Пилигримы

– Ты поверишь мне на слово, Герхард?

– Разумеется, нет, – пожал плечами Лаваль. – Маркиз Одоакр будет следить за каждым твоим шагом, Симон. Я начну действовать только в том случае, если он сообщит мне, что деньги уже получены и переправлены в условленное место.

– А где же мои гарантии? – спросил барон де Лоррен.

– Мы возьмем золото только в том случае, если Раймунд будет разгромлен наголову Нуреддином и вместе с ним падут в битве Альфонс де Вилье и коннетабль де Русильон.

С этой минуты тебе придется полагаться только на себя, барон.

– Согласен, – выдохнул Лоррен. – Вот вам моя рука.

Набег сельджуков на приграничные земли графства оказался столь неожиданным, что при дворе графа де Пуатье в него сначала не поверили. Благородный Раймунд упорно искал повод к войне, а тут он, можно сказать, сам свалился ему в руки. Коннетабль Влад де Русильон ответным ударом обратил наглых туркменов в бегство, но урон городкам и селам они нанесли немалый. Дабы не терять время даром Раймунд тут же отправил послов в Халеб с требованиями наказать виновных и возместить Антиохии понесенные убытки. Ни сам граф, ни верные ему бароны нисколько не сомневались, что Нуреддин отклонит их претензии, ибо сумма, которую от него требовали христиане, была явно непомерной. В Антиохии лихорадочно готовились к войне и подсчитывали имеющиеся силы. Маршал Пьер де Саллюст не без гордости доложил графу, что крестоносцы могут выставить весьма приличную армию в восемь тысяч рыцарей, десять тысяч конных и пеших сержантов, четыре тысячи пикинеров и арбалетчиков и, по меньшей мере, пять тысяч туркополов, набранных из сирийцев и армян. Альфонс де Вилье, незадачливый муж благородной Констанции, выразил сомнение в том, что все антиохийские бароны откликнуться на призыв благородного Раймунда. Глупого Альфонса неожиданно поддержал умный Гишар де Бари:

– По моим сведениям, барон де Лоррен и его сторонники затеяли интрижку с Рожером Сицилийским и теперь с нетерпением ждут от него помощи.

– Не дождутся, – процедил сквозь зубы Раймунд. – Мы выступаем через три дня.

Граф Антиохийский никогда не отличался особой воинственностью и если бы его не загнали в угол собственные вассалы, то он вряд ли решился бы на столь отчаянный шаг, как война с Нуреддином. Эмир Халеба уже показал под Дамаском свое умение действовать быстро и решительно. Он привлек на свою сторону не только туркменский беков, но и курдских вождей. По численности его армия превосходила антиохийское ополчение, но ее значительную часть составляли легкие кавалеристы, не способные выдержать удар тяжелой конницы. Это показали арьергардные бои под Дамаском, когда пятьсот тамплиеров, прикрывавшие отход французских и германских крестоносцев, трижды отбрасывали курдов и туркменов Айюба, превосходивших их численностью, по меньшей мере, в десять раз.

– На штурм Халеба у нас не хватит сил, – продолжал гнуть свое Альфонс де Вилье, растерявший под уклон годов не только разум, но и свойственную ему прежде храбрость.

– Не станет Нуреддин отсиживаться за городскими стенами, – махнул рукой в его сторону Пьер де Саллюст. – Халебцы не простят ему разорения родной земли.

Альфонс переживал далеко не лучший период в жизни. Своей дурацкой ревностью он смертельно надоел благородной Констанции, обратившейся к Раймунду с просьбой унять расходившегося мужа. Увы, увещевания на барона уже не действовали. Он распугал всех шевалье, прежде составлявших его свиту. Последним буйного Альфонса покинул Вальтер фон Валенсберг, обвиненный сразу в двух преступлениях – попытке соблазнить благородную Констанцию и в намерении убить ее мужа. Несчастный алеман, не собиравшийся делать ни того, ни другого, нашел спасение под крылышком маркиза фон Вальхайма, приказавшего не пускать ревнивого мужа на порог арендованного в центре Антиохии дворца. Благородный Одоакр был одним из самых видных предводителей разношерстного воинства, собравшегося в Антиохии, а потому ссора с ним никак не входила в планы графа Раймунда. Пуатье вызвал к себе Альфонса и настоятельно порекомендовал ему уняться. После этого грозного окрика барон де Вилье окончательно впал в уныние и стал жаловаться всем, включая патриарха Антиохийского, что его собираются отравить. Причем в потенциальные отравители попали едва ли не все его знакомые, включая графа Раймунда, барона де Лоррена и даже коннетабля Русильона, которые хоть и интриговали отчаянно друг против друга, но даже не помышляли брать в расчет этого набитого дурака.

