателю ранее. Он возглавлял так называемое 4-е управление Минздрава СССР, что в зашифрованном виде обозначало всю кремлевскую лечебную систему. Формально это подчинялось министру здравоохранения, но, по сути, строго надзирала за пациентами и врачами Лубянка. Так повелось еще со сталинских времен и просуществовало до конца Советской власти. Воспоминания Чазова очень откровенны. Он не был политиком, да и, по-видимому, несколько простоват. Он прямо рассказал, что именно Андропов продвигал его перед Брежневым на этот пост, а у него имелись конкуренты.

"Семь месяцев стоял во главе такого управления исполняющим обязанности, и дальше сохранять такое положение было просто неудобно. Единственный человек, активно поддержавший Брежнева в его решении, был Ю.В. Андропов. Дело в том, что летом 1966 года, за несколько месяцев до моего назначения, мне вместе с академиком Е.В. Тареевым пришлось консультировать Ю.В. Андропова в сложной для него ситуации.

Тамошние врачи и консультанты, не разобравшись в характере заболевания, решили, что Андропов страдает тяжелой гипертонической болезнью, осложненной острым инфарктом миокарда, и поставили вопрос о его переходе на инвалидность. Решалась судьба политической карьеры Андропова, а стало быть, и его жизни. Мы с Тареевым, учитывая, что Андропов длительное время страдал от болезни почек, решили, что в данном случае речь идет о повышенной продукции гормона альдостерона (альдостеронизме). Это расстройство тогда было мало известно советским врачам. Исследование этого гормона в то время проводилось только в институте, которым я руководил. Анализ подтвердил наше предположение, а назначенный препарат "альдактон", снижающий содержание этого гормона, не только привел к нормализации артериального давления, но и восстановил электрокардиограмму. Оказалось, что она свидетельствовала не об инфаркте, а лишь указывала на изменение содержания в мышце сердца иона калия. В результате лечения не только улучшилось самочувствие Андропова, но и полностью был снят вопрос об инвалидности, и он вновь вернулся на работу.

В период, когда я начал работать в управлении, он становился одним из самых близких Брежневу людей в его окружении. Познакомившись с ним через своего старого друга и соратника Д.Ф. Устинова, вместе с которым по поручению Хрущева руководил программами космоса и ракетостроения, Брежнев быстро оценил не только ум Андропова, его эрудицию, умение быстро разбираться в сложной обстановке, но и его честность. Советы Андропова, несомненно, во многом помогали Брежневу завоевывать положение лидера. К сожалению, после 1976 года, когда Брежнев отдал все "на откуп" своему окружению, советы Андропова часто повисали в воздухе".

Чазов во всей своей книге не скрывает близких отношений с Андроповым. Да, так примерно и было, но что это за "близость", если она была сугубо "односторонней", так сказать? Ясно, что Чазов был так называемым "доверенным лицом" Андропова. Нет-нет, ни о какой "вербовке" речи не идет, на таком высоком уровне подобные дела решаются иначе. Но о них обыкновенно никогда и никому не рассказывают. А какой степени взаимного доверия достигли они оба, видно по следующему отрывку из воспоминаний Чазова. Кстати, описываемая сцена чрезвычайно характерна для оценки нравов тогдашних руководителей нашей страны (идет 1975 год).

"Между тем события, связанные с болезнью Брежнева, начали приобретать политический характер. Не могу сказать, каким образом, вероятнее от Подгорного и его друзей, но слухи о тяжелой болезни Брежнева начали широко обсуждаться не только среди членов Политбюро, но и среди членов ЦК. Во время одной из очередных встреч со мной как врачом ближайший друг Брежнева Устинов, который в то время еще не был членом Политбюро, сказал мне: "Евгений Иванович, обстановка становится сложной. Вы должны использовать все, что есть в медицине, чтобы поставить Леонида Ильича на ноги. Вам с Юрием Владимировичем надо продумать и всю тактику подготовки его к съезду партии. Я в свою очередь постараюсь на него воздействовать".

При встрече Андропов начал перечислять членов Политбюро, которые при любых условиях будут поддерживать Брежнева. Ему показалось, что их недостаточно. "Хорошо бы, — заметил он, — если бы в Москву переехал из Киева Щербицкий. Это бы усилило позицию Брежнева. Мне с ним неудобно говорить, да и подходящего случая нет. Не могли бы вы поехать в Киев для его консультации, тем более что у него что-то не в порядке с сердцем, и одновременно поговорить, со ссылкой на нас, некоторых членов Политбюро, о возможности его переезда в Москву".

