Пилигримы

– Не зарывайтесь, – предупредил своих друзей Филипп. – Пусть юнцы покрасуются на стенах и спускаются вниз. Этого будет вполне достаточно для рыцарских шпор.

Таран, наконец, докатился до ворот Дамаска, и тяжелое, подвешенное на железных цепях бревно ударило в дубовые створки. Сверху на мастеров полилась кипящая смола, но обложенный сырыми шкурами навес спасал их пока что от неприятностей. Филипп стоял рядом с магистром де Краоном, в трех шагах от Людовика. Тамплиерам предстояло захватить приворотную башню, если тяжелый таран сумеет пробить им путь в город. Робер Першский возглавил вторую волну штурмующих, готовых ринуться на стены одновременно с тамплиерами. Коннетабль де Роже командовал третьей колонной атакующих, состоящей сплошь из иерусалимцев. На лице благородного Манасии скепсис был написан столь яркими красками, что король Людовик старался не смотреть в его сторону. Коннетабль был категорически против штурма и в этом решении его поддерживали едва ли не все местные бароны. С большим трудом их удалось уговорить, хотя бы поддержать французов в случае успеха. Крестоносцы первой волны довольно бодро полезли на стены. Сельджуки, похоже, не ожидали от них такой прыти и замешкались с отпором. Филипп внимательно наблюдал за лестницей, приставленной к стене рядом с приворотной башней, по которой ползли его друзья. Хабар, с ярко красным пером на шлеме, подарком жены, служил для него ориентиром. По мнению Филиппа, новгородцу вообще не следовало покидать новобрачную, но благородному Олексе вдруг понадобились рыцарские шпоры, которыми он, похоже, решил порадовать не столько прекрасную Адель, сколько ее привередливых родственников. Хабар буквально взлетел на стену, увлекая за собой своих юных друзей. Филипп вздрогнул, увидев падающего в ров человека, но вовремя сообразил, что это сельджук.

– Кто этот рыцарь с красным пером? – спросил Людовик у своего брата.

– Олекса Хабар, – усмехнулся Робер. – Чего доброго скиф возьмет город в одиночку, не оставив на нашу долю не только золота, но и славы.

Судя по всему, сельджуки уже опомнились от растерянности, во всяком случае, лестницы все чаще падали вниз вместе с гроздьями, висевших на них крестоносцев. Однако красное перо упорно продвигалось к башне, вместе с лазоревыми сюрко Русильонов. Уже не только Филипп, но и магистр де Краон пристально наблюдали именно за этой группой.

– А ведь возьмут башню, – выразил их мнение Робер Першский, затрепетавший в предвкушении победы. – Дозволь им помочь, государь.

– Рано, – коротко бросил Людовик.

Красное перо исчезло со стены и почти одновременно с этим треснули городские ворота. Мастера поспешно катили таран назад, а им навстречу ринулись спешенные тамплиеры.

– Пора! – крикнул Людовик брату, и вторая волна французов хлынула на стены Дамаска.

Филипп ворвался в башню одним из первых и едва успел прикрыться щитом от кипящей смолы, хлынувшей на него сверху. Проход был перегорожен стальной решеткой, но над головой у тамплиеров уже звенели мечи крестоносцев и слышалась ругань Хабара на чужом языке. Драка в башне, судя по всему, разразилась нешуточная. Филипп, прижатый к железным прутьям напирающими тамплиерами, уже прощался с жизнью, когда послышался скрип поворотного колеса. Решетка поползла вверх, освобождая ему проход в город. Тамплиеры буквально вынесли Филиппа под стрелы сельджуков, засевших в ближайших к воротам домах. Сам шевалье уцелел, зато небольшая площадь перед воротами была в мгновение ока устлана телами рыцарей в белых сюрко с красными крестами на груди и спине. Остановка в этом страшном месте была смерти подобна, а потому Филипп ринулся к дверям чужого каменного дворца. Эти двери тамплиеры вынесли без труда, но все три яруса здания оказались буквально забиты сельджуками. Видимо, Унар понимал, что ворота самое слабое место в восточной стене, а потому сосредоточил здесь значительные силы. И если первый этаж тамплиеры захватили без труда, то на лестнице они встретили ожесточенное сопротивление. Рубка здесь шла такая, что лазоревое сюрко шевалье де Руси скоро стало черным от крови. Каждая ступенька наверх оплачивалась такой мерой, словно эта лестница вела в райские кущи. Судя по всему, турки продолжали стрелять с верхних этажей и, похоже, их усилия не пропадали даром, поскольку поток тамплиеров сначала превратился в ручеек, а потом и вовсе иссяк. Второй этаж они все-таки захватили, но для третьего им явно не хватало сил. Именно здесь Филиппа нагнал Гвидо Раш-Русильон, потерявший в этой битве шит и шлем. Его меч дымился от крови, а левая рука, видимо, поврежденная в бою висела плетью.