– Меня отравят сразу же после твоей смерти, Раймунд, – уронил слезу в кубок Альфонс. – Мне было видение.

– Чтоб ты провалился, Вилье, – вспылил граф. – Чего ты от меня хочешь – чтобы я жил вечно?

– Сними груз, который ты взвалил мне на плечи, – жалобно попросил Альфонс. – Я не хочу быть твоим преемником.

Раймунд сначала грубо выругался, а потом впал в задумчивость. Все-таки предприятие он затевал нешуточное. На войне случается всякое. И если ему суждено погибнуть или потерпеть поражение, то Альфонсу в любом случае власть не удержать.

– А чем мы рискуем? – пожал плечами Гишар де Бари, почесывая ухо, изуродованное когда-то очень давно во время поединка на мечах с Владом де Русильоном. – Я бы на твоем месте объявил наследником юного Боэмунда, а регентшей при нем его мать, благородную Констанцию.

– Констанция тихая, робкая женщина, – с сомнением покачал головой Пьер де Саллюст.

– Она становится львицей, когда речь заходит о нашем сыне, – возразил Вилье.

– Вот именно, – кивнул Гишар. – В случае несчастья Констанция сделает все возможное и невозможное, чтобы защитить права Боэмунда.

– Решено, – согласился со старым другом Раймунд. – Пусть будет так, как ты сказал.

Вопреки сомнениям Пьера де Саллюста, барон де Лоррен явился на зов графа Антиохийского одним из первых. Он привел с собой всех нурманских баронов и рыцарей, предводителем которых считался по праву. Благородный Симон ратовал за быстрые и решительные действия, ибо, по его мнению, Нуреддин сейчас занят Дамаском, и это обстоятельство помешает ему собрать в кулак все имеющиеся в его распоряжении силы. Маркиз фон Вальхайм, предводитель алеманов, и провансальский шевалье де Сен-Лари, избранный французами своим вождем, придерживались того же мнения. Впрочем, в желании новых крестоносцев как можно быстрее вторгнуться в мусульманские земли, граф Раймунд не сомневался. Его смущала позиция Филиппа де Руси, представлявшего в Антиохии партию Русильонов. Владетель Ульбаша полагал, что антиохийцам следует заручиться поддержкой Триполи и Иерусалима.

– А потом поделиться с ними завоеванной землей, – ехидно заметил барон де Лоррен. – Знаю я тамплиеров. Они уже нацелились на наши замки.

Благородный Роже де Сен-Лари от лица всех французских шевалье выразил горячий протест против вмешательства посторонних лиц в дела Антиохии. В конце концов, если благородный Раймунд опасается брать на себя ответственность за предстоящий поход, то крестоносцы поищут себе другого, более решительного вождя.

– Мне не нужна помощь ни Триполи, ни Иерусалима в деле, исход которого я считаю решенным, – резко отозвался Раймунд. – Но я не могу лишить слова одного из самых доблестных рыцарей Антиохии. Благородный Филипп высказал свое мнение, и теперь совет вождей может принять его, либо отклонить. Твое мнение, шевалье де Сен-Лари.

– Я за немедленное выступление, – надменно произнес провансалец.

– Согласен, – кивнул Вальхайм. – Нельзя расхолаживать людей долгим ожиданием.

– Чем больше мы будем медлить, тем с большим ожесточением нас встретят в чужой земле, – спокойно проговорил Лоррен. – Нуреддин напал первым, разорив наши приграничные селения. Мы не можем проигнорировать этот вызов.

