Пилигримы

– Гвидо де Раш-Русильон. Оказывается, у маркиза фон Вальхайма имеется пергамент с воспоминаниями какого-то рыцаря фон Майнца, в котором черным по белому написано, что благородные шевалье Глеб де Лузарш и Венцелин фон Рюстов вступили в сделку с дьяволом в подвале мечети Аль-Акса. И якобы сам Люцифер вручил им таинственный камень, дающий власть над людьми.

– Глеб де Лузарш мой отец, – холодно заметил Филипп.

– Именно поэтому я счел своим долгом предупредить тебя, шевалье. Разумеется, в обмен на лояльное отношение с твоей стороны. Ведь Гвидо де Раш-Русильон твой родной племянник, и он действительно является любовником благородной Марии, теперь уже вдовы графа Тулузского.

– Кто еще присутствовал в доме в момент смерти Альфонса-Иордана?

– Герцог Бульонский и некий Вальтер фон Валенсберг. Последний попал в плен к мусульманам под Дорилеем и был выкуплен, то ли графиней Констанцией, то ли ее мужем бароном Альфонсом де Вилье. Потом он неведомыми путями попал в свиту графа Тулузского. На вид вполне простодушный молодой человек, но, по словам Сен-Лари, Вальтер тоже участвовал в походе на славян, закончившимся провалом из-за происков дьявола и его пособников. Во всяком случае, так утверждает Валенсберг. Чуть не забыл упомянуть папского легата Годфруа де Лангра, который лично проверил все запоры в спальне Марии и был абсолютно уверен, что кроме инкуба никто не сумеет проникнуть в обследованное им помещение.

– А что ты сам об этом думаешь, благородный Манасия? – спросил Филипп.

– Я думаю, что граф Тулузский действительно увидел свою жену в объятиях молодого человека, но проник тот в спальню Марии вполне естественным путем. Все дело в том, шевалье, что Иерусалим часто переходил из рук в руки, а потому его жители строили потайные ходы в своих домах. Я побывал в спальне графини Тулузской после того, как она покинула этот дом, и без труда определил, что одна из стен – двойная и между перегородками имеется проход, вполне достаточный для стройного шевалье, охваченного любовной страстью. Будь граф Тулузский трезвым и скептически настроенным мужем, он наверняка бы остался жив. Увы, религиозный фанатизм порой бывает для людей не менее вреден, чем порок прелюбодеяния.

– Я рад, что нашел в твоем лице, благородный Манасия, человека рассудительного и не склонного к необдуманным поступкам, – спокойно проговорил Филипп. – Поэтому я настоятельно советую тебе не только самому остаться дома, но и не вводить в соблазн своих друзей.

– Но меня ждет патриарх Фульхерий, – попробовал возразить Манасия.

– У патриарха сегодня отбоя не будет от высокопоставленных гостей, возможно, он заметит твое отсутствие, шевалье де Роже, и даже огорчится по этому поводу. Но, в конце концов, что такое огорчение даже очень значительного лица по сравнению с собственной жизнью. Король Болдуин Третий не станет преследовать любовника своей матери, но он вынужден будет покарать мятежников, осмелившихся встать между ним и троном.

– А фальшивые деньги? – вспомнил Манасия.

– Не в интересах французских и иерусалимских баронов поддерживать слухи, бросающие тень на их репутацию, – усмехнулся Филипп. – Всего хорошего, шевалье де Роже, желаю тебе спокойно провести вечер в компании с виноградной лозой. Думаю, это не только в наших, но и в твоих интересах.

Фульхерий Ангулемский не только считался, но и являлся едва ли не самым преданным сторонником королевы Мелисинды. А сан патриарха Иерусалимского если и не спасал его от наветов, то, во всяком случае, защищал от прямого физического насилия. Он сумел выдержать напор со стороны буйного Гуго де Сабаля, грозившего ему карами небесными, и теперь с достоинством внимал аргументам Людовика Французского. По мнению короля, юноша, достигший семнадцатилетнего возраста, вполне способен был управлять государством. А поведение матери благородного Болдуина иначе как узурпацией власти назвать нельзя. Патриарх Фульхерий не отрицал, что сын благородной Мелисинды весьма одаренный юноша, но, тем не менее, уступающий своей матери в опытности и умении разбираться в людях. Королева Мелисинда явила себя достойной соправительницей своего мужа Фулька, а после его смерти сумела в неприкосновенности сохранить границы Иерусалимского королевства. И с какой же, простите, стати мудрая правительница должна уступать трон отроку, подверженному влиянию баронов, больше заботящихся о своих правах и привилегиях, чем о защите Гроба Господня.