– Трубы подают сигнал отхода, – крикнул он прямо в ухо ошалевшему шевалье.

– Но почему?! Мы ведь почти у цели.

– Откуда же мне знать, – повел здоровым плечом Гвидо и крикнул во всю мощь своих легких. – Отходим, тамплиеры! Это приказ магистра.

Филипп взвыл от ярости, но подчинился. Отход оказался не менее кровавым чем наступление. Олекса Хабар со товарищи с трудом удерживали ворота, отбиваясь от сельджуков, густо полезших из всех щелей. Филипп краем глаза увидел раненного юношу в синем сюрко, с трудом пробивающегося к воротам из соседнего дома. Судя по поясу, он уже успел стать рыцарем, но, видимо, только для того, чтобы пасть смертью героя на залитую кровью мостовую Дамаска. В последний момент шевалье сумел отвести удар от головы обреченного и толкнул рыцаря к воротам, где его прикрыл собой Глеб Гаст. Тамплиеры все-таки вырвались из ловушки, устроенной им сельджуками, но, разумеется, далеко не все. Магистр де Краон встретил своих людей в сотне метров от стены, сидя верхом на коне, за его спиной выстроились в боевые порядки три сотни всадников в белых сюрко, готовых прикрыть своих отступающих товарищей. Однако сельджуки не рискнули высунуться за стены.

– Что случилось? – спросил Филипп у магистра, с трудом переводя дыхание.

– Армия Нуреддина подошла к Дамаску. Алеманы с трудом удерживают проходы через валы. Садитесь на коней, благородные шевалье, мы отступаем.

К большому облегчению Филиппа, Луи де Лузарш и Венцелин де Раш-Гийом каким-то чудом уцелели в этом рукотворном аду. Гвидо де Раш-Русильон, дважды раненный, с трудом держался в седле. Его подпирали с двух сторон Глеб Гаст и Олекса Хабар.

– Вы, – ткнул в их сторону пальцем магистр де Краон, – лучшие из бойцов, которых я когда либо видел. Останусь жив – не забуду о ваших заслугах перед орденом и матерью церковью. Вперед, шевалье.

– Тебя как зовут? – спросил Филипп у спасенного чудом юного рыцаря.

– Аршамбо де Сен-Валье, – нехотя отозвался тот.

– Держись рядом со мной, – распорядился Филипп. – Да поможет нам Бог.

Армия крестоносцев отступала под ударами, наносимыми сразу с двух сторон. С фланга на нее наседали отборные головорезы Нуреддина, с тыла – туркмены и курды Айюба, покинувшие спасенный Дамаск. Тамплиеры, оказавшиеся на свою беду, в арьергарде крестоносцев, вынуждены были трижды переходить в атаку, дабы отбросить наседавших туркмен. Филипп с трудом добыл телегу для раненных Гвидо и Аршамбо и отправил их к Роберу Першскому с просьбой о помощи и содействии. Коннетабль де Краон лично произвел в рыцари Луи де Лузарша, Венцелина де Раш-Гийома, Олексу Хабара, заодно и всех его уцелевших мечников, число которых сократилось на треть. Этот отход стоил тамплиерам немалых жертв, но никто из них не дрогнул и не покинул строя. Отступали они только по приказу, неизменно подбирая своих раненных, а если имелась к тому возможность, то и мертвых товарищей.

– Сельджуки тамплиеров не щадят, – пояснил Филипп любопытному Хабару. – Орден не платит выкуп за своих рыцарей. Такой у них устав.

– Жаль людей, – покачал головой Олекса. – Будем надеяться, что в рай они попадут без задержки.