– Ты оказался в меньшинстве, благородный Филипп, – развел руками Раймунд.

– В таком случае мне остается только выразить сожаление и присоединиться к большинству, – пожал плечами шевалье де Руси.

В крепости Манбиш готовились к войне, это Герхард определил сразу по суете, поднявшейся за ее стенами. Бек Сартак, стоя на крыльце паласа, хмуро наблюдал за перемещениями своих людей, седлавших коней и проверявших оружие. Увидев старого друга, Эркюль приветственно махнул ему рукой, одновременно приглашая гостя следовать за собой.

– Только, что меня навестил бек Ширкух, младший брат Айюба, – тихо произнес Прален, жестом указывая Лавалю на кресло. – Нуреддин в ярости. Он подозревает, что набег на Антиохию туркмены совершили по моему наущению. Но и это еще не все. Ширкух дал понять, что эмир очень заинтересовался людьми, умеющими превращать бронзу в золото. Надеюсь, ты понимаешь, чем это нам грозит?

– Нас повесят, если мы останемся в крепости, – спокойно отозвался Лаваль. – Пора решаться, Эркюль. Нуреддин мало похож на своего отца Иммамеддина, он фанатик веры, подозревающий в грехах даже своих сельджуков, что же тут говорить о франке, случайно затесавшемся в ряды правоверных. Даже если бы ты оказался чист как слеза младенца, тебя все равно смешали бы с грязью завистники и подвели под эмирскую секиру.

– А какие новости привез ты? – сухо спросил бек Сартак.

– Граф Раймунд ведет к границам Халебского эмирата двадцать пять тысяч крестоносцев, треть из которых собирается его предать. Нам с тобой остается только позавидовать бекам Нуреддина, у которых, надо полагать, хватит ума и сил, чтобы воспользоваться плодами наших усилий.

– Эмиру не нужна Антиохия, ему нужен Дамаск. Он постарается объединить под своей рукой всех мусульман Сирии и Месопотамии, чтобы сначала разделаться с франками, а потом с Фатимидским Египтом.

– В таком случае, Антиохия достанется королю Сицилии, – усмехнулся Лаваль. – Самому воинственному и талантливому из христианских государей. А мы с тобой, Эркюль, будем всю оставшуюся жизнь гордиться тем, что приложили руку к его триумфу.

– Деньги получены?

– Представь себе, шевалье, – усмехнулся Лаваль, – Рожер Сицилийский не обманул наших надежд. Золото хранится в надежном месте, под охраной сержантов Вальхайма и Лоррена. И на наше счастье, эти люди не знают, что они охраняют.

– Интересно, кому ты больше веришь, маркизу или барону?

– Ни тому и ни другому по отдельности, но вместе они вполне способны сохранить чужие деньги. Наши с тобой деньги, Эркюль. Я был в Латтакии и нанял надежное и быстроходное судно. Оно домчит нас до Италии, а там мы найдем способ распорядиться своими сбережениями. Сколько у тебя людей?

– Пятьдесят, все они христиане или когда-то были ими.

– У меня приблизительно столько же, – кивнул Герхард. – Думаю, сотни опытных бойцов нам хватит, чтобы отбиться от случайного наскока. Только бы эмир Нуреддин нас не подвел.

– Ширкух пообещал лично отрубить голову графу Раймунду.

– Да поможет курду Аллах, – криво усмехнулся шевалье де Лаваль. – А мы с тобой будем уповать на удачу.

