Пилигримы

Герцог Бульонский, присутствовавший при этом разговоре, запыхтел от обиды. Все знали, что благородный Гийом отчаянно ревнует свою жену Талькерию, а некоторые даже полагали, что ревнует он ее не без причины. Однако Альфонс-Иордан в своей жене не сомневался, о чем и заявил прямо в постное лицо епископа Лангрского. Преподобный Годфруа горестно вздохнул и покачал головой:

– Плоть слаба, сын мой, а уж тем более плоть женская.

Граф Тулузский был потрясен этой отповедью епископа до такой степени, что буквально за одно мгновение перешел из стана мужей благодушных в стан мужей ревнивых, где уже который месяц маялся его лучший друг, герцог Бульонский.

– Это оскорбление! – потрясал пустым кубком Альфонс-Иордан, сидя за столом в компании своих приверженцев.

– Это пастырское наставление, – возразил ему маркиз фон Вальхайм. – Я бы даже сказал – предостережение. Ибо дьявол изворотлив, а дочери Евы столь же лукавы, как их праматерь.

– Никогда не поверю, что Сатана осмелиться искушать мою жену здесь, в Святом Граде, где принял мученический венец сам Господь.

– Ты забыл благородный Альфонс-Иордан, что этот город долгие столетия находился в руках язычников-сарацин и потребуется много времени и усилий, чтобы очистить его от скверны, – печально вздохнул Одоакр. – Неугодно ли взглянуть на этот пергамент, исписанный героем первого крестового похода рыцарем фон Майнцем.

Как маркиз и предполагал бредовые откровения сумасшедшего рыцаря произвели на его собеседников очень сильное впечатление. Граф и герцог довольно долго смотрели друг на друга, качая головами, что, видимо, должно было означать высшую фазу протеста. Дабы не дать им расслабиться, благородный Одоакр продолжил свои благочестивые рассуждения:

– Быть может епископ не прав, обвиняя во всем женщин, ибо кто же из нас, положа руку на сердце, может утверждать, что способен выдержать искушение дьявола или одного из его пособников.

– Уж не хочешь ли ты сказать, маркиз, что моя жена, благородная Мария, спуталась с демоном? – побагровел полнокровный граф Тулузский.

– В данном случае я совершенно ни при чем, – огорченно развел руками маркиз. – На неподобающее поведение твоей жены намекнул епископ Лангрский. Я же пытаюсь оградить твою жену от сплетен. Увы, мой дорогой друг, слухами полнится даже Святая Земля. Вот и благородный Гийом не даст мне соврать?

– Да уж, – тяжко вздохнул герцог Бульонский.

– Я никогда не начал бы этот разговор, если бы не одно немаловажное обстоятельство, – продолжал неспешно нанизывать свои слова на нить чужого внимания Вальхайм, – Гвидо де Раш-Русильон, на которого намекают досужие сплетники, доводится внуком тому самому Глебу де Лузаршу, про которого пишет достойный рыцарь фон Майнц. Но и это еще не все – Венсан де Лузарш, коннетабль Триполи, это его родной сын. Теперь ты понимаешь, к чему я клоню, благородный Альфонс-Иордан?

– Нет, – прохрипел сдавленным от бешенства голосом Тулузский.

– Если нам удастся доказать, что Раш-Русильон, соблазнивший твою жену, связан с темными силами, участь его дяди Венсана и бастарда Раймунда будет решена. Церковь решительно станет на твою сторону, граф, в этом у меня нет никаких сомнений. Тебя поддержат многие благородные мужи, чьи жены тоже стали жертвами дьявольских происков. Включая самого Людовика Французского.

– Как и Элеонора тоже? – ахнул герцог Бульонский. – А я ведь предупреждал, но все только смеялись мне в лицо.

– Теперь, – потряс пергаментом над столом маркиз Штирийским, – многим станет не до смеха.

– А если Майнц ошибался? – нахмурился Бульонский. – И мы имеем дело просто с ловкими негодяями.

