Пилигримы

– Гуго де Сабаль опасный человек, – усмехнулся Герхард. – На месте королевы я бы прислушался к его словам. Тем более что грядущий вердикт Людовика и Конрада очевиден – они выступят на стороне Болдуина.

– Патриарх Иерусалима придерживается того же мнения, – кивнул Музон. – Но у королевы есть и другие советники, куда более близкие если не ее душе, то, во всяком случае, телу. Ты слышал, шевалье, о Манасии де Роже, нынешнем коннетабле Иерусалимского королевства? Редкостный негодяй, но очень ловкий человек, надо признать. Он приехал в Святую Землю четыре года назад, но за это время сумел пленить не только стареющую королеву, но и многих вроде бы умудренных жизнью людей. Сейчас у него сторонников не меньше, чем у Сабаля. В Иерусалиме почти не осталось доблестных рыцарей, взошедших на стены города полсотни лет тому назад. Я, пожалуй, последний из них. Бесконечные войны унесли не только моих друзей, но и их сыновей, по праву наследовавших своим отцам. Их заменили пришельцы, авантюристы всех мастей. Их девизом стала нажива. Не скажу, что таких людей большинство, но Манасия сумел их объединить вокруг себя с помощью щедрой на посулы и подарки Мелисинды. Гуго де Сабаль, пожалуй, единственный человек в Иерусалиме, способный противостоять этому отребью. Он сын графа Вермондуа, а значит, доводится дядей Людовику Французскому. Думаю, Благородный Гуго сумеет не только короновать Болдуина, но и помочь ему удержать власть как в противоборстве с мусульманами, так и в соперничестве с нашими своенравными баронами и рыцарями.

Музона утомила долгая беседа с гостем, и он начал клевать острым носом, словно старый истрепанный жизнью петух. Герхарду ничего другого не оставалось, как распрощаться со старым шевалье и отправиться туда, где кипела молодая полная ярких красок жизнь. Иерусалим изменился за пятнадцать минувших лет. Большинство зданий, разрушенных при штурме, были восстановлены и к ним добавились еще десятка два роскошных строений, возведенных, скорее всего, византийскими зодчими. Во всяком случае, по своему внешнему виду они очень напоминали дворцы, виденные Лавалем в Константинополе. В одном из таких дворцов и располагался самый влиятельный в Святом Городе человек коннетабль Иерусалимского королевства Манасия де Роже. Лавалю потребовалось потратить немало средств и усилий, дабы предстать, наконец, пред очи человека, пленившего капризную и разборчивую королеву. И, надо признать, благородная Мелисинда сделала неплохой выбор. Герхард не рискнул бы оценивать душевные качества тридцатилетнего мужчины в сиреневом блио и голубой котте из каирского щелка, но его физические достоинства были выше всяких похвал. Благородный Манасия носил черную короткую бородку и усы, а густоте его курчавых волос позавидовала бы любая дама. Его большие карие глаза смотрели на собеседника с такой неискренней доброжелательностью, что всякий поживший и повидавший мир человек без труда определил бы в нем не просто негодяя, а очень большого подлеца.

– Ты проситель? – спросил он ласково у Лаваля.

– Господь с тобой, Манасия, – ухмыльнулся Герхард. – Я скорее спаситель.

– Прямо скажем, странная претензия, особенно в таком городе как Иерусалим.

– Так я ведь не мир пришел спасать, шевалье де Роже, а тебя, – пояснил Лаваль.

– Надо полагать – не бесплатно? – любезно улыбнулся гостю хозяин.

– Увы, все в этом бренном мире имеет цену, в том числе и жизнь, и смерть.

– Ты богослов?

– Нет, я человек, который мог бы еще пятнадцать лет назад избавить тебя от многих хлопот, дорогой Манасия, но, увы, удача отвернулась от меня.

– А кто ты собственно такой?

– Герхард де Лаваль, несостоявшийся убийца графа де Сабаля. Пятнадцать лет назад мне не хватило всего одного шага для того, чтобы сделать Фулька Анжуйского воистину великим королем. Гуго ушел через подземный ход и поднял мятеж, который лишил моего покровителя половины властных полномочий.

– Ты редкостный негодяй, Герхард.

– Можно подумать, что ты, Манасия, свят.

После обмена любезностями, разговор перешел в деловую фазу. Роже предложил Лавалю две тысячи денариев. Герхард посчитал эту сумму смехотворной. Он принялся с таким пылом расхваливать Гуго де Сабаля, словно собирался его продать, а не убить. По его словам выходило, что свет еще не видел такого везунчика, как граф Галилейский. Что отчасти было правдой. Сын графа Вермондуа, по меньшей мере, трижды уходил от верной смерти. В первый раз он спасся во время осады византийцами замка Раш-Русильон, прыгнув с двадцатиметровой высоты в озеро, когда ему не было еще и двенадцати лет. Второе его спасение вообще можно считать чудом. Захваченный врасплох в спальне жены Терезы, к слову участницы покушения, он сумел голым пробиться сквозь строй из десяти вооруженных до зубов мужчин и ускользнуть из цитадели Латтакии, буквально переполненной его врагами. Что же касается третьего случая, то он стоил Герхарду потери четырех храбрых сержантов, которых негодяй Гуго устранил со своего пути ударами секиры.

