Пилигримы

– Лучше бы он прислал мне свои рога, – пошутил Робер да так удачно, что насмешил не только Лузиньяна, но и собственных шевалье.

Раймунд Тулузский попал в крайне неловкое положение. С одной стороны он не мог отказать в просьбе двоюродному брату, с другой рисковал нажить врага в лице Глеба де Гаста, которому тоже пришлось подмешать сонное снадобье в питье. Рус проспал едва ли не целые сутки, напугав ближайших друзей. Которые и без того пребывали в скверном настроении после отъезда милых их сердцу дам. Первым догадался о причинах странной сонливости Глеба его юный племянник Венцелин де Раш-Гийом. Прихватив благородного Луи, он заявился к графу с яростью в разбитом сердце и руганью на устах. Граф Раймунд Триполийский никогда не отличался кротким нравом, а потому скандал грозил перерасти в грандиозное побоище, а то и арест взбесившихся юнцов, но на общую удачу в разгорающуюся перебранку вмешалась Сесилия, быстро призвавшая шевалье к порядку.

– Разлука, в конечном счете, будет лучшим выходом для них обоих, – вздохнула Сесилия, умевшая быть рассудительной, когда дело касалось чувств других людей. – Их легкая интрижка стала превращаться в подлинную страсть, губительную для всех. Благородная Элеонора не просто чужая жена, она еще и королева. Ее разрыв с Людовиком может обернуться большой бедой для Франции. Будем надеяться, что у моего племянника хватит ума, не доводить дело до развода и понять, наконец, одну простую истину – плоть нуждается в заботе нисколько не меньше чем душа. И если ты проводишь ночи в молитвах и постах, то не тревожь жену ни ревностью, ни подозрениями. Молодость проходит куда быстрее, чем нам хотелось бы. Впрочем, вам этого пока не понять. Я сама поговорю с благородным Глебом, к счастью, в его лице мне придется иметь дело не с зеленым мальчишкой.

К сожалению, шевалье де Гаст если и оправдал надежды графини, то только частично. Он молча выслушал ее длинную, похожую на проповедь речь, а потом упрямо тряхнул густыми светлыми волосами:

– Я обещал подарить королеве Элеоноре браслеты, работы каирских мастеров. Согласись, благородная Сесилия, с моей стороны было бы невежливым огорчить даму. Воислав, подай мой меч и передай кормчему, чтобы готовил коч к отплытию.

– Ты рискуешь головой, Глеб, – отвел глаза в сторону граф Тулузский. – Людовик знает имя любовника своей жены. И он сделает все от него зависящее, чтобы твои глаза закрылись навсегда.

– Я рискну, благородный Раймунд, – холодно отозвался Гаст, – дабы еще раз увидеть женщину, которая пленила мое сердце.

И чтобы графини Сесилии промолчать в эту минуту, но она не удержалась от сентенции, заставившей Раймунда поморщиться, а юных Луи и Венцелина совершить еще одну глупость:

– Вот оно слово, истинного шевалье!

На свое счастье Робер Першский оказался вдребезги пьян, когда Элеонора изволила открыть, наконец, глаза. Гуго де Лузиньяну пришлось в одиночку выдержать атаку разгневанной дамы, поскольку его верный товарищ Жоффруа де Рансон ретировался в самом начале трудного разговора. К счастью, день выдался на редкость солнечный, а потому генуэзский флот, состоявший из доброй сотни больших галер и дромонов, был виден как на ладони. Лузиньян без труда отыскал парус судна, на котором плыл коварный король Людовик и попросил благородную даму направить хотя бы часть своих проклятий именно туда.

– Я оценила твою находчивость, барон, – холодно произнесла Элеонора. – А теперь передай кормчему мой приказ – догнать галеру короля. Я хочу повидать своего мужа.

Однако кормчий, упрямый генуэзец, наотрез отказался выполнить приказ разгневанной королевы и указал Лузиньяну на темное пятно у горизонта:

– В этой туче наша погибель, барон. Молите небо, чтобы оно уберегло нас во время шторма.

Гуго мысленно перебрал все свои прегрешения, но на долгую молитву у него не достало ни желания, ни сил. Вино примирило Лузиньяна если не с жизнью, то с грядущим штормом. Вместе с шевалье де Рансоном они осушили едва ли не целый кувшин сирийского вина, после чего благополучно проспали не только жуткий шторм, но и его окончание. Разбудил их граф Першский, удивленный неожиданным шумом на дромоне.