Филипп слишком много времени потерял в Иерусалиме, улаживая дела королевства, и теперь вдруг почувствовал себя чужаком в родной Антиохии. Граф Раймунд де Пуатье сумел-таки за короткий срок сколотить многочисленную партию из крестоносцев, прибывших из Европы, и теперь уверенно противостоял как сторонникам Лоррена, так и сподвижникам Русильона. Филипп почти уговорил коннетабля не вмешиваться в чужую авантюру, но неожиданный набег туркменов спутал ему все планы. Влад де Русильон, ни в силу занимаемого положения, ни в силу собственного характера, не мог спустить сельджукам такого коварства. Он сразу и бесповоротно заявил, что примет участие в походе Раймунда, ибо молчание христиан будет расценено сельджуками как слабость. В этом случае на помощь Нуреддину ринуться эмиры Ирака и Месопотамии, а Антиохию постигнет участь Эдессы, брошенной на растерзание голодным псам. Филиппу ничего другого не оставалось, как согласится с братом и сделать все возможное, чтобы затеянная впопыхах авантюра превратилась в победоносную войну. Одного он не мог взять в толк, почему умный и осторожный Нуреддин позволил туркменам совершить этот ненужный набег на Антиохию. Конечно, христианское графство под боком у Халеба мешало младшему сыну Зенги. Но как раз сейчас он вел тонкую игру против правителя Дамаска Унара и своего старшего брата Сейфуддина. Причем брать Дамаск силой он явно не собирался, этот самый богатый город Сирии должен был сам упасть в его руки как перезревший плод. Война с Антиохией могла сильно осложнить его положение, а поражение в этой войне и вовсе означало для него гибель. Нынешний атабек Мосула, надо полагать, сумеет использовать в своих интересах оплошность младшего брата, претендующего на первенство в мусульманском мире, и не позволит ему вновь подняться на ноги.

Дозорные, посланные коннетаблем к Халебу, донесли, что эмир Нуреддин уже двинул свои войска навстречу крестоносцам. Численностью мусульмане превосходили христиан приблизительно на треть, но это их превосходство не смутило ни Раймунда де Пуатье, ни Владислава де Русильона. Поле предстоящей битвы граф Антиохийский выбрал сам. Он же предложил сосредоточить в центре наиболее опытных и хорошо знавших тактику сельджуков рыцарей, способных без труда выдержать натиск хорошо снаряженных нукеров Нуреддина. На левый фланг он поставил нурманов барона де Лоррена, правый был отдан под начало коннетаблю. Слева за холмом граф предложил спрятать тысячу молодых шевалье и сержантов на резвых конях, которые должны были зайти в тыл сельджукам в самый разгар битвы. Командовать этим засадным отрядом Раймунд, с единодушного согласия вождей, поручил Филиппу де Руси.

– По-моему, мы обречены на победу, – подмигнул Олекса Хабар вечно хмурому Аршамбо де Сен-Валье.

Юный рыцарь, спасенный Филиппом в Дамаске, собирался вступить в орден тамплиеров после смерти своего воспитателя и названного отца благородного Бернара, но этому воспротивился сенешаль де Бове, настоятельно посоветовавший внучатому племяннику испросить благословения отца. Хитрость старого Ролана была шита белыми нитками. Скорее всего, он просто не хотел, чтобы немалые деньги, хранителем которых был сначала Венцелин фон Рюстов, а потом Бернар де Сен-Валье, попали в казну ордена. Филипп предполагал, что сенешаль де Бове был связан договором с язычниками и просто не мог поступить по иному. Однако юный Аршамбо, на беду своих воспитателей оказавшийся искренним приверженцем христианской веры, просто-напросто не знал о взаимных обязательствах старых грешников, а потому и затаил на сенешаля тамплиеров обиду.

– Поживем – увидим, – бросил озабоченный Филипп, разглядывая с невысокого холма поле предстоящей битвы.

– Нурманам следовало бы держаться ближе к центру, – сказал Хабар, расположившийся по левую руку от шевалье. – Сельджуки вполне могут отрезать их от основных сил, а потом зайти в тыл графу Раймунду.

– И что ты предлагаешь, стратег? – раздраженно спросил Филипп.

– Пошли гонца к Лоррену, – пожал плечами Олекса. – Его оплошность может всем нам обойтись очень дорого.

Благородный Симон впервые вышел на поле битвы, когда Хабар еще не родился. И, тем не менее, опытный вроде бы военачальник допустил ошибку, которой даже глупой назвать было нельзя. Гонца Филипп к нему, конечно, послал, но положение дел это не изменило. Нурманы нехотя сдвинулись с места, но брешь между центром и левым флангом так и продолжала зиять пугающей пустотой.