– Мы закроем все входы и выходы в этой части дома, мы поставим людей под окна, мы простучим пол, в поисках подземного хода, словом сделаем все, чтобы живой человек, во плоти и крови, не смог проскользнуть в спальню благородной Марии. А в свидетели мы возьмем епископа Лангрского. Если же Раш-Гийому удастся пройти сквозь наши кордоны, то это будет означать только одно – он унаследовал темную силу своего деда, а значит, разорвать его связь с дьяволом может только костер.

Годфруа де Лангр взялся за разоблачение дьявольских козней с большим знанием дела. По мнению маркиза фон Вальхайма, которое он не стал скрывать от своих добрых знакомых, епископ родился борцом с инкубами. Его усердию позавидовал бы любой тюремный страж. Преподобный Годфруа осмотрел все окна и двери, ведущие в спальню благородной Марии, разумеется в ее отсутствие. Облазил все стоящие в комнате шкафы и сундуки. Зачем-то осмотрел пол, хотя спальня графини находилось на втором этаже, а под ней была расположена комната, которую решили использовать как караульное помещение. Кроме епископа Лагрского, граф привлек к охоте на инкуба двух отчаянных шевалье, Вальтера фон Валенсберга, имевшего опыт в борьбе с потусторонними силами, и Роже де Сен-Лари, который по его собственным словам ничего в этой жизни не боялся.

Ночь, надо признать, выдалась на редкость темной. Как раз для дьявольских козней, по мнению Вальхайма. Герцог Бульонский настоятельно посоветовал Одоакру, держать подобные выводы при себе. Благородный Гийом изо всех сил пытался сохранять спокойствие, но ему это плохо удавалось. Кроме всего прочего герцога мучила мысль, что под влияние дьявола попал Робер Першский, брат короля, надежда Франции. А иначе чем еще можно объяснить его интерес к благородной Талькерии?

– Причем тут Робер, – удивился Сен-Лари. – Все же знают, что Талькерия неравнодушна к Луи де Лузаршу.

– Родному брату Гвидо де Раш-Русильона, – дополнил болтливого шевалье маркиз фон Вальхайм.

Это известие стало настоящим ударом для впечатлительного Бульонского. Гийому стало плохо в тот самый момент, когда отважные охотники уже готовы были следовать за графом Тулузским к спальне его жены. Валенсберг и Сен-Лари успели подхватить падающего герцога под руки. Одоакр метнулся к столу, где стоял кувшин с вином, а епископ Лангрский попытался привести благородного Гийома в чувство.

– Тебя кто за язык тянул! – зло прошипел маркиз на легкомысленного Роже.

– Так ведь все об этом знают, – попробовал оправдаться тот, но в этот момент вдруг раздался такой вопль ужаса, что у всех присутствующих, включая очнувшегося Бульонского, волосы встали дыбом.

Одоакр и Вальтер первыми достигли места происшествия. Граф Тулузский кулем лежал на полу, а в глубине спальни стояла на ложе обнаженная женщина и ошалело смотрела на суетящихся в дверях шевалье. К счастью, благородная Мария быстро опомнилась и успела накинуть на себя блио раньше, чем в ее спальне появился епископ Лангрский. Возможно, графиня Тулузская и устроила бы скандал наглецам, ворвавшимся среди ночи в опочивальню, но ее удержало присутствие святого отца и беспомощное положение мужа, так и не нашедшего в себе силы, чтобы встать на ноги. Благородный Альфонс-Иордан скончался на руках Вальтера фон Валенсберга. В последнее мгновение своей жизни он пытался что-то сказать своим друзьям, но одеревеневший язык отказался повиноваться ему раньше, чем душа успела покинуть тело.

– Его хватил удар, – пояснил шепотом герцог Бульонский, имевший некоторые познания в человеческих немочах.

– Так он видел инкуба или нет? – спросил перепуганный Сен-Лари.