– Они попадут, – зло ощерился Филипп. – А ты зачем ввязался в это гиблое дело?

– У нас на Руси не бросают своих, – усмехнулся новгородец. – А уж правы они или нет, пусть Господь разбирается сам. А это правда, что иерусалимцы продались сельджукам?

– Похоже на то, – поморщился шевалье. – В отличие от тебя, они не считают французов и алеманов своими. Такой вот получается расклад, благородный Олекса.

Глава 7 Фальшивое золото.

Поражение крестоносцев под Дамаском обернулось серьезными проблемами не только для Иерусалимского королевства, но и для трех графств, Эдесского, Антиохийского и Триполийского. В Сирию на помощь брату прибыл атабек Мосула Сейфутдин с изрядным количеством хорошо снаряженных воинов. Пока трудно было определить, куда бросят свою многочисленную армию воинственные сыновья Иммамеддина Зенги, на Иерусалим или на Триполи, но Святой город загудел как потревоженный улей в ожидании большой беды. Прошел слух, что Людовик и Конрад, разочарованные поражением под Дамаском, готовятся возвратиться в Европу, оставив иерусалимцев расхлебывать заваренную ими кашу. Обеспокоенная королева Мелисинда пригласила во дворец благородных Людовика и Конрада, дабы узнать их дальнейшие планы. Прием в Башне Давида был устроен с такой пышностью, словно здесь собирались чествовать победителей. Французские и алеманские вельможи расценили поведение королевы как насмешку над людьми, пусть и потерпевшими поражение, но все-таки явивших миру образцы христианской доблести. Людовик и Конрад в ответ на льстивые речи Мелисинды и коннетабля де Роже угрюмо отмалчивались. Потери, понесенные в результате похода на Дамаск, окончательно деморализовали французов и алеманов, и это прискорбное обстоятельство не могли не учитывать их вожди. Кроме того, и Людовик, и Конрад не на шутку опасались, что неудачи в Святой Земле будут использованы их врагами в Европе с весьма печальными для обоих королей последствиями. Благородная Мелисинда, женщина далеко уже немолодая и много повидавшая на своем веку, пыталась сыграть на честолюбии вождей, но европейские короли, герцоги и графы мечтали уже не о подвигах на поле брани, а о возвращении домой. Яства, выставленные на столы, они съели, вино выпили, но решение, столь нужное Мелисинде и всему Иерусалимскому королевству так и не приняли. В переговоры с королями вынуждены были вмешаться тамплиеры. Магистр де Краон и сенешаль де Бове напомнили Людовику о немалой сумме, которую он занял у ордена накануне похода. Французский король рассчитывал расплатиться с долгами добычей, взятой у сарацин, но теперь об этом можно было забыть.

– Орден готов пойти навстречу Франции и простить ей часть долга, но только в том случае, если ты, государь, задержишься в Святой Земле еще на несколько месяцев, – выставил свои условия сенешаль де Бове.

– Не думаю, что атабек Мосула сможет содержать огромную армию долгое время, – дополнил благородного Ролана магистр де Краон. – Он либо двинет ее на один из наших городов, либо распустит до лучших времен. Было бы разумным, государь, перебросить часть твоей армии в Триполи и Антиохию.

– Антиохия исключается, – резко отозвался Людовик. – Я не собираюсь помогать человеку, обманувшему меня самым подлым образом.