– Увы, патриарх Фульхерий, я признал бы твои доводы обоснованными, если бы люди, которых благородная Мелисинда привлекла к управлению королевством, оказались бы на высоте положения в трудный для Святой Земли час.

При этих словах, Людовик высыпал на столик, стоящий перед патриархом, пригоршню фальшивых монет и укоризненно покачал головою. Синхронно с королем вздохнули магистр и сенешаль ордена тамплиеров, а также барон де Водемон, пожалуй самый заинтересованный в исходе переговоров человек.

– У нас есть все основания подозревать близких к королеве Мелисинде лиц в тайном сговоре не только с эмиром Дамаска, но с атабеком Мосула, – спокойно продолжал Людовик.

– Это серьезные обвинения, сын мой, – печально вздохнул патриарх. – Они требуют веских доказательств и свидетельских показаний особ высокого ранга. В противном случае, я не могу воспринимать подобные высказывания иначе как наветы на благородную Мелисинду и преданных ей шевалье.

– Быть может, нам следует пригласить в твой дворец, святой отец, ближайших к королеве людей, дабы выслушать из их уст доказательства непричастности к этому скандальному делу, – предложил сенешаль де Бове. – Честное слово, данное в твоем присутствии, коннетаблем Манасией де Роже, могло бы снять подозрения на его счет и утихомирить страсти.

Фульхерий Ангулемский глянул на благородного Ролана с удивлением. До сих пор он числил сенешаля в тайных сторонниках юного Болдуина и никак не ожидал услышать от него столь странное предложение. Патриарх очень хорошо знал Манасию и нисколько не сомневался, что тот принесет любую клятву, которую сочтет для себя выгодной. Надо полагать, сенешаль знает шевалье де Роже нисколько не хуже патриарха, тогда чем прикажите объяснить его нынешнюю наивность? Смущало Фульхерия и то, что король Людовик и магистр Робер де Краон кивают головами в такт словам старого Ролана, словно во всем с ним согласны. Патриарх знал, что его резиденция окружена сторонниками мятежных баронов. Однако численность мятежников была невелика, и вряд ли они вообще выступили бы без поддержки французов Людовика. Зачем королю, потерпевшему позорное поражение под Дамаском, потребовалось ввязываться в чужую свару, Фульхерий не знал, но он был абсолютно уверен, что Людовик сделает все, чтобы избежать кровопролития в Святом граде. Того же мнения придерживалась и благородная Мелисинда, с которой патриарх беседовал накануне. Королева обещала патриарху защиту, в случае если давление на него выйдет за рамки приличий. Коннетабль Манасия должен был привести своих людей к резиденции патриарха еще сегодня днем, но почему-то задерживался, и эта его странная медлительность раздражала Фульхерия Ангулемского.

– Пусть будет по-вашему, – вздохнул патриарх. – Я отправлю за Манасией своего слугу.

Увы, коннетабль де Роже на зов Фульхерия не откликнулся. Преданный патриарху человек, посланный в его дворец, вернулся с вестью, поразившей Ангулемского в самое сердце. Манасии не казалось дома в тот самый день, когда королева особенно нуждалась в его помощи. Именно в этот миг патриарх осознал, что сопротивление бесполезно. Благородная Мелисинда была брошена всеми своими союзниками, включая и хитроумного коннетабля. Манасия то ли продался в очередной раз, то ли был загнан в угол своими безжалостными противниками. Выхода не было. Патриарх Фульхерий очень хорошо знал пределы своей власти в Иерусалиме. У него хватало друзей и здесь, и в Риме, но и в недоброжелателях он тоже не испытывал недостатка. Один из них, папский легат Годфруа де Лангр ласково улыбался сейчас в лицо Фульхерия Ангулемского. Речь шла уже не о благородной Мелисинде, а самом патриархе, под которым вдруг зашатался престол. Чего доброго, его могли обвинить в тесных связях с изменником Манасией, а это обернулась бы для него очень большими неприятностями. Фульхерию Ангулемскому ничего другого не оставалось, как только надеяться на благодарность юного Болдуина, который, надо полагать, не забудет, кто возложил королевский венец на его склоненную голову.