Увы, этот его вопрос таки остался без ответа.

Глава 6 Осада Дамаска.

Атабек Маннуддин Унар оказался очень прижимистым человеком. Все усилия Эркюля де Пралена и присоединившегося к нему Лаваля выдавить из старого сельджука двадцать тысяч денариев закончились ничем. Сердце Унара дрогнуло лишь тогда, когда пришли первые известия о выдвижении армии крестоносцев из Иерусалима к Дамаску. Но даже в этот роковой для его города час Маннуддин отказывался верить в очевидное. Понять атабека было можно. На протяжении десяти лет он умело маневрировал между крестоносцами и сторонниками Зенги, давая обещания и тем, и другим, но неизменно сохраняя собственную позицию, выгодную лишь для него и жителей древнего города. Дамаск ничего не получал от войны, зато мир гарантировал ему первенство в торговле между Иерусалимом и Багдадом, между Триполи и Антиохией с одной стороны и фатимидским Каиром с другой. Старый Унар никак не мог взять в толк, почему именно Дамаск крестоносцы выбрали для своего похода. Дамаск в последние годы выступал скорее союзником Иерусалима. Не из любви к христианам – нет. Просто у них был общий враг – сначала атабек Зенги, а потом его беспокойные сыновья. Взятие Дамаска ничего не давало франкам, поскольку опасность, нависшая над тремя их графствами, Эдесским, Антиохийским и Триполийским, не только не уменьшалась, но возрастала многократно. Падение Дамаска неизбежно всколыхнет весь мусульманский мир, и у атабека Мосула Сейфуддина не будет отбоя в добровольцах, готовых умереть за веру.

– Неужели христиане Иерусалима этого не понимают? – воздел к небу иссохшие руки Унар.

– Поймут, – утешил его Прален, – если ты заплатишь им сорок тысяч денариев.

– Ты же говорил – двадцать тысяч?!

– Обстоятельства изменились, – вздохнул шевалье де Лаваль. – Одно дело задержать армию в Иерусалиме и совсем другое развернуть ее от стен Дамаска. Ты слишком долго выжидал, почтенный Унар, чтобы сейчас отделаться полумерами.

– Хорошо, – скрипнул зубами старый сельджук. – Вы получите все, что пожелаете.

Довольный Прален отправился к эмиру Мосула с письмом правителя Дамаска, содержащим мольбу о помощи, а Герхард де Лаваль поспешил навстречу обезумевшей толпе, идущей убивать во славу Христа, который никогда не просил их об этой услуге.

В мае 1148 года крестоносцы грязной волной хлынули на Дамасскую равнину, почти сплошь покрытую цветущими садами. Чтобы достигнуть города им пришлось пробиваться через густые заросли плодовых деревьев и земляные валы, прикрывающие подходы к Дамаску. Валы были буквально усыпаны лучниками и пикинерами, не желавшими отдавать родной город наглым чужакам. Крестоносцы брали одно укрепление за другим, проливая реки своей и чужой крови. Их напор был столь велик, что даже корпус отборных нукеров атабека Унара, в отчаянии брошенный навстречу врагам, сумел задержать их продвижение всего на несколько дней. Крестоносцы вышли к городу с западной стороны и раскинули свои шатры на берегу реки Баради. Дамаск был обречен, поскольку именно западная его стена считалась самой ветхой, не способной выдержать даже слабого напора хорошо снаряженной армии. Атабек Маннуддин сделал все, что мог, он сосредоточил именно здесь почти все оставшиеся у него силы. Увы, большинство жителей Дамаска, умевших держать оружие, уже полегли на валах, защищая подступы к городу, и за его стенами остались только старики, женщины и дети. Даже если эмир Халеба Нуреддин приведет своих туркменов и курдов на помощь гибнущего Дамаску, вряд ли он рискнет атаковать франков, превосходящих его воинов числом и умением, в чистом поле. Унар был слишком старым и опытным полководцем, чтобы этого не понимать. Ему оставалось только одно – уповать на Аллаха, поскольку только он мог спасти погибающий город.