Битва началась стремительным натиском сельджукской легкой конницы, которая атаковала крестоносцев по центру, но не сумела прорваться сквозь плотный строй пикинеров и откатилась вправо. Град стрел, пущенный туркменами через головы пехотинцев, если и потревожил рыцарей, то особого урона им не нанес. Пикинеры, выполнившие с честью свою задачу, поспешно покидали поле боя, освобождая место для тяжелой кавалерии. Нукеры и мамелюки эмира Нуреддина приближались к крестоносцам Раймунда в плотном строю с длинными копьями наперевес. По внешнему виду они мало чем отличались от франков, разве что тюрбанами, закрученными вокруг стальных шлемов. Что касается кольчуг и пластинчатых панцирей, то изготовлявшие защитное снаряжение мастера Востока ни в чем не уступали мастерам Европы, а кое в чем превосходили их. Две железных стены встретились на том самом месте, где пикинеры только что отбили лихой наскок туркменов, и треск от этого столкновения слышен был по всему бескрайнему полю. Одновременно с нукерами в атаку на правый фланг покатилась волна конных курдов, мешая коннетаблю совершить обходной маневр. Курдов поддержали откатившиеся было туркмены, пытаясь выйти христианам во фланг. Там их должны были встретить арбалетчики и пикинеры, которым вполне хватало времени, чтобы совершить этот сложный маневр. Судя по тому, как туркмены осаживали коней, они действительно встретили нешуточное сопротивление. Пока все развивалось почти так, как и предполагал граф Раймунд. Нукеры и мамелюки не смогли прорвать плотный строй рыцарей по центру, а курдам не удалось потеснить людей коннетабля, вставших на их пути непреодолимой преградой. Решающее слово в этом противостоянии принадлежало нурманам барона де Лоррена, пока еще не вступившим в битву. Именно они должны были ударить во фланг нукерам и мамелюкам, но почему-то продолжали стыть конными истуканами у подножья холма. Видимо, Нуреддин заметил опасность, исходящую от них, а потому ввел в битву свой последний резерв. Три тысячи всадников на застоявшихся конях ринулись навстречу нурманам, которые не собирались их атаковать.

– Они отходят, – крикнул Хабар Филиппу. – Борон де Лоррен открывает фланг.

Отходил не только благородный Симон со своими нурманами, вслед за ними отступали алеманы маркиза фон Вальхайма, до сих пор стойко державшие строй. Филиппу ничего не оставалось, как только бросать своих людей на помощь рыцарям графа Раймунду, неожиданно для себя оказавшихся в плотном кольце. Их атаковали с тыла отборные гвардейцы Нуреддина, которых должны были остановить нурманы барона де Лоррена. Засадный отряд сумел разомкнуть кольцо, душившее крестоносцев, и через прорубленный ими проход ринулись французы шевалье де Сен-Лари, бросая на гибель своих недавних союзников. Остановить их было невозможно. Филипп успел хлестнуть по лицу благородного Роже замшевой перчаткой, обшитой стальными чешуйками, но обезумевший провансалец даже не почувствовал удара. Прорубиться к Раймунду на помощь Филипп с Хабаром просто не успели. Сельджукская волна накрыла графа Антиохийского раньше, чем месиво из людских и конских тел просело под копыта его возможных спасителей. Сквозь нарастающий шум битвы Филипп услышал унылый звук труб, призывающий к отступлению. Сигнал мог подать только коннетабль де Русильон, продолжавший со своими людьми сдерживать курдов, дабы спасти хотя бы часть благородных антиохийских шевалье, отчаянно отбивающихся в центре.

– Отходим! – прокричал во всю мощь своих легких Филипп, размахивая окровавленным мечом. – Все назад.