– Хорошо, – уверенным голосом произнес патриарх. – Готовьтесь к коронации. Да благословит Господь нашего нового государя, благородного Болдуина Иерусалимского.

Глава 8 Чужая жена.

Король Людовик после коронации Болдуина пребывал в благодушном настроении. Этому способствовали и вести, полученные из Сирии. Атабек Мосула распустил свою армию, так и не решившись напасть на христианский город. Узнав о случившемся, жители Иерусалима дружно благодарили не только Господа, но и французского короля. Уставший от поражений Людовик был тронут приветственными криками иерусалимцев до глубины души, что, однако, не помешало ему отдать приказ своей сильно поредевшей армии о возвращении в Европу. Расторопные генуэзцы предложили королю услуги по весьма сходной цене, и Людовику ничего другого не оставалось, как в очередной раз возблагодарить небо за то, что оно вняло его молитвам и послало попутный ветер нанятым судам. Путь в Европу для короля Франции лежал через Триполи, где загостилась у тетки Сесилии его благородная супруга Элеонора Аквитанская. Дабы избавиться во время пути от неизбежной в таких случаях скуки, Людовик пригласил к себе на галеру герцога Бульонского и епископа Лагрского, людей набожных, благочестивых и не склонных к загулам. Преподобный Годфруа сочувственно выслушал жалобы короля на бесчинства младшего брата Робера, которого даже скандальная история в Иерусалиме не смогла излечить от пагубной страсти. Однако герцог Бульонский с тяжким вздохом заявил, что игра в кости это далеко не самый тяжкий грех для молодого человека, чем удивил короля.

– А какой грех в таком случае ты считаешь самым опасным для человеческой души, благородный Гийом?

– Прелюбодеяние, – сверкнул глазами Бульонский. – Именно эта пагубная слабость чаще всего приводит юношу в сети дьявола.

Людовик, разумеется, знал о смерти Альфонса-Иордана Тулузского и очень скорбел об уходе столь доблестного рыцаря, защитника христианской веры. Однако подробности этого ухода для него открылись только сейчас, на пути из Иерусалима в Триполи. Правда, ни герцог, ни епископ инкуба не видели, но почти не сомневались, что его узрел несчастный граф Тулузский.

– Что значит почти? – возмутился король. – Так был инкуб или не был?

Преподобный Годфруа продолжал сегодня удивлять Людовика. В его устах пересказ откровений покойного фон Майнца звучал как приговор не только для потомков великих грешников, но и для французского короля. Людовик был шокирован как тоном своего духовного наставника, так и выводами, которые тот сделал из истории прискорбной во всех отношениях, но не имеющей к королю Франции ни малейшего отношения.

– Ходят слухи, государь, – сказал епископ, пряча глаза, – что благородная Сесилия не всегда была верна своему мужу.

– Да какое мне дело до беспутной тетки, – возмутился король. – Все знают, что она путается с коннетаблем де Лузаршем.

– Благородная Сесилия, увы, не одинока в своем грехе. В дьявольские сети попали многие французские дамы, что не могло, конечно, не сказаться на результатах богоугодного предприятия.

– Говори! – пристально глянул на епископа Людовик.

– Благородная Элеонора не устояла перед соблазнителем, которого мы с Гийомом подозреваем в связях с темными силами.

– Подозрения, это еще не уверенность! – попробовал возмутиться король, но голосу его не хватило накала.

Герцог Бульонский согласился с Людовиком, что в данном случае уверенности нет ни в чем. Алеманы всегда были склонны к выдумкам и, нельзя исключить того, что неведомый фон Майнц просто оболгал своих товарищей по крестовому походу. Не исключено также, что он был просто сумасшедшим. Да и маркиз фон Вальхайм, ознакомивший герцога и епископа с забытым всеми манускриптом не внушал Гийому особого доверия. И тем не менее…

– Что тем не менее?! – вспылил Людовик, окончательно запутавшийся в намеках и предположениях своих старших друзей.