– Нас преследуют, благородные шевалье, – сказал Робер, зевая.

Граф если и ошибся, то самую малость. Их не просто преследовали, а брали на абордаж. На палубе уже звенела сталь, а барон Гуго де Лузиньян никак не мог найти свой меч, потерянный где-то по пьяному делу. Ну кто же мог предположить, что генуэзцы и византийцы находятся в неприязненных отношениях и готовы рвать друг другу глотки не только на суше, но и на море. Робер Першский, выбравшийся, наконец, на свежий воздух, почти сразу же поскользнулся в луже крови. Он не только сам упал, но и сбил с ног благородного Жоффруа уже поднявшего меч для защиты. Неловкость королевского брата, не привыкшего не только драться на качающейся палубе, но и просто ходить по ней, спасла жизнь не только Рансону, но и барону Лузиньяну, споткнувшемуся о тело беспомощного шевалье. Генуэзцы были истреблены начисто в коротком, но очень кровавом бою. Свита благородного Робера поредела наполовину. К сожалению, далеко не все рыцари графа Першского были настолько пьяны, чтобы не поднять меч в свою защиту.

Почтенный Никандр, владелец византийского судна, считал себя честным торговцем, но именно по этой причине он не мог упустить прибыль, которая сама приплыла к нему в руки. Его лихая команда проявила себя выше всяких похвал в кровопролитной схватке, да и добыча, захваченная на дромоне, могла ублажить даже самый ненасытный желудок. Никандр, целиком погруженный в подсчеты, как-то упустил из виду, что на судне, кроме дорогих тканей и драгоценностей находятся еще и люди, которым все эти немалые богатства принадлежат.

– Смею тебя заверить, Агапит, у нас еще не было такого удачного абордажа, – радостно приветствовал он своего помощника. – Здесь одних драгоценностей на двадцать тысяч денариев, по меньшей мере.

– А в довесок к ним еще и королева Франции со свитой благородных дам, – буркнул вечно чем-то недовольный кормчий. – Век бы не видеть этого дромона. Нам снесут голову в первом же порту, если прознают про нашу удачу. Куда ты собираешься девать весь этот курятник?

– Здесь только дамы? – нахмурился Никандр.

– Я могу тебя познакомить с братом французского короля, который уже высказал мне свое неудовольствие.

– Надеюсь, ты врезал ему по физиономии?

– Я не привык бить благородных людей, особенно когда у них связаны руки.

Почтенный Никандр поднялся на верхний ярус дромона, дабы решить, быть может, самую сложную в своей жизни задачу. Конечно, будь перед ним простые люди, он продал бы их в ближайшем порту, благо захваченные в полон женщины и мужчины радовали глаз молодостью и здоровьем. К сожалению, кроме зрения византиец обладал еще и слухом, а потому ему пришлось выслушать град ругательств со стороны французский шевалье, рассчитывающих, что весь генуэзский флот вот-вот придет к ним на помощь. Никандра, почти вся жизнь которого прошла на море, самоуверенность французов позабавила, так же как их напыщенный вид. После жуткого шторма, разбросавшего генуэзские суда в разные стороны, кормчим потребуется много дней, чтобы обнаружить друг друга в волнах Средиземного моря. Большой вопрос – уцелел ли сам Людовик во время бури или ушел на корм рыбам вместе с генуэзской галерой. Никандр хоть и считал себя истинным христианином, все-таки не собирался читать поминальные молитвы ни по своим врагам генуэзцам, ни по французам, пришедшим в чужую землю ради грабежа. Самым разумным и выгодным было бы взять за этих людей выкуп, однако рачительному торговцу пришлось согласиться с Агапитом, что деньги им, конечно, заплатят, а вот потратить не дадут. Если до отважных моряков не дотянутся руки короля Людовика, то их наверняка передушит император Мануил, не одобрявший морского разбоя ни среди своих, ни среди чужих.

– Все ценное с дромона следует переправить на нашу галеру, – принял, наконец, решение Никандр.

– А что делать с людьми? – насторожился Агапит.

– Придется утопить вместе с судном, – печально вздохнул торговец. – Свидетели нам ни к чему.