Судя по всему, маршал и сенешаль оказались в курсе проблем, возникших у французских вельмож в Антиохии, а потому и не настаивали на своем первоначальном предложении. На помощь графу Раймунду де Пуатье решено было отправить благородного Конрада с его алеманами. Король Германии не выразил по этому поводу протеста, согласившись с доводами тамплиеров, что главной целью похода было не завоевание новых земель, а отражение мусульманской агрессии. Конечно, больших успехов второй крестовый поход не принес. В частности Эдесса так и осталась в руках сыновей Зенги, но с другой стороны, если удастся сохранить в неприкосновенности границы христианских государств в Святой Земле, то в Европе, надо полагать, сумеют оценить усилия двух государей, не пожалевших ни сих, ни денег для торжества христианской веры. После откровенной и дружеской беседы с двумя весьма влиятельными в Святой Земле людьми, Конрад и Людовик воспрянули духом и принялись энергично готовиться к выполнению взятых на себя обязательств. Через неделю алеманы покинули Иерусалим, сердечно распрощавшись со своими боевыми товарищами. Маневры крестоносцев, предпринятые по совету тамплиеров, не остались незамеченными в стане сарацин. Сыновья Зенги так и не рискнули атаковать ни Иерусалим, ни Триполи. Для королевы Мелисинды и ее баронов открылось большое поле для переговоров, чем иерусалимцы немедленно воспользовались. Король Людовик посчитал ниже своего достоинства общение с мусульманскими эмирами и посвятил свободное время молитвам и посещению святых мест. К сожалению, далеко не все вожди крестоносцев оказались столь же благочестивы. Кое-кто ударился в пьянство, а иные предались игре в кости с таким азартом, словно от этого зависела их жизнь. Среди последних особым усердием отличался брат короля Робер Першский, который сочетал в себе оба этих порока, бесспорно не делающих чести ни ему самому, ни всему роду Капетингов. Людовик дважды обращался к младшему брату с требованиями прекратить бесчинства и направить свои помыслы к Богу. Робер совету старшего брата внял и даже отстоял утреннюю службу в храме Гроба Господня, но вечером того же дня в пух прах проигрался в доме иерусалимского барона Жоффруа де Водемона. Справедливости ради следует признать, что играл граф Першский в весьма приличной компании. Среди многочисленных гостей благородного Жоффруа были графы Анри Блуасский и Тьерри Фландрский, герцог Гийом Бульонский, шевалье Филипп де Руси, Олекса Хабар и Гвидо де Раш-Гийом, поправляющийся от ран. Последнему Робер проиграл пятьсот денариев. Сумма изрядная, но все-таки посильная для кошеля брата французского короля. Благородный Гвидо готов был подождать с получением денег, но граф Першский широким жестом вывалил на стол целую кучу монет. Одна из них докатилась до шевалье Хабара, который зачем-то попробовал ее на зуб.

– А деньги-то фальшивые, – спокойно заметил он, повергнув своим заявлением в шок не только благородного Робера, но всех присутствующих в доме барона де Водемона французских вельмож.

Граф Першский расценил слова руса как оскорбление и даже схватился за рукоять ножа, висевшего у него на поясе, но его остановил рассудительный голос хозяина дома:

– Никто не обвиняет тебя, благородный Робер в том, что ты сам отчеканил эти монеты. Скорее всего, ты стал жертвой обмана, но хотелось бы знать чьего.

Увы, приглашенный во дворец Водемона опытный меняла подтвердил слова новгородца – фальшивыми оказались все без исключения монеты, хранившиеся в кожаной сумочке на поясе графа Першского.

– Я получил их от коннетабля де Роже, в благодарность за оказанную услугу, – развел руками побледневший Робер. – Ты уверен, иудей, что это бронза?

– Это действительно бронза, сиятельный граф, покрытая тончайшим слоем золота, – вежливо отозвался меняла. – Мне уже попадались такие монеты. В последние дни в Иерусалиме их становится все больше и больше. Боюсь, благородный Робер, что ты не единственный среди шевалье стал жертвой изощренного обмана.

Конфуз, что и говорить, вышел изрядный. И хотя Гвидо де Раш-Гийом помог сохранить графу Першскому лицо, но долг все равно требовалось оплатить. Узнав о незадаче, приключившейся с братом, король Людовик пришел в ярость. Он вдребезги разнес инкрустированный костью изящный столик и едва не швырнул его обломки в лицо перетрусившему Роберу.

– Граф Першский – фальшивомонетчик! – ревел он раненным быком. – Что мне прикажешь теперь делать, дорогой братец, – вздернуть тебя на центральной площади Иерусалима?

– Я стал всего лишь жертвой обмана, – попробовал оправдаться Робер. – Кто же знал, что все пять тысяч денариев, полученных мною от негодяя Манасии, окажутся фальшивыми.

– Пять тысяч?! – замер Людовик как вкопанный. – За что ты получил такие деньги?

– Не я один, – попробовал увильнуть от прямого ответа Робер.

– Кто еще? – наседал на него разъяренный брат.