– Тебе не следует задерживаться надолго в Триполи, государь, – сказал со вздохом епископ. – Чем быстрее ты покинешь этот город и вернешься в Европу, тем лучше.

– Не могу же я проигнорировать благородную Сесилию и своего двоюродного брата графа Раймунда. Это вызовет массу слухов, которыми и без того уже окружен этот несчастливый поход.

– Тебе решать, государь, – вздохнул герцог Бульонским. – Мы же с преподобным Годфруа смиренно последуем за тобой.

Благородная Сесилия с блеском оправдала все нелицеприятные слухи, гулявшие о ней как в Европе, так и в Святой Земле. Людовика поразила моложавость тетки, которой по его прикидкам перевалило за пятьдесят. Хотя сама она утверждала, что ей совсем недавно исполнилось сорок. И самое обидное – внешность графини Триполийской вполне соответствовала ее словам, а отнюдь не расчетам благородного Людовика. Конечно, вдумчивый человек легко опроверг бы утверждение Сесилии, сославшись на ее сына Раймунда, которому уже стукнуло тридцать, но, к сожалению, в Триполи разум был не в почете, здесь царили поэзия и любовь. Графиню Триполийскую окружало такое количество звездочетов, магов, поэтов, певцов и прочих подобного рода бездельников, что благочестивому человеку ничего другого не оставалось, как поджимать брезгливо губы и бродить с перекошенным лицом по роскошно обставленным покоям. Что Людовик и сделал, дабы хотя бы своим видом выразить протест бесчинствам, творящимся вокруг.

– Ты меня удивляешь, племянник, – высказалась благородная Сесилия на второй день их знакомства. – Тебе нет еще и тридцати, у тебя молодая красивая жена, а ты ходишь с таким видом, словно собираешься постричься в монахи.

– Я думаю о Боге, – надменно ответил Людовик.

– О Боге нужно думать в храме, – возразила Сесилия. – А здесь, на балу, следует веселиться. Почему ты не танцуешь?

– Мой духовный наставник, епископ Лангрский, считает танцы занятием греховным, и я полностью согласен с ним.

– Танцы укрепляют ноги, что позволяет благородным шевалье уверенно держаться в седле. Обучение своих пажей я начинаю именно с танцев, а уж затем их знакомят с поэзией Востока и Запада.

– Зачем? – удивился Людовик.

– Затем, чтобы они смогли объясняться со своими возлюбленными изящным слогом, а не языком пригодным разве что для конюшни.

– Я вижу, ты преуспела в своих намерениях, благородная Сесилия, – хмуро бросил Людовик. – Более распутного двора, чем здесь в Триполи, мне видеть еще не доводилось.

– Ты много потерял, племянник, – покачала головой графиня. – И самая главная твоя потеря – молодость. Она ушла от тебя раньше, чем твои волосы тронула седина.

Герцог Бульонский поссорил со своей женой Талькерией. Спор вышел из-за одежды, совершенно неприличной на взгляд Гийома. Он полагал, что прозрачная материя не годится для котты благородной дамы. К тому же котта Талькерии слишком откровенно облегает тело, выставляя напоказ то, что не может не смущать умы шевалье.

– Тебя смутило? – спросила дерзкая Талькерия, глядя на мужа насмешливыми карими глазами.

– Меня нет, – отрезал обиженный Гийом.

– Но вот видишь, мой дорогой, оказывается не все так страшно.

– Я имею в виду не себя, а юного Луи де Лузарша, который весь вечер не сводит с тебя глаз.

– Спасибо за напоминание, герцог, я обещала шевалье следующий танец.