– А если кто-нибудь из наших проболтается?

– Я лично сверну ему шею.

Почтенному Никандру сожалел не о людях, а о дромоне, отличном двухъярусном судне, с двумя мачтами и косыми парусами. Его галере тягаться с дромоном явно было бы не под силу ни в ветреную погоду, ни даже в штиль, учитывая количество весел по обоим бортам генуэзского судна, число которых достигало ста.

– Я бы забрал гребцов, – предложил Агапит. – Это ведь обычные люди.

– А чем ты будешь их кормить и поить? – нахмурился Никандр. – Хорошо, отбери десятка три самых крепких и перебрось их на нашу галеру скованными. Мне только бунта на судне не хватало.

Расторопные византийцы во главе с Агапитом уже приступили к разгрузке дромона, когда Никандр вдруг обнаружил чужое судно на горизонте. Это могла быть генуэзская галера, но смущал ее ярко красный цвет. Вызванный на бортовой настил Агапит без труда опознал в чужаке коч русов. Нельзя сказать, что русы, особенно в последние годы, были редкими гостями в Средиземном море, но появление их ладьи в месте далеком от привычных судоходных путей, Никандра насторожило.

– Если судить по курсу, то идут они из Триполи, – предположил Агапит. – Обычно русы ходят с одной мачтой, под прямым парусом. Но у этого две мачты с косыми парусами. Ветер для них попутный. Воля твоя, Никандр, но мне эти русы не нравятся. Обрати внимание на борта, на торговых судах они обычно выше. А этот явный хищник, не скользит, а буквально летит над волнами. Пока есть время, надо уходить.

– И отдать добычу чужакам? – насмешливо спросил Никандр. – Ты сегодня что-то слишком робок, Агапит.

– А если это боевая ладья и на веслах сидят не рабы, а воины. Их там никак не меньше полусотни.

– Нас в два раза больше, – нахмурился торговец.

– А толку-то, – пожал плечами Агапит. – У тебя под началом портовый сброд, не способный выдержать серьезного боя.

Жадность все-таки сгубила Никандра. Ошибочность своего решения он понял только тогда, когда пятьдесят облаченных в кольчуги и панцири воинов хлынули на палубу его галеры. В отличие от генуэзцев, отличных моряков, но весьма посредственных бойцов, русы действовали умело и решительно. Судя по всему, схватка на качающемся судне не была для них диковинку. Их мечи обрушились на головы растерявшихся разбойников подобно стальным клювам хищных птиц. И каждый такой удар заканчивался смертью византийца. Самым умным для почтенного Никандра было бы сдаться на милость победителя, но он медлил с признанием своей бесспорной вины, пытаясь удержаться на корме вместе с самыми отчаянными головорезами из своей команды. Французские шевалье, согнанные на нос дромона, с интересом наблюдали за кровавой бойней, разразившейся нежданно-негаданно на палубе разбойничьей галеры. Благородный Робер не удержался и побился об заклад с Жоффруа де Рансоном. Увы, графу Першскому не повезло в очередной раз. Надоевшего ему византийца отправил на тот свет не благородный Глеб де Гаст, а расторопный мальчишка в лазоревом сюрко, в котором шевалье без труда опознали Луи де Лузарша. Гуго де Лузиньян, окончательно протрезвевший после всего пережитого, выразил надежду, что русы все-таки не станут продавать в рабство королеву Элеонору, хотя, возможно, увезут ее в свою заснеженную страну.

– Твое чувство юмора делает тебе честь, благородный Гуго, – холодно заметила Элеонора, стоящая в окружении дам и служанок в пяти шагах от мужчин, – но было бы лучше, во всяком случае для меня, если бы французские шевалье умели не только шутить, но и сражаться за жизнь и честь своей королевы.

Барон Лузиньян собрался было обидеться, но потом передумал. В конце концов, Элеонора сказала чистую правду. Если бы не расторопность русов Глеба Гаста французам пришлось бы сейчас развлекать местных рыб, весьма охочих не столько для шуток, сколько до мертвой плоти.

– Ну что же, шевалье, – вздохнул Робер Першский, – с нашей стороны было бы невежливым мозолить глаза Глебу и Элеоноре. Поэтому я предлагаю спуститься вниз и выпить за чудесное спасение. Венцелин и Луи, надо полагать, составят нам кампанию, благо милых их сердцу дам нет на нашем дромоне.