– Герцог Бульонский, граф Фландрский, барон де Куси. Другие шевалье тоже брали у него деньги.

– Выходит, маркиз фон Вальхайм был прав, когда заявил, что многие наши вожди искали не свежую траву для лошадей, а мусульманское золото, рассыпанное у восточной стены?

– Не видел я там никого золота, – запротестовал Робер.

– Это потому, что оно уже звенело в твоем кошельке, дорогой братец! Вы украли у меня победу! Вы сделали меня посмешищем Европы! И сами стали жертвами коварных мусульман, которые обвели вас вокруг пальца словно мальчишек.

Робер всегда слыл человеком легкомысленным, но далеко не глупым. Правота брата оказалось слишком очевидной, чтобы от нее можно было спрятаться или отмахнуться. Конечно, потеря пяти тысяч денариев и сама по себе могла стать причиной огорчения для графа Першского, но в данном случае речь шла о его добром имени. В конце концов, пятьсот порченых денариев могли попасть в его казну по чистой случайности, но если вдруг благородные шевалье узнают, что все деньги Робера фальшивые, то на брата короля падет подозрение в измене. Граф Першский, набравшись смелости, намекнул брату на такое грустное для Капетингов, но вполне возможное развитие событий. Однако Людовик и без его намеков уже просчитал ситуацию. Вожди похода, попавшиеся на удочку коннетабля де Роже и мусульман, приложат максимум усилий, чтобы обелить себя и сделать Робера единственным козлом отпущения во всей этой мутной истории. Конечно, граф Першский своей продажностью и легкомыслием заслужил самую суровую кару, но, к сожалению, тень его вины падет и на Людовика Французского. Короля могут обвинить в сговоре с эмирами и получении из их рук большой суммы денег. К сожалению, у Людовика под рукой не оказалось средств ни настоящих, ни фальшивых. Казна его была пуста, а золото, обещанное тамплиерами, на содержание французской армии еще не поступило. Людовику пришлось обратиться за помощью к Элеоноре, объяснив жене всю нелепость ситуации.

– Я слышала, что коннетабль Манасия очень большой негодяй, – поморщилась Элеонора, поправляя прическу. – Благородная Мелисинда могла бы выбрать более приличного человека себе в любовники. Пятьсот денариев я отошлю Роберу, но, боюсь, этого будет слишком мало, чтобы обелить твоего брата, Людовик. Мне бы очень хотелось поехать в Триполи вместе с тобой, мой дорогой, тем более что благородная Сесилия, твоя тетя, прислала нам уже второе письмо с приглашением, но, думаю, тебе лучше остаться в Иерусалиме.

– Почему? – нахмурился Людовик.

– Потому что эта история будет иметь продолжение, – вздохнула Элеонора. – Сегодня утром я встречалась с Филиппом де Руси. По сведениям этого достойного шевалье, эмир Дамаска выплатил иерусалимским и нашим баронам сумму в двести тысяч денариев, по меньшей мере. Так что недоразумение с Робером всего лишь первый прискорбный случай в череде грядущих скандалов. Благородный Филипп знает имя человека, который выступил посредником в сделке между сарацинами и христианами. Но будет лучше, если имя коннетабля де Роже назовешь ты, Людовик.

Король Франции подозревал свою жену Элеонору Аквитанскую в измене, более того, он уже имел разговор на эту тему с епископом Лангрским. Однако папский легат посчитал, предлог для развода надуманным, вскольз заметив, что Людовик не может даже назвать имя любовника, соблазнившего его жену. Раймунд де Пуатье, к которому король приревновал Элеонору, для такой роли не годился. Во-первых, Раймунд был уже далеко не молод, во-вторых, никогда не отличался особой прытью в любовных делах. С какой бы это стати разборчивой королеве, вокруг которой увивался целый рой молодых красавцев, отдавать свое сердце и тело потрепанному жизнью мужчине, к тому же доводящемся ей родным дядей. Благородная Элеонора слишком умная женщина, чтобы не знать меры даже в грехе. Пораскинув умом, Людовик пришел к выводу, что папский легат, скорее всего, прав. И хотя этот вывод не примирил его с королевой окончательно, все-таки их отношения значительно улучшились в последнее время.