Годфруа де Лангр назвал балы графини Тулузской сатанинскими игрищами, чем удивил до глубины души благородного Робера, считавшего в силу молодости и врожденного легкомыслия танцы невинной забавой. Граф Першский был без ума от своей тетки и ее фрейлин, за которыми увивался с какой-то болезненной, по мнению епископа, страстью. Впрочем, бедный Робер был не единственным французским шевалье, которого опьянил аромат Востока, буквально разлитый по залам роскошного дворца. Но настоящим прибежищем греха был чудесный сад из плодовых деревьев и цветов, где имелись уютные беседки для отдыха благородных дам и шевалье. Епископ Лангрский и герцог Бульонский, увлеченные богословской беседой, имели неосторожность приблизиться к одному из таких прибежищ греха. Вздохи и охи, доносившиеся из увитой виноградной лозой беседки, сначала повергли их в оторопь, а после и вовсе лишили дара речи. Последнее, правда, случилось уже после того, как ревнивый герцог проделал отверстие в завесе, скрывающей прелюбодеев. Зрелище, открывшееся благочестивым людям, оказалось столь ужасным, что с епископом Лангрским едва не случился удар, подобный тому, что унес жизнь несчастного графа Тулузского. Нельзя сказать, что преподобный Годфруа не видел прежде обнаженных женских бедер, но когда он осознал, что эти бедра принадлежат благородной Элеоноре, а человек, склонившийся над ней в предосудительной позе вовсе не король Людовик, он издал вопль, по счастью оказавшийся, беззвучным и в ужасе отпрянул назад. На герцога Бульонского предосудительное зрелище произвело куда менее сильное впечатление, он даже буркнул себя под нос фразу, поразившую епископа до глубины души:

– Могло быть и хуже.

– А что может быть хуже измены своему супружескому долгу со стороны коронованной особы? – прошипел преподобный Годфруа.

– Измена моей жены, – вздохнул ревнивый герцог.

– А ты уверен, сын мой, что мы не найдем ее в соседней беседке в объятиях того самого молодца, с которым она кружила в танце?

Благородный Гийом пришел в ярость. Он с таким шумом и решительностью ввалился в очередное обиталище греха, что едва не напоролся на выставленное ему навстречу острие ножа, зажатого в руках зеленого юнца с поразительно синими глазами. За спиной благородного шевалье лежала роскошная блондинка, в которой герцог с первого взгляда опознал благородную Маврилу, супругу барона Ангеррана де Куси. Воистину эта ночь была ужасной!

– Ты ничего не видел, благородный Гийом, не правда ли? – спросил ласковым голосом блудодей.

– Ничего, – выдохнул Бульонский, медленно отступая назад. – Клянусь Богом.

А что еще мог сказать человек, которому угрожали смертью. Во всяком случае, именно так объяснил свое поведение герцог, недовольному епископу, полагавшему, что не следовало поминать Господа всуе, да еще в обители разврата.

– По-твоему, я должен был пасть мертвым у ног распутницы Маврилы? – обиженно прошипел, не на шутку перетрусивший Бульонский.

Падре Годфруа принес герцогу свои извинения, сославшись при этом на волнение:

– И дернул же нас черт прогуляться по этому саду!

– Бога нельзя поминать, а черта можно, – криво усмехнулся Гийом. – Надо убираться отсюда, епископ, и как можно скорее.

– Из сада?

– Из города, – угрюмо бросил Годфруа. – Иначе в свите короля Людовика не останется дам и шевалье, не вкусивших плода с древа греха.

Благородного Гийома чужие проблемы не волновали, он настойчиво искал доказательства неверности собственной жены. Его сержанты днем и ночью охраняли дом, выделенный графом Раймундом под постой знатному гостю, но, увы, ничего подозрительного так и не обнаружили.

– Смирись, герцог, – посоветовал Гийому граф Першский. – Твоя Талькерия чиста как ангел.

Эту невинную во всех отношениях шутку Бульонский воспринял как оскорбление и едва не задушил благородного Робера на глазах потрясенного Людовика. Жоффруа де Рансону и Гуго де Лузиньяну с трудом удалось вырвать брата короля из цепких рук обезумевшего герцога.

– Чтоб ты провалился, Гийом, – прошипел рассерженный Робер. – Если твоя жена путается с Луи де Лузаршем, то причем здесь, спрашивается, я?!

– Убью! – с ненавистью выдохнул Бульонский.

– Да Бога ради, – отмахнулся Робер. – Этот чертов мальчишка обчистил меня вчера в игре в кости. Дьявол, что ли, помогает этим Русильонам? Сначала я проиграл старшему брату, теперь младшему. Говорят, у них подвалы ломятся от золота, а тут приходится считать каждое су.

– Ты опять проиграл! – вскинул руки к небу Людовик.

– Успокойся, – отмахнулся от старшего брата Робер. – Тетка Сесилия уже оплатила мои долги. Если бы все мои родственники были столь же щедры, как эта благородная дама, я считал бы себя самым счастливым человеком на свете.