– Спасибо за любезное приглашение, граф, – вздохнул явно огорченный Лузарш. – Я думаю, нам есть чему порадоваться в этот солнечный день.

– Кстати, – вспомнил Робер, кося глазом на застывших в отдалении Глеба и Элеонору, – я ведь так и не отыграл у тебя трехсот денариев, благородный Луи. Согласись, это большое упущение.

– Я не захватил с собой денег.

– Какие пустяки, – благодушно махнул рукой граф. – Ты поставишь на кон византийскую галеру, а я генуэзский дромон, благо они лишились законных хозяев.

– А что ты собираешься делать с выигрышем? – удивился Лузиньян.

– Утоплю, – мстительно ощерился благородный Робер. – И это будет едва ли не самый счастливый миг в моей жизни.

– Ну что ж, – кивнул Гуго, – каждый понимает счастье по своему. Но, согласитесь, шевалье, в этой жизни нет ничего хуже смерти, даже если внезапная кончина приведет нас в рай.

Глава 9 Поражение.

Исход крестоносцев из Святой Земли не мог не радовать барона де Лоррена. Предприятие, затеянное Бернаром Клевросским по наущению папы Евгения, закончилось, как и следовало ожидать, полным провалом. Зато оно вернуло мусульманам уверенность в своих силах, утерянную было со смертью победоносного Иммамеддина. У графства Антиохийского в связи с усилением нового атабека Мосула Сейфуддина не оставалось другого выхода, как только найти себе сильного государя, способного противостоять поползновениям воинственных сыновей Зенги. Таким человеком, по мнению Симона, мог быть только Рожер Сицилийский, уже доказавший победами над мусульманами и византийцами способность стать вождем христиан на Востоке. Маркиз фон Вальхайм, которому барон де Лоррен излагал свое видение проблемы, задумчиво кивал в такт словам хозяина. Почему Одоакр не последовал в Европу вслед за Конрадом Гогенштауфеном и Вельфом Брауншвейгским, Симон мог только догадываться. Впрочем, Вальхайм был далеко не единственным крестоносцем, задержавшимся на Востоке после обидного поражения под Дамаском. Антиохия оказалась буквально переполнена благородными шевалье, не имеющими за душой даже медного обола, которым, скорее всего, некуда было возвращаться. Хватало здесь и сержантов, потерявших своих рыцарей, и пикинеров, готовых предложить свои услуги кому угодно, хоть мусульманским эмирам, за сходную плату. Вместо того, чтобы спровадить этих авантюристов, потерявших, а возможно никогда не имевших представления о дисциплине, Раймунд де Пуатье прельщал их невыполнимыми обещаниями, растрачивая и без того небогатую казну Антиохии на содержание совершенно ненужных графству людей.

– Благородный Раймунд готовится к войне, – пояснил Вальхайм обеспокоенному Симону. – Я уже имел разговор на эту тему с Альфонсом де Вилье.

– Кому интересно мнение этого болвана, – махнул в раздражении рукой барон.

– Благородный Альфонс действительно не блещет умом, – усмехнулся Одоакр, – но до сих пор именно он числился наследником графа Раймунда Антиохийского.

– А что появились новые кандидаты? – удивился Лоррен.

– Я имею в виду сына графини Констанции Боэмунда.

– Но он еще ребенок, – поморщился Симон. – Наши бароны никогда не согласятся с таким выбором.

– Однако в истории Антиохии уже был, кажется, случай, когда король Иерусалимский выполнял обязанности регента при малолетнем графе? – вопросительно глянул на собеседника Вальхайм. – Кажется, его тоже звали Болдуином.

– Нынешний король слишком молод.

– Зато у него опытные советники в лице магистра де Краона и сенешаля де Бове. И уж коли этим людям удалось отстранить от власти благородную Мелисинду, то почему бы им не попытаться прибрать к рукам Антиохию. Тем более что здесь у них имеются весьма влиятельные союзники в лице Филиппа де Руси. Последнему остается только уговорить своего старшего брата коннетабля и произвести в графстве тихий переворот.

– А графиня Констанция знает об этих замыслах? – нахмурился Симон.