Коннетабль Манасия де Роже был поражен наглостью Герхарда, проникшего в его охраняемый сержантами шатер среди ночи. Похоже, этому человеку собственная жизнь оказалась в тягость, иначе чем еще объяснить его настойчивое стремление, закончить жизнь в пасти льва.

– Должен сказать, Манасия, что ты льстишь самому себе, сравнение с шакалом подошло бы тебе больше, – усмехнулся Герхард, присаживаясь к столику искусной сирийской работы. Коннетабль Иерусалима, даже отправляясь в поход, не хотел отказываться от милых его сердцу вещей. Привычка, которую франки, переняли у беков и эмиров Востока, для которых кочевая жизнь была привычней оседлой. Для того чтобы перевезти все эти предметы роскоши из Иерусалима к стенам Дамаска, потребовался целый обоз. Но, похоже, Манасия был настолько богат, что его не смущали расходы. Тогда тем более странным выглядело его нежелание оплачивать давно проделанную работу.

– Ты забываешься, шевалье, – приподнялся на локте Манасия.

– Это у тебя короткая память, коннетабль, – нахмурился Герхард. – Ты мне должен пять тысяч денариев.

Все-таки шевалье де Роже был мелковат для той должности, которую получил волею судьбы и королевы Мелисинды. Любой другой человек, достигший его положения, уже выложил бы деньги на стол, а не зыркал глазами по сторонам в поисках оружия. И уж тем более не напрягал бы голос, призывая на свою голову если не гнев божий, то, во всяком случае, верную смерть от удара ножом.

– Не надо тревожить сержантов, коннетабль, – вежливо попросил Герхард, – они помешают нашему дружескому разговору.

– Тебе следовало бы обратиться ко мне в Иерусалиме, шевалье, – обиженно пробубнил Манасия.

– Обстоятельство помешали мне сделать это, – печально вздохнул Лаваль. – Но ничего еще не потеряно, дорогой друг. Мы сведем с тобой счеты в другой раз.

– Ты это к чему? – насторожился Роже.

– Зачем вы пошли войной на Дамаск, ведь это же безумие! Неужели в Иерусалиме не нашлось человека, который объяснил бы коронованным ослам всю пагубность этой затеи.

– Наши бароны протестовали, но Людовик и Конрад были непреклонны.

– А как же Мелисинда?

– Ей невыгодно ссориться с крестоносцами. Когда королеве намекнули, что иерусалимское ополчение готов вести на Дамаск ее сын Болдуин, она тут же приказала нам седлать коней. Патриарх Антиохийский просил ассамблею выслушать представителей Триполи, Антиохии и Эдессы, но их даже не пустили в зал. Среди французских баронов прошел слух, что люди Раймунда Триполийского отравили Альфонса-Иордана. И хотя епископ Лангрский заявил, что граф Тулузский умер от удара, это не изменило общего настроения. Даже магистр тамплиеров не сумел переубедить королей.

– Прискорбно, – вздохнул Герхард. – Выходит, единственным человеком, способным оградить нас от джихада, являешься ты, коннетабль.

– Ты меня перепутал с багдадским халифом, шевалье.

– Нет, Манасия, я никогда не ошибаюсь с выбором. Хотя не думаю, что халиф аль-Муктафи отказал бы мне в пустячной просьбе, тем более за столь солидную сумму в двести тысяч денариев. Халифу нужны деньги для войны с сельджукским султаном. Он спит и видит Багдадский халифат во всем его блеске и славе. А разве тебе Манасия не нужны средства на роскошную и безбедную жизнь?

– Ты сумасшедший, – зло выдохнул Манасия.