Рыцарская конница не могла быстро оторваться от наседающих сельджуков. Коннетабль Русильон это отлично понимал, а потому и повел своих людей в последнюю решительную атаку во фланг мамелюков. Спасая тем самым не только уцелевших шевалье графа Раймунда, но и пикинеров бегущих с поля битвы. Филипп, со своими людьми, каким-то чудом сумели потеснить гвардейцев Нуреддина и расширили проход для отступающих антиохийцев. Олекса Хабар и Гвидо де Раш-Русильон, собрав две сотни отчаянных наездников, попытались пробиться к центру, где гибли люди коннетабля, но вынуждены были отойти назад под напором сельджуков. Крестоносцы медленно отступали к дальнему холму, надеясь уже просто на чудо. У этого холма Раймунд де Пуатье раскинул свой шатер, рассчитывая отпраздновать в нем победу. Здесь же находился обоз и прикрывавшие его туркополы. Филипп был уверен, что сирийцы и армяне уже бежали вслед за отступающими алеманами, но ошибся. Град стрел обрушился на нукеров и мамелюков, теснивших антиохийских шевалье, и остановил их в тот самый миг, когда многим казалось, что все уже кончено. Пешие туркополы стреляли из-за телег и со склонов холма, здесь же засели отступившие с поля битвы пикинеры и арбалетчики. Их отчаянное сопротивление не только остановило сельджуков, но и обратило их в бегство. Воспользовавшись замешательством в рядах мусульман, барон Драган фон Рюстов вырвался с остатками рыцарей из плотного окружения и вывез с поля битвы раненного коннетабля, который скончался здесь же у шатра на руках своего сына Гвидо де Раш-Русильона, успев только сказать брату на прощанье:

– Останови предателей, Филипп. Лоррен не должен восторжествовать на наших костях.

Уцелевшие шевалье и сержанты, которых насчитывалось меньше двух тысяч человек, пересели на свежих коней, каким-то чудом сохраненных туркополами, и приготовились к продолжению битвы. Однако эмир Нуреддин не пожелал воспользоваться плодами одержанной победы и отвел своих людей за дальние холмы. Филипп ждал посланцев от сельджуков и не ошибся в своих расчетах. Бек Ширкух объявился у шатра Раймунда в сопровождении двух десятков курдов, когда горячее летнее солнце уже клонилось к закату.

– Эмир Нуреддин предлагает вам перемирие, антиохийцы, – прокричал он охрипшим голосом. – О раненных мы позаботимся. Убитые будут похоронены в согласии с вашими обычаями. О выкупе за пленных мы поговорим потом. Твое слово, благородный шевалье?

– Согласен, – спокойно отозвался Филипп. – Передай эмиру, что мы пришлем к нему послов, сразу же по возвращению в Антиохию.

– Оставайся с миром, – усмехнулся Ширкух и круто развернул разгорячившегося коня.

Филипп проводил глазами надменного курдского бека и его свиту и обернулся к сидящим в седлах товарищам:

– Мы честно выполнили свой долг благородные шевалье и храбрые сержанты. Мы потерпели поражение, но не утратили чести. Все туркополы, пикинеры и арбалетчики будут щедро награждены за проявленную стойкость и мужество. Пусть примет Господь души павших на этом поле и будет милосерден к оставшимся в живых.

Глава 10 Месть.

Барон де Лоррен совершил ошибку, когда позволил своим людям и примкнувшим к нему французам Сен-Лари и алеманам маркиза фон Вальхайма разграбить несколько городков и сел на территории эмирата. Благородный Симон был абсолютно уверен, что все сторонники коннетабля и Раймунда де Пуатье либо попали в плен, либо полегли на поле отгремевшей битвы. После ухода нурманов и бегства европейских крестоносцев, у антиохийских шевалье просто не оставалось шансов на спасение. Правда, бежали далеко не все французы и алеманы, большая их часть осталась умирать вместе с графом Антиохийским, и это обстоятельство, как нельзя более устраивало Лоррена. У него под рукой было две с половиной тысячи верных нурманов, уставших от французского засилья, и этого вполне хватало, чтобы привести в чувство разгулявшихся чужаков.

– Вам придется либо принять мои условия, либо покинуть графство, – предупредил своих ненадежных союзников барон.

– Я не буду тебе мешать, благородный Симон, – сказал с усмешкой Вальхайм. – В Латтакии меня уже заждались галеры генуэзцев.

– Попутного ветра, благородный Одоакр, – кивнул Лоррен.

– Я остаюсь, – заявил Сен-Лари, – в надежде, что моя самоотверженность будет оценена по достоинству.