– Хорошо, – сказал Людовик. – Поезжай одна. Передай благородной Сесилии, что у меня в Иерусалиме накопилась масса дел.

Королева Франции оказалась права в своем мрачном пророчестве. И хотя Робер вернул долг Гвидо де Раш-Русильону и снял тем самым с себя возможные подозрения, скандал продолжал разрастаться, захватывая в свои сети все большее и большее число лиц. Благородному Людовику не потребовалось чрезмерных усилий, чтобы убедить своих и без того прозревающих вассалов в виновности коннетабля де Роже. Против которого поднялись уже не только французские, но и местные бароны, осознавшие, наконец, как жестоко их обманули. Страшные слухи черной тучей ползли по Иерусалиму, пугая грядущей грозой сторонников благородного Манасии и королевы. Всерьез поговаривали о заговоре. Тем более что зародился этот беспримерный в истории Иерусалима скандал в доме барона де Водемона, близкого друга убитого недавно Гуго де Сабаля. Благородный Жоффруа объявил себя опекуном и защитником принца Болдуина, которому давно уже следовало стать королем, и принялся успешно вербовать сторонников. Королева Мелисинда почувствовала недовольство баронов, но не смогла сразу правильно определить его причину. Именно поэтому она с самого начала взяла неверный тон в разговоре с благородными шевалье, явившимися к ней с требованием, лишить Манасию де Роже должности коннетабля. Просителей возглавлял барон де Водемон, и это обстоятельство решило исход дела. Гордая Мелисинда не пожелала уступить едва ли не главному своему сопернику в борьбе за власть.

– Пока я королева, благородный Манасия будет коннетаблем, – гордо заявила она.

– В таком случае, ты не будешь королевой, благородная Мелисинда, – в сердцах бросил Жоффруа и круто развернулся к выходу.

Конечно, королеве следовала сразу же арестовать заговорщиков, не выпуская их из Башни Давида, но она оказалась неготовой к столь бурному развитию событий. Однако Мелисинда была слишком опытной правительницей, чтобы долго пребывать в растерянности. Через полчаса она вызвала капитана своей гвардии Пьера де Боше и приказала ему взять под стражу зачинщиков мятежа, собравшихся во дворце Водемона. Благородный Пьер, человек осторожный и далеко не глупый, выполнил приказ только наполовину. То есть окружил усадьбу благородного Жоффруа, но никаких решительных действий предпринимать не стал. Зато отправил посланца к Раулю де Музону с просьбой воздействовать на королеву, которая своими непродуманными действиями могла ввергнуть Иерусалим в пучину раздора. Старый Рауль, несмотря на свой почтенный возраст, поспешил в королевский дворец, дабы поделиться своими соображениями с раздраженной Мелисиндой. Королева хоть и без большой охоты, но все-таки согласилась принять выжившего из ума Музона. Однако, как вскоре выяснилось, старый интриган хоть и потерял свойственную ему с молодости подвижность, но нюха не утратил. И причина нынешней смуты стала ему известна куда раньше, чем королеве.

– Фальшивые деньги, – сказал Рауль тихо, глядя при этом на Мелисинду слезящимися от старости глазами.

– Это те самые бронзовые кругляшки, которые граф Першский пытался всучить шевалье из Антиохии?

– Речь идет о двухстах тысячах денариев, которыми старый Унар расплатился с коннетаблем де Роже за очень важную услугу, оказанную им сельджукам во время осады Дамаска. А Манасия был настолько щедр и благороден, что поделился ими не только с нашими, но и французскими баронами. Наверняка дело окончилось бы к всеобщему удовольствию, если бы золото оказалось настоящим, но, увы. И теперь у баронов не осталось иного выхода, как объявить коннетабля предателем и свалить на него вину за поражение под Дамаском.

– Выходит, брали все бароны, а не только Манасия? – нахмурилась королева.

– Выходит так, – пожал иссохшими плечами Музон. – Я не виню коннетабля де Роже в том, что он не проявил рвения при взятии Дамаска. Ибо падение этого города всколыхнуло бы мусульманский мир, что аукнулось бы нам большой бедою. Но благородный Манасия допустил большую ошибку, он не проверил деньги, которые оказались у него в руках. Хотя величина взятки должна была его насторожить. Двести тысяч денариев это слишком много для скуповатого Маннуддина Унара. Я прошу тебя, благородная Мелисинда, отозвать капитана Пьера де Боше. Во дворце Водемона сейчас находятся не только наши бароны, но и обиженные французы. Чего доброго, прольется кровь наших гостей, и у короля Людовика не останется иного выхода, как только отомстить тебе за убитых вассалов.