– В данном случае речь идет не обо мне, а о атабеке Дамаска Унаре. Старый сельджук удивительно добрый человек. Он готов заплатить двести тысяч денариев тому мудрецу, который уговорит крестоносцев отойти от западной стены и обратить свои взоры на восточную. В конце концов, это не бог весть какая услуга. Конрад и Людовик плохо знают местность. Им невдомек, что они уже взяли город, осталось только в него войти через пролом в обветшавшей стене. Но ты, Манасия, им этого не скажешь. Ты сделаешь все, чтобы надутые гусаки из Европы покинули Палестину с великим срамом и не путались под ногами у разумных людей.

– Если промолчу я, то глаза Конраду и Людовику откроет кто-нибудь из иерусалимских баронов, – поморщился коннетабль.

– С умными надо делиться, Манасия. Я же с тобой делюсь. Двести мешков с золотыми монетами уже находятся в твоем обозе, дорогой друг. Твои сержанты любезно согласились постеречь мои телеги, хотя я им не сказал, насколько ценен доставленный мною груз.

– А если я откажусь?

– Я скажу Людовику, что ты предатель, коннетабль де Роже. И что ты уже получил плату от старого Унара. Тебя повесят в назидание другим, а двести тысяч денариев французы и алеманы поделят между собой.

– Ты загнал меня в угол, Герхард!

– Нет, Манасия, ты сам туда забежал.

Филипп де Руси возглавлял дозор из ста шевалье и сержантов, которые магистр тамплиеров де Кроон, спешивший к Дамаску, выслал вперед. До города было уже рукой подать, когда Олекса Хабар, видевший в темноте не хуже чем днем, указал на странные силуэты, смутно различимые при лунном свете. Осторожный Филипп приказал людям спешиться, а сам в сопровождении Хабара, Глеба Гаста и двух оруженосцев Луи де Лузарша и Венцелина де Раш-Гийома проехал вперед и затаился за валом. Колонна турков состояла из тысяч конников, хотя подсчитать их точное количество не представлялось возможным. Шли они к Дамаску, в этом у Филиппа не было никаких сомнений. Поразило его другое, сельджуки подходили к городу с запада, рискуя уткнуться в армию крестоносцев, превосходившую их числом. Возможно, они рассчитывали на внезапность ночного нападения, но нужно быть совсем уж ротозеем, чтобы не заметить приближения такого количества воинов. И Людовик, и Конрад, и коннетабль Манасия де Роже были слишком опытными полководцами, чтобы не обезопасить свой стан дальними дозорами, контролирующими всю округу. И, тем не менее, турки уверенно продвигались вперед, не очень заботясь о соблюдении тишины, столь необходимой для успешной ночной атаки. Один из сельджуков приостановил коня, чтобы справить нужду, чем немедленно воспользовались Глеб Гаст и Олекса Хабар. Беспечный наездник даже не вскрикнул, когда его сняли с лошади и на руках перенесли за вал. Зато здесь он хоть и не сразу, но разговорился. Филипп, хорошо знавший турецкий язык, был потрясен откровениями пленника. Оказывается, арьергард армии Нуреддина, в двадцать тысяч туркменов и курдов, вели к Дамаску бек Айюб и его сын Салахаддин. Основные силы сельджуков во главе с беками Ширкухом, братом Айюба, и Сартаком отстали на несколько дней пути. Перед арьергардом была поставлена задача, войти в город с западной стороны и усилить гарнизон Дамаска.

– Ты уверен, что именно с западной? – спросил удивленный Филипп.

Однако сельджук стоял на своем, даже когда его переправили к магистру де Краону. Благородный Робер удивился ответам пленного не меньше, чем Филипп. За спиной у магистра находилось пятьсот рыцарей-тамплиеров почти тысяча орденских сержантов и две сотни рыцарей из Антиохии и Триполи, решивших на свой страх и риск поучаствовать в походе, затеянном европейскими королями. Было бы опрометчивым атаковать туркменов и курдов Айюба на уставших после долгого перехода конях, но перекрыть им пути отхода, тамплиеры конечно могли. Магистр приказал своим людям сворачивать шатры и немедленно строиться в колонну. Что и было выполнено с похвальной быстротой. Почти две тысячи тяжеловооруженных всадников двинулись по следам сельджуков к древнему городу, очертания которого уже вот-вот должны были проступить через предутреннюю дымку.