– Можешь не сомневаться, шевалье, – обнадежил его Лоррен. – Как только сюзереном Антиохии будет объявлен король Сицилии, ты и твои люди получат опустевшие замки и земли.

Так Симон заручился поддержкой еще, по меньшей мере, тысячи отчаянных и на все готовых людей. Однако его возвращение в Антиохию, обещавшее быть триумфальным, обернулось изрядным конфузом. Ворота города закрылись перед самым носом у нурманов, а из приворотной башни на них обрушился град ругательств из уст охрипших стражников.

– Граф Боэмунд Антиохийский уже объявил тебя вне закона, – сообщили барону со стен. – Ты приговорен к смерти, Симон де Лоррен, через отсечение головы. Та же участь ждет твоих ближайших пособников. Все остальные должны явиться к графине Констанции без оружия и с непокрытой головой, в этом случае вас ожидает помилование.

– Назови свое имя, наглец? – крикнул разгневанный барон.

– Гвидо де Раш-Русильон, – спокойно отозвался тот же голос. – Я лично сниму тебе голову Симон.

– Похоже, нас опередили, – насмешливо заметил Сен-Лари. – Этот город слишком крепкий орешек, чтобы расколоть его с наскока – не правда ли, барон?

– Не пройдет и двух дней, как мы войдем в Антиохию, – повысил голос Лоррен, чтобы его слышали не только ближние, но и дальние.

Любезный Герхард, поджидавший Симона в условленном месте, поздравил барона с успехом и напомнил о взятых на себя обязательствах. Как и было условлено, Лоррен прибыл в этот малоприметный городок, расположенный всего в десяти милях от Антиохии, в сопровождении всего двух десятков сержантов. Здесь и должен был состояться окончательный расчет.

– Ты уверен, что Раймунд де Пуатье мертв? – холодно спросил Лоррен.

– Я не сомневался, дорогой Симон, что ты не поверишь мне на слово, а потому на всякий случай прихватил с собой доказательства, снимающие всякие подозрения на мой счет.

Шевалье кивнул сержантам, стоявшим чуть в стороне, и те развернули перед ошеломленным бароном покрывало из парчи. Барон, слывший жестоким человеком, в этот раз не выдержал и отшатнулся, чем, кажется, позабавил Лаваля.

– Мой хороший знакомый, бек Ширкух, лично отрубил голову несчастному Раймунду. Однако эмир Нуреддин не пожелал принять из рук курда этот подарок, и разочарованный бек продал никому не нужную голову моим людям. Что же касается баронов де Вилье и де Русильона, то, по моим сведениям, они пали на поле битвы. Впрочем, ты наверняка об этом знаешь, Симон. У тебя ведь есть свои люди в Антиохии.

– Можешь забирать золото, Герхард, – спокойно отозвался Лоррен, поворачиваясь к выходу.

– А что делать с головой Раймунда?

– Похорони ее на местном кладбище. Этот человек мне не нужен ни живой, ни мертвый.

Барон де Лоррен покинул тихий городок столь же стремительно, как и прибыл в него. Маркиз фон Вальхайм подождал, пока осядет пыль, поднятая нурманами, а потом обернулся к торжествующему Лавалю:

– Честно говоря, я до последнего момента не верил, что он сдержит слово.

– Дорогой мой Одоакр, – с усмешкой отозвался Герхард, – я поверю в честность Симона только тогда, когда нанятые нами галеры отчалят от пристани Латтакии. Кстати, Вальтер с тобой?

– Со мной, – пожал плечами маркиз. – А почему ты так привязан к этому мальчишке?

– Он хорошего рода, хотя и беден. Я намерен женить Валенсберга на своей дочери, что укрепит не только ее, но и мое положение.

– Ты собираешься обосноваться в Европе?

– С твоей помощью, благородный Одоакр, – улыбнулся Герхард. – Я настоятельно советую тебе отпустить рукоять меча, иначе у тебя задеревенеют пальцы. Ты мне нужен, маркиз фон Вальхайм, а потому можешь спать спокойно во время нашего долгого пути.

– Спокойно я засну только в своем замке, шевалье де Лаваль, – вздохнул Одоакр. – И, тем не менее, я говорю тебе спасибо за добрые слова.