– По-твоему, я должна им выдать Манасию, – сверкнула глазами Мелисинда.

– Решать тебе, – вздохнул Музон. – Но в любом случае, нам следует выиграть время. Собрать силы и помириться с французскими баронами.

– Каким образом?

– Прежде всего, возместить им понесенные убытки, – усмехнулся старый Рауль. – Но сделать это следует так, чтобы не возбудить слухов. Часть французов уже убыли в Триполи. Через месяц-два атабек Мосула распустит свою армию, и Людовик покинет Иерусалим. Вот тогда у тебя появится возможность, посчитаться Жоффруа де Водемоном.

– Спасибо за совет, Рауль, – кивнула Мелисинда. – Ты в который уже раз проявил себя как мой самый верный и преданный друг.

Манасия де Роже потерпел едва ли не самое оглушительное поражение в своей жизни. Благородная Мелисинда хоть и не выдала его заговорщикам, но дала понять расстроенному коннетаблю, что спасение дураков от пеньковой веревки отнюдь не входит в круг обязанностей правительницы Иерусалима. Это был удар, способный сбить с ног любого, даже самого твердого человека, но Манасия его выдержал. Он даже не пытался оправдываться перед королевой, ибо, прежде всего, провинился перед самим собой. Надо быть уж совсем законченным идиотом, чтобы верить таким авантюристам, как Герхард де Лаваль. Этот жалкий раб эмира Нуреддина обвел вокруг пальца одного из умнейших людей Святой Земли. Правда, у этого негодяя был союзник, в чем Манасия вынужден был признаться самому себе, – жадность. И хотя большую часть денег, полученных от Лаваля, пришлось раздать корыстолюбивым баронам, все-таки сорок тысяч денариев остались в руках у коннетабля. Роже стал бы едва ли не самым богатым на Востоке человеком, если бы монеты, которые он прятал в своем обозе, оказались золотыми. Увы, на руках у Манасии осталась бронза. Нельзя сказать, что он раньше не сталкивался с подделками, но такой тонкой, можно сказать даже филигранной работы ему видеть не доводилось. Любой другой человек на месте шевалье де Роже, наверное, лишился бы разума, перебирая позолоченные монеты, а он всего лишь размышлял над тем, где и как можно использовать этот дар самого лютого своего врага, которого он в ослеплении принял за лучшего друга. Справедливости ради следует признать, что встреча с Герхардом де Лавалем не вышла для Манасии совсем уж безнадежно проигрышной. Этот негодяй избавил коннетабля от самого упорного и могущественного врага, который наверняка бы уничтожил шевалье де Роже, если бы остался жив. Из понесенных убытков в сорок тысяч денариев можно было смело вычитать те самые пять тысяч, которые не были уплачены Роже хитроумному Герхарду, будь он трижды проклят.

– Подсчитываешь убытки, коннетабль, – прозвучал вдруг за спиной Манасии спокойный голос.

Прежде чем обернуться, шевалье де Роже нащупал рукоять ножа, лежащего на груде фальшивых монет. Манасия всегда отличался физической ловкостью и в совершенстве владел всеми видами оружия, в том числе и метательного. Он почти не сомневался в своей способности убить человека, неожиданно вставшего за его спиной. Но это почти заставило коннетабля призадуматься. К тому же он не узнал по голосу говорившего, а это могло привести к роковой ошибке, расплатой за которую вполне могла бы стать его жизнь. Именно поэтому Манасия обернулся к гостю с самой любезной из своих улыбок на устах.

– Филипп де Руси, – представился незнакомец и без приглашения присел к столу. – Садись, шевалье де Роже, наш разговор будет долгим.

– Если мне не изменяет память, то этот дом принадлежит мне, – усмехнулся Манасия, но совету пришельца все-таки последовал.

– Пока да, – не стал спорить благородный Филипп, пристально разглядывая своего собеседника.