– Почему молчат сигнальные трубы? – раздраженно воскликнул магистр. – Неужели они не видят приближающихся туркменов?

Увы, на обширной равнине перед городом, которая должна была всколыхнуться человеческой массой, не происходило практически ничего. Двадцать тысяч сельджуков бека Айюба беспрепятственно прошли к стенам Дамаска.

– Они входят в город через открытые ворота, – сообщил магистру лейтенант тамплиеров, вернувшийся из дозора.

– А где крестоносцы? – растерянно спросил Кроон. – Где их лагерь?

– Они ушли.

– Куда? – взревел магистр.

– К восточной стене.

Магистр тамплиеров потерял дар речи. Дамаск был уже практически взят. Большой кровью крестоносцы преодолели валы, прикрывающие город с запада, уничтожив и пленив почти всех его защитников. Для окончательной победы оставалось сделать только один шаг, но вместо этого Людовик и Конрад отвели свои войска в сторону, открыв тем самым проход в Дамаск армии Айюба. Это что, безумие или предательство? Свой вопрос Робер де Краон не постеснялся задать вождям похода, собравшимся в шатре Людовика Французского, дабы обсудить подробности предстоящего штурма.

– Какого штурма?! – взревел магистр, потрясая огромным кулаком. – Вы в своем уме, благородные шевалье? Восточная стена практически неприступна, а в город только что вошли двадцать тысяч вооруженных до зубов воинов.

Благородный Людовик был шокирован поведением доблестного магистра. Объявлять безумцами двух самых могущественных государей Европы, это знаете ли слишком. Конрад уже готов был разделить гнев и недоумение своего соратника по походу, но тут в шатер почти вбежал, несмотря на почтенный возраст, Ангерран де Куси. Весть, принесенная им, повергла многих баронов в задумчивость, а некоторых даже в уныние. Сельджуки эмира Нуреддина, численностью, по меньшей мере, в сорок тысяч человек находились в двух днях пути от Дамаска. Похоже, эмиры Месопотамии и Сирии были очень хорошо осведомлены о планах крестоносцев и успели собрать огромную армию, вполне способную им противостоять.

– У нас есть целых два дня, чтобы овладеть городом, – бодро произнес Людовик, оглядывая своих притихших товарищей. – С божьей помощью мы возьмем Дамаск.

Король Конрад вопросительно взглянул на Краона, но магистр тамплиеров только рукой махнул. По его мнению, все уже было потеряно, когда в город вошли двадцать тысяч сельджуков Айюба. Крестоносцы если и превосходили их числом, то разве что в полтора раза. При таком раскладе лезть на неприступную стену было чистым безумием. По мнению благородного Робера, которое он не стал скрывать от вождей, следовало отступить от Дамаска раньше, чем сюда подойдут основные силы сарацин. В противном случае крестоносцам придется пробиваться через те самые валы, которые они захватили большой кровью, то и дело попадая в засады.

– Но ведь можно выбрать другой путь отхода, – подсказал герцог Бульонский.

– Нам не следует удаляться от реки, – вздохнул магистр, – ибо других источников воды здесь просто нет.

– Мы не можем уйти от стен Дамаска, не предприняв даже попытки взять город, – возмутился Вельф Брауншвейгский. – Нас сочтут трусами, испугавшимися сарацин.

– Я бы попробовал, – подал свой голос до сих пор молчавший коннетабль де Роже.

– Лучше объясни мне, благородный Манасия, зачем ты увел своих людей от западной стены? – вперил в него магистр глаза, полные ярости.