– Графиня обожает своего сына и не любит мужа, которого ей навязали едва ли не силой. Если найдется человек, который избавит благородную даму от обузы в лице моего друга Альфонса, то он может рассчитывать на ее глубочайшую благодарность. Во всяком случае, барон де Вилье всерьез опасается за свою жизнь. Когда в воздухе пахнет жареным, то начинают шевелиться даже самые ленивые мозги. Вот почему, благородный Симон, граф де Пуатье так прикипел сердцем к новым крестоносцам, эти люди его единственный шанс удержаться у власти.

– Он получит войну! – возмущенно взмахнул руками Лоррен. – Либо с собственными баронами, либо с мусульманами.

– Мой хороший знакомый, Герхард де Лаваль, считает, что Раймунд выберет второй путь, ибо первый слишком для него опасен.

Лоррен быстро подсчитал, сколько времени граф Антиохийский сможет содержать шайку головорезов, и пришел к весьма неутешительным выводам. Максимум через месяц, много полтора, эти люди примутся громить город, давший им приют, если, разумеется, не появится иная цель для приложения усилий. Семь тысяч вооруженных до зубов и имеющий боевой опыт крестоносцев, это слишком много для несчастной Антиохии, но слишком мало для успешного штурма Халеба. Не надо быть великим провидцем, чтобы предсказать поражение Раймунду де Пуатье в схватке с умным и расчетливым Нуреддином. И это поражение может обернуться катастрофой не только для глупого графа, но и для умных баронов, втянутых им в войну.

– Может, – не стал спорить с хозяином алеман. – Но умные люди тем и отличаются от глупых, что могут извлечь пользу не только из побед, но и из горчайших поражений.

– Ты себя имеешь в виду, благородный Одоакр? – насмешливо спросил Лоррен.

– И себя тоже, – кивнул маркиз. – Я потратил все свои средства на подготовку к крестовому походу, в расчете быстро окупить затраты. Я кругом в долгах, благородный Симон, и мои кредиторы уже готовы отобрать земли и замок, которыми я так дорожу. И тогда мне останется один путь – в наемники, проливать свою кровь за чужое счастье. Мне нужны деньги, Лоррен, много денег, а заработать их я могу только здесь, с помощью столь нелюбимого тобой Герхарда.

– Положим, шевалье де Лаваля никто не любит в Святой Земле, – усмехнулся Лоррен, – и я не собираюсь быть в этом ряду исключением. Однако я готов воспользоваться его услугами, если они принесут пользу мне и моему новому сюзерену.

– Я слышал, что Рожер Сицилийский прислал в Антиохию своего представителя. Однако этот достойный шевалье постеснялся предстать пред очи графа Раймунда, из чего я делаю вывод, что он приехал к тебе, благородный Симон. И что это именно тебя король Сицилии прочит в наместники графства Антиохийского.

– Ты проницателен, дорогой Одоакр, – польстил собеседнику Лоррен. – Так что ты сказал о поражении, которое обернется победой?

– Об этом тебе лучше поговорить с Герхардом де Лавалем, тем более что он прибудет в твой замок уже сегодня вечером.

Замок Лоррен был построен лет сто тому назад, не то арабами, не то сельджуками. Симону он достался в результате удачной женитьбы на дочери барона де Лоррена, убитого в сражении с мусульманами. Со дня той страшной битвы минуло уже тридцать лет, но память о поражении графа Рожера Антиохийского на Кровавом поле до сих пор отдавала болью в сердце каждого франка, и каждого нурмана. Тогда королю Болдуину де Бурку удалось сохранить Антиохию просто чудом, и это оказалось едва ли не единственным удачным предприятием незадачливого короля, чей неразумный внук сегодня нацелился на чужое наследство.

Симон всегда лично обходил все четыре сторожевые башни замка, включая, естественно, и приворотную. Караульные сержанты дружно поднялись со своих мест, приветствуя барона.

– Я жду гостя сегодня ночью, – предупредил верных людей Симон. – Держитесь настороже.

В замке не было внутренней стены, но зато донжон Лоррена мог поразить любой даже самый искушенный взгляд не только своей высотой, но и толщиной каменной кладки. Эта огромная жилая башня, способная вместить несколько сотен человек, являла собой крепость внутри крепости и могла без труда выдержать удары осадных машин. Барон гордился своим замком и рассчитывал передать его сыну, не уронив даже единого зубца со стен.