Организовать консультацию не представляло труда, так как тесно связанный с нами начальник 4-го управления Министерства здравоохранения УССР, профессор К.С. Терновой, уже обращался с такой просьбой. После консультации, которая состоялась на дому у Щербицкого, он пригласил нас к себе на дачу в окрестностях Киева.

Был теплый день, и мы вышли погулять в парк, окружавший дачу. Получилось так, что мы оказались вдвоем со Щербицким. Я рассказал ему о состоянии здоровья Брежнева и изложил просьбу его друзей о возможном переезде в Москву. Искренне расстроенный Щербицкий ответил не сразу. Он долго молчал, видимо переживая услышанное, и лишь затем сказал: "Я догадывался о том, что вы рассказали. Но думаю, что Брежнев сильный человек и выйдет из этого состояния. Мне его искренне жаль, но в этой политической игре я участвовать не хочу".

Вернувшись, я передал Андропову разговор со Щербицким. Тот бурно переживал и возмущался отказом Щербицкого. "Что же делать? — не раз спрашивал Андропов, обращаясь больше к самому себе. — Подгорный может рваться к власти". Политически наивный, не разбирающийся в иерархии руководства, во внутренних пружинах, управляющих Политбюро, я совершенно искренне, не задумываясь, заметил: "Юрий Владимирович, но почему обязательно Подгорный? Неужели не может быть другой руководитель — вот вы, например?". "Больше никогда и нигде об этом не говорите, еще подумают, что это исходит от меня, — ответил Андропов. — Есть Суслов, есть Подгорный, есть Косыгин, есть Кириленко. Нам надо думать об одном: как поднимать Брежнева. Остается одно — собрать весь материал с разговорами и мнениями о его болезни, недееспособности, возможной замене. При всей своей апатии лишаться поста лидера партии и государства он не захочет, и на этой политической амбиции надо сыграть".

Конечно, Андропов в определенной степени рисковал. Только что подозрительный Брежнев отдалил от себя одного из самых преданных ему лиц — своего первого помощника Г.Э. Цуканова. Говорили, что сыграли роль наветы определенных лиц, и даже определенного лица. Сам Георгий Эммануилович говорил, что произошло это не без участия Н. Я и сегодня не знаю, чем была вызвана реакция Брежнева. Но то, что у больного Брежнева появилась подозрительность, было фактом.

К моему удивлению, план Андропова удался. При очередном визите я не узнал Брежнева. Прав был Щербицкий, говоря, что он сильный человек и может "собраться". Мне он прямо сказал: "Предстоит XXV съезд партии, я должен хорошо на нем выступить и должен быть к этому времени активен. Давай, подумай, что надо сделать".

Первое условие, которое я поставил, — удалить из окружения Н., уехать на время подготовки к съезду в Завидово, ограничив круг лиц, которые там будут находиться, и, конечно, самое главное — соблюдать режим и предписания врачей.

Сейчас я с улыбкой вспоминаю те напряженные два месяца, которые потребовались нам для того, чтобы вывести Брежнева из тяжелого состояния. С улыбкой, потому что некоторые ситуации, как, например, удаление из Завидова медицинской сестры Н., носили трагикомический характер. Конечно, это сегодняшнее мое ощущение, но в то время мне было не до улыбок. Чтобы оторвать Н. от Брежнева, был разработан специальный график работы медицинского персонала. Н. заявила, что не уедет без того, чтобы не проститься с Брежневым. Узнав об этом, расстроенный начальник охраны А. Рябенко сказал мне: "Евгений Иванович, ничего из этой затеи не выйдет. Не устоит Леонид Ильич, несмотря на все ваши уговоры, и все останется по-прежнему". Доведенный до отчаяния сложившейся обстановкой, я ответил: "Александр Яковлевич, прощание организуем на улице, в нашем присутствии. Ни на минуту ни вы, ни охрана не должны отходить от Брежнева. А остальное я беру на себя".

Кавалькада, вышедшая из дома на встречу с Н., выглядела, по крайней мере, странно. Генерального секретаря я держал под руку, а вокруг, тесно прижавшись, шла охрана, как будто мы не в изолированном от мира Завидове, а в городе, полном террористов. Почувствовав, как замешкался Брежнев, когда Н. начала с ним прощаться, не дав ей договорить, мы пожелали ей хорошего отдыха. Кто-то из охраны сказал, что машина уже ждет. Окинув всех нас, стоящих стеной вокруг Брежнева, соответствующим взглядом, Н. уехала. Это было нашим первым успехом.