– А я предпочел бы вообще не иметь родных! – в сердцах воскликнул Людовик.

– Спасибо, мой благородный брат, – отвесил ему низкий поклон граф Першский. – Вот оно истинное благочестие, епископ Лангрский, – желать смерти самым близким по крови людям!

Преподобный Годфруа вынужден был вмешаться, дабы остановить перебранку, грозившую рассорить едва ли не всех дорогих его сердцу людей. После увещеваний епископа герцог Бульонский, наконец-то, пришел в себя до такой степени, что к нему вернулось если не здравомыслие, то, во всяком случае, возможность говорить внятно:

– Мы предупреждали тебя, государь, о кознях дьявола, но ты не внял нашим советам. И вот она расплата за твое добросердечие. Я собственными глазами видел твою благородную супругу в объятиях соблазнителя. Был это человек или инкуб, я судить не берусь. Зато у меня есть свидетель, готовый подтвердить мои слова.

К счастью, преподобный Годфруа еще не выжил из ума, чтобы с полной уверенностью утверждать нечто подобное да еще перед королем Людовиком, чье побледневшее от бешенства лицо внушало серьезные опасения. Епископ выразился в том смысле, что видел только обнаженные бедра, а уж кому они принадлежали, он судить не берется. Однако в любом случае, благородному Людовику следует вмешаться в происходящее, дабы положить конец безумию, охватившему благородных дам и шевалье.

– Подобное часто случается на войне, – трезво оценил ситуацию Гуго де Лузиньян. – Близость смерти обостряет чувственность. Благородные шевалье вправе поразвлечься после потрясений кровавого похода.

– Пусть развлекаются, – процедил сквозь зубы Людовик, – но только не с моей женой.

– Так убей этого скифа, и дело к стороне, – посоветовал брату Робер.

– Какого скифа? – шагнул к графу Людовик.

– Просто к слову пришлось, – не на шутку перетрусил Першский.

– Речь идет о Глебе де Гасте, – выдал страшную тайну Бульонский, коего сегодня прямо-таки тянуло на откровенность. – Я узнал его там, в беседке.

– Мы не знаем имя дамы, которая была с ним, – вперил в болтливого герцога сердитые глаза епископ. – Государь вправе принять решение, но это решение должно быть справедливым.

– Я его уже принял, – холодно произнес Людовик. – Мы покидаем Триполи в ближайшие дни.

Увы, это оказалось легче сказать, чем сделать. Благородная Элеонора наотрез отказалась пускаться в далекое плавание в ближайшие недели, которые на Востоке далеко не случайно называли сезоном бурь. Впрочем, она не собиралась мешать мужу и его отважным шевалье испытать судьбу в схватке с морской стихией. Людовик, к удивлению епископа Лангра, довольно спокойно отнесся к отповеди жены. Однако приказа, отданного армии не отменил.

– Мы отплываем завтра рано утром, – сказал король своим шевалье.

– А Элеонора? – удивился Робер.

– Она поплывет вместе с нами, – холодно бросил Людовик. – Я уже договорился с благородным Раймундом Триполийским.

Суть этого договора граф Першский постиг в тот самый миг, когда Гуго де Лузиньян и Жоффруа де Рансон внесли по сходням на его дромон беспамятную королеву. Элеонора Аквитанская спала, опоенная травами, но ее пробуждение грозило Роберу такими бедами, перед которыми меркло даже поражение под Хонами. Граф Першский запасся изрядным количеством вина и рассчитывал без помех отпраздновать свое возвращение на родину. Причем вина было столько, что его хватило бы на несколько месяцев беспечного плавания не только Роберу, но и сопровождающим его благородным шевалье. И вдруг такой подарок от любимого братца Людовика, решившего переложить на голову графа Першского свои собственные проблемы. Спящую королеву сопровождали несколько дам и бесчисленное количество служанок, которых следовало где-то разместить. Робер расстроенно крякнул и вопросительно посмотрел на кормчего.

– Женщины на судне – к несчастью, – произнес тот, безнадежно махнув рукой.

– Это как посмотреть, – хлопнул по плечу графа Першского барон Гуго де Лузиньян. – Король поручил нам охрану самого ценного своего сокровища, и мы сделаем все, чтобы оправдать его доверие.