Герхард де Лаваль приехал поздно вечером, когда Симон и его гость уже собирались отходить ко сну. Анжуец, как всякий уважающий себя хищник, любил охотиться по ночам, он и в этот раз не изменил своей привычке, потревожив покой озабоченных проблемами людей. Впрочем, у Герхарда кроме недостатков имелось одно бесспорное достоинство – он был циником, а потому из всех возможных путей к цели всегда выбирал самый короткий. Вот и сейчас Лаваль сначала назвал цену, а уж потом осушил кубок, предложенный бароном. Цена показалась Лоррену чрезмерной, о чем он заявил прямо в лицо заезжему авантюристу.

– А сколько, по-твоему, стоит Антиохия? – удивился чужой скупости Герхард.

– Можно подумать, что ты привез ее мне в седельной сумке, – обиделся Лоррен.

– Седельные сумки я приберегу для золотых монет, которые мне отсыплет Рожер Сицилийский, – обворожительно улыбнулся анжуец, присаживаясь к столу.

– Тридцать тысяч денариев, это слишком большая сумма, благородный Герхард, тем более что король Сицилии может получить графство даром, высадив десант в бухте Святого Симеона.

– В этом случае он получит не Антиохию, а войну с местными баронами, которых поддержит Византия, королевство Иерусалимское, а возможно и Нуреддин.

Симон вынужден был признать, что погорячился, но ведь и гость пока не предложил своим предполагаемым союзникам ничего существенного, за что можно было выложить столь большую сумму.

– Тебе мешают семь тысяч крестоносцев, обосновавшихся в Антиохии? – спросил Лаваль.

– Мешают, – не стал спорить барон. – Но я надеюсь очень скоро от них избавиться с помощью все того же Раймунда де Пуатье. Через месяц у графа Антиохийского не будет иного выбора, как бросить их на копья и мечи сарацин.

– И что это тебе даст, благородный Симон? Если Раймунд падет в битве, Антиохия уплывет в руки короля Болдуина, опекаемого тамплиерами, которым не нужны ни ты, дорогой Лоррен, ни, тем более, Рожер Сицилийский.

– Они не смогут здесь укрепиться без поддержки Русильонов, – холодно возразил Симон.

– А ты надеешься, что коннетабль падет в одной битве с графом Раймундом? – насмешливо спросил Герхард.

– Почему бы нет, – пожал плечами Лоррен.

– Потому что благородный Влад не идиот, а если он вдруг сойдет с ума, то родной братец Филипп вправит мозги и самому коннетаблю и его сторонникам. Русильоны не станут поддерживать безумную авантюру графа Раймунда. Можешь даже не надееться на это, дорогой Симон.

– В таком случае, за что же мы должны платить тебе деньги, дорогой Герхард?

– За набег сарацин, – спокойно ответил Лаваль.

– Что? – дуэтом переспросили барон и маркиз.

– Один из беков эмира Нуреддина бросит своих туркменов на графство и разорит несколько городков и сел. В этом случае, коннетабль просто не сможет остаться безучастным.

– Твой бек сумасшедший? – нахмурился Лоррен. – Ведь это будет означать начало новой войны.

– Он не сумасшедший, – усмехнулся Лоррен. – Он просто в доле. Часть денег мне придется заплатить ему, часть потратить на старейшин туркменов. Как видишь, дорогой Симон, я не столь уж жаден, как тебе показалось вначале. Мы с маркизом готовы удовольствоваться малым, лишь бы в этой земле, наконец, восторжествовала справедливость.

– Ты даже больший негодяй, Герхард, чем я предполагал, – процедил сквозь зубы Лоррен.

– Конечно, – обворожительно улыбнулся анжуец. – Это ведь я собираюсь подставить под удары сельджукских мечей своих боевых товарищей. Брось, Симон! Ты затеял рискованную игру, поставив на кон свою голову. В случае неудачи тебя не простят ни те, ни эти. Либо ты станешь наместником Рожера Сицилийского, либо – трупом. А с меня взять нечего. Я – изгой. Стоит мне только появиться за стенами Антиохии, как целая стая псов вцепится в мое горло. Так с какой стати я должен щадить своих врагов.