То ли политические амбиции, о которых говорил Андропов, то ли сила воли, которая еще сохранялась у Брежнева, на что рассчитывал Щербицкий, но он на глазах стал преображаться.

Дважды в день плавал в бассейне, начал выезжать на охоту, гулять по парку. Дней через десять он заявил: "Хватит бездельничать, надо приглашать товарищей и садиться за подготовку к съезду".

Выразительные описания, не правда ли? Отметим тут два важных обстоятельства политического значения. Во-первых, скрытный донельзя Андропов чрезвычайно откровенен с кремлевским Гиппократом, да еще по таким деликатнейшим вопросам, как отношения между членами Политбюро! Действительно, их отношения были весьма доверительными, причем исполнителем тут был явно Чазов. Во-вторых, уже к середине семидесятых годов Андропову удалось полностью контролировать деловую и даже личную жизнь Генсека, сохраняя по отношению к нему все внешние признаки полной и почтительной преданности. Одна подробность с удалением пикантной Н., пользовавшейся недолгим, но сильным влиянием на Брежнева, чего стоит! Так управляют не начальником, не союзником даже, а марионеткой.

Итак, за Брежнева Андропов мог быть спокоен. Он внимательно наблюдал за ним сам и через доверенного лекаря. Неожиданностей, опасных для себя, ему оттуда ждать не приходилось отныне. Суслов был хоть и стар, и дряхлел, но интриган был первостатейный, а опыт по этой части приобрел в Кремле громадный и еще задолго до появления там Андропова. Но их обоих объединяла любовь к строгому порядку, который стал сильно нарушать жизнелюбивый Генсек. К тому же замкнутый Михаил Андреевич никогда не рвался в руководители партии и государства, того не было ни при Сталине, ни при Хрущеве.

Выходец из полтавского поселка Карловка, специалист по сахароварению Коля Подгорный был глуп и груб, типично хрущевский выдвиженец. Только в самодовольной глупости он и мог возмечтать о высшем посте в стране, что так беспокоило предусмотрительного Андропова. Брежневу они с Чазовым о том своевременно доложили, а тот был очень ревнив. И вот после XXV съезда КПСС, к которому так разнообразно готовился Брежнев в Завидове, судьба Подгорного была решена быстро и просто: летом 1976 года его сбросили с высоченного, но совершенно безвластного поста — председателя президиума Верховного Совета СССР, президента страны то есть. Сбросили, и все, и никто ни в Верховном Совете, ни в стране и не вздохнул. А "президентом" Леонид Ильич поставил самого себя, он уже начинает входить во вкус должностей, званий и наград.

Явным наследником Брежнева в стране дружно считали Г. Романова. Молод (23-го года рождения), участник войны, коренной ленинградец, инженер-корабел, к тому же обладавший приятной русской внешностью. Не покидая руководящего кресла в Смольном, он избирается в 1973-м кандидатом, а с марта 1976-го — членом Политбюро. Кто ему ворожил в Кремле, точно неизвестно, но бесспорны два предположения: без сочувствия Брежнева решение бы не состоялось, а Андропов должен был (про себя!) рвать и метать — конкурент, и явный, и чем-то превосходящий. Хотя бы по чистоте своего происхождения…

Известно, что одной из распространеннейших задач всех спецслужб является придумывание разного рода ложных слухов, а если возможно — их массовое тиражирование. Так возникла пресловутая "утка", будто Романов устроил свадьбу одной из своих дочерей в Таврическом дворце, а блюда гостям подавали на сервизе, принадлежавшем когда-то Екатерине Великой. Всякий современник событий подтвердит, что хотя ни советское, ни серьезное иностранное радио о том не сообщало, подавляющее большинство советских граждан поверили байке.

Кроме мистики, это ничем не объяснимо. Будучи сам коренным ленинградцем, никогда не порывавшим тесных связей с родиной, я спрашивал партработников, близких к Романову, как было дело-то. В ответ мне клялись и божились, что ничего даже отдаленно похожего не происходило. Свадьба состоялась в квартире отца, была весьма скромной, никто екатерининский сервиз, хранящийся в запасниках Эрмитажа, никак не тревожил. Я передавал это мнение доверявшим мне знакомым, в ответ большинство крутили головами. Потом, уже на исходе "перестройки", все это подтвердилось, но Романов давно уже пребывал на пенсии.