– Нам докучали насекомые, – поморщился коннетабль. – Кони буквально бесились от их укусов. Но я ведь не знал, что вся армия последует за мной.

– То есть, как не знал, – возмутился король Конрад. – Ты же убеждал нас с благородным Людовиком, что позиция с восточной стороны самая удобная для штурма! То же самое говорили иерусалимские бароны.

– Речь шла только о новых пастбищах для лошадей, – всплеснул руками коннетабль. – Вы же не станете отрицать, что трава здесь сочнее.

– Будь я жеребцом, непременно бы сейчас заржал от счастья, – мрачно пошутил маркиз фон Вальхайм. – Но люди более падки на золото, чем на траву.

С легкой руки благородного Одоакра по лагерю загулял слух о сотнях тысячах денариев, якобы выплаченных эмиром Дамаска иерусалимским бароном и рыцарям за их неслыханное предательство. Иерусалимцы лениво отругивались от наседавших французов и алеманов и потихоньку сворачивали свои шатры. Штурмовать город, да еще с восточной стороны, они явно не собирались.

– Не могу понять, что же произошло с нашими союзниками, – сокрушенно покачал головой расстроенный Людовик. – Ведь рыцари коннетабля де Роже храбро сражались на валах, прорубая дорогу к городу своими мечами.

– Значит, им заплатили уже здесь, – сделал вывод Робер Першский, глядя на брата насмешливыми глазами. – А я все никак не мог взять в толк, откуда взяли столько золота мои партнеры по игре в кости. Маркиз фон Вальхайм, человек на редкость осведомленный, утверждает, что эмир Дамаска Унар заплатил иерусалимцам двести тысяч денариев золотом.

– Двести тысяч! – ахнул Бульонский. – Сколько же сокровищ хранит в своем чреве город, если его правитель швыряет на ветер такие суммы.

– Эти сокровища еще нужно взять, – криво усмехнулся скептически настроенный брат короля.

– Штурмовые лестницы готовы? – спросил Людовик у графа Блуасского.

– Готовы, государь, – бодро отозвался благородный Анри.

– Объяви всем, что я лично посвящу в рыцари тех оруженосцев и сержантов, которые первыми поднимутся на стену.

– Будет сделано, государь.

Город решили штурмовать именно с восточной стороны силами французов и иерусалимцев, атака с запада, в которой участвовали только алеманы, должна была отвлечь внимание осажденных и не позволить им перебросить помощь защитникам восточной стены. На атаку сразу со всех сторон у крестоносцев просто не хватало сил. Дамаск был слишком велик даже для тридцатитысячной армии, прихлынувшей в его пригороды. Людовику оставалось только сожалеть о доблестных рыцарях, нашедших свою смерть под Дорилеем и под Хонами. Из ста тысяч французских и алеманских крестоносцев до стен Дамаска добралась лишь треть. О многочисленных паломниках, сопровождавших обе армии, вожди похода предпочли забыть. Почти никто из этих несчастных не добрался даже до Иерусалима, в который они так стремились попасть.

Филипп де Руси считал, что штурмовать город без осадных башен, не следовало. Того же мнения придерживался Робер де Краон. К сожалению, на строительство столь сложных конструкций крестоносцам просто не хватало времени. Графу Блуасскому, назначенному королем руководителем штурма, удалось за короткий срок соорудить лишь несколько простеньких таранов, медленно ползущих сейчас к городским воротам, да несколько сотен лестниц, которые бодро потащили к стенам хлебнувшие вина пикинеры. Филиппу, несмотря на все старания, не удалось отговорить юных Луи де Лузарша и Венцелина де Раш-Гийома от участия в штурме. Их манили не столько богатства Дамаска, сколько рыцарские шпоры, которыми позвенел над их головами король Людовик. Дабы порыв оруженосцев не оказался последним в их недолгой жизни, на неприступные стены полезли еще трое небезразличных Филиппу людей – Глеб де Гаст, Олекса Хабар и Гвидо де Раш-Русильон.