Коннетабль никогда не сталкивался с владетелем Ульбаша, зато много слышал о нем. Этот человек слыл едва ли не самым отчаянным интриганом в Святой Земле. Говорили, что он сумел укротить взбалмошную Алису сестру Мелисинды и почти единолично правил Антиохией, оттеснив на задний план Раймунда де Пуатье. Именно благородный Филипп де Руси, подавил мятеж в Триполи и вернул сыну благородной Сесилии уже утерянную им графскую корону. После смерти Алисы этот человек сумел договориться с византийцами, вторгшимися в земли Антиохии, и сохранил границы графства практически в неприкосновенности. В последние годы о нем почти не упоминали, по слухам, он уехал в Византию, ко двору басилевса Мануила, привечавшего антиохийских шевалье. И вот этот человек вернулся, дабы предъявить Манасии какой-то счет.

– Я действовал в интересах Иерусалимского королевства, и ты, благородный Филипп, должен это понимать. Взятие Дамаска обернулось бы катастрофой не только для нас, но и для Антиохии. Воинственные европейские короли приходят и уходят, а мусульманские эмиры остаются, чтобы мстить нам за чужую вину.

– Кто тебе подсунул фальшивые монеты? – спросил Филипп.

– Один подлый анжуец, – поморщился Манасия. – Когда-то он состоял в свите короля Фулька, но был изгнан за какую-то провинность.

– Герхард де Лаваль, – процедил сквозь зубы гость.

– Ты его знал? – удивленно вскинул бровь коннетабль.

– В первый раз я едва не убил его в Триполи, во второй – в Любеке, на другом краю земли.

– Вот видишь, благородный Филипп, оказывается, я расплачиваюсь за твои промахи, – усмехнулся Манасия.

– Я ценю твой юмор, коннетабль, но мне хотелось бы знать, что тебе предлагал этот человек.

– Он предложил мне заплатить за смерть Гуго де Сабаля пять тысяч денариев.

– И ты согласился?

– Я отказался, – нахмурился Манасия. – Смерть графа Галилейского не решала всех моих проблем. Но если бы он предложил мне устранить всех крикливых сторонников принца Болдуина – я бы подумал. У Герхарда де Лаваля были свои счеты с Гуго де Сабалем, и он убил его совершенно бесплатно.

– А фальшивые монеты?

– Он привез мне деньги прямо в наш лагерь под Дамаском. И поставил меня перед выбором – либо я отвожу армию к восточной стене, либо он объявит меня предателем, получившим золото от эмира Унара. Я выбрал второй вариант. Не скрою – хотел разбогатеть.

– У этого человека седая прядь надо лбом?

– Да, – подтвердил Манасия. – Говорят, что он столкнулся нос к носу с демонами в землях славян.

– Кто говорит?

– Маркиз фон Вальхайм, – пожал плечами Манасия. – Как ты понимаешь, шевалье, я не мог оставить без внимания столь опасного человека и послал за ним соглядатаев. Он провел в доме благородного Одоакра довольно много времени. Похоже, они давно и хорошо знакомы друг с другом.

– Маркиз брал у тебя деньги?

– В том-то и дело что нет, хотя я ему их предлагал. Намеками конечно. Он сделал вид, что не понял меня, зато без споров увел своих сержантов от западной стены. За благородным Одоакром последовали все алеманские бароны и рыцари.

– Выходит, он знал, что деньги фальшивые?

– Теперь у меня нет в этом ни малейших сомнений. Уже здесь, в Иерусалиме, я попытался выяснить, что за птица этот маркиз. По слухам, он горячий сторонник герцога Вельфа Брауншвейгского и один из самых непримиримых врагов императора Конрада. Есть еще одна любопытная деталь, которая, возможно, тебя заинтересует, благородный Филипп. Маркиз фон Вальхайм присутствовал при внезапной кончине графа Тулузского, случившейся на пороге спальни его жены. Представь себе, шевалье, они охотились за демоном. Мой осведомитель Сен-Лари утверждал, что несчастный граф все-таки увидел то ли самого дьявола, то ли его пособника в постели своей супруги, что и послужило причиной смерти. Сен-Лари даже назвал мне под большим секретом имя шевалье, ставшего пособником темных сил.

– И кто же это?