– Воля твоя, Манасия, но охотиться за таким человеком за две тысячи денариев, это себя не уважать.

– Твоя цена? – пошел на попятный пристыженный коннетабль.

– Шесть тысяч, – твердо произнес Герхард, – и ни одной монетой меньше.

– В таком случае пусть благородный Гуго живет долго и счастливо, – пожал плечами Роже.

– Граф Галилейский будет жить, – согласился Лаваль, – зато за твою шкуру, Манасия, я не дам и медного обола. Как только галеры Конрада и Людовика достигнут Иерусалима, благородный Гуго придушит тебя как крысу в этой твоей роскошной норе.

– Но ведь крестоносцы собирались освобождать Эдессу?

– Теперь им поглянулся Дамаск, – усмехнулся Герхард.

– У нас договор с почтенным Унаром, – воскликнул Манасия и тут же осекся под насмешливым взглядом залетного шевалье.

– Ты заключаешь договоры с врагами христианской веры, коннетабль де Роже, и при этом хочешь сохранить в целости свою шкуру.

– Но этот договор выгоден Иерусалиму! – воскликнул рассерженный Манасия.

– О выгоде того или иного предприятия или союза ты можешь поговорить со мной, Роже, но как только ты заикнешься о дружбе с мусульманами перед лицом французов и алеманов, уже похоронивших на Востоке более половины своих товарищей, они разорвут тебя на куски, а королеву Мелисинду отправят в монастырь, размышлять о превратностях бытия. Ты что не понимаешь, что за люди ступят на пристань Яффы через два-три дня. Это же одержимые, жаждущие сарацинской крови. Но они с удовольствием прольют и кровь француза, предавшего христианскую веру. Не забывай, что Гуго де Сабаль доводится близким родственником французскому королю и наверняка сумеет убедить своего племянника, как опасно доверятся женщинам, даже коронованным, и их любовникам.

– Пять тысяч, – глухо произнес Манасия.

– Только из уважения к благородной Мелисинде, – согласился со вздохом Лаваль, поднимаясь с места. – Хочу предупредить тебя, коннетабль, что многие люди пытались меня обмануть, но никто из них не дожил до старости. Такое вот печальное совпадение.

Гуго де Сабаль был убит в воротах собственной усадьбы, когда преисполненный надежд выезжал навстречу крестоносцам Людовика и Конрада, уже вступающим в Святой Город. Болт, пущенный уверенной рукой из арбалета, угодил графу Галилейскому точно в глаз, прервав жизнь одного из самых доблестных мужей Святой Земли. Филипп де Руси, примчавшийся на встречу со старым другом, успел обнять только его остывающий труп. Свидетели этой печальной во всех отношениях сцены с горьким удивлением вынуждены были признать, что в определенных обстоятельствах плачут даже железные люди, к когорте которых бесспорно принадлежал владетель Ульбаша. Его клятву, произнесенную над телом павшего друга, слышали немногие, но никто из них не усомнился в том, что благородный Филипп сдержит слово и покарает убийц. Плач по убитому Гуго де Сабалю утонул в приветственных криках и славословии по адресу доблестных крестоносцев, с честью выполнивших свой христианский долг. Королева Мелисинда сделала все от нее зависящее, чтобы похороны ее бывшего любовника не привлекли внимания коронованных особ. Ни Людовик, ни Конрад не сочли нужным почтить память одного из храбрейших рыцарей Палестины и тем самым навсегда потеряли уважение шевалье де Руси. Зато при отпевании графа Галилейского присутствовали принц Болдуин, магистр ордена тамплиеров Робер де Кроон, сенешаль Ролан де Бове, герцог Фридрих Швабский, герцог Блуасский, маркиз фон Вальхайм, шевалье Гвидо де Раш-Русильон, бояре Глеб Гаст и Олекса Хабар, а также оруженосцы Раймунда де Пуатье, Луи де Лузарш и Венцелин де Раш-Гийом. Тризна по усопшему продолжалась три дня. И все эти дни любой христианин города Иерусалима мог посетить дворец графа Галилейского, дабы воздать должное доблестному рыцарю, участнику многих сражений, не раз проливавшего кровь во славу Христа.

Глеб Гаст запомнил сенешаля Ролана де Бове зрелым и полным сил мужчиной, а ныне перед ним предстал седой старец, чей возраст уже перевалил семидесятилетний рубеж. Неизменными, пожалуй, остались только глаза благородного Ролана, полные прежнего юношеского огня.

– Горько племянник, что встретились мы при столь печальных обстоятельствах, – вздохнул Ролан, – но еще горше сознавать, что, скорее всего, эта наша встреча станет последней.

– Рано ты себя хоронишь, сенешаль, – нахмурился Филипп, оглядывая стены чужого дворца, где совсем недавно кипела жизнь, а ныне царили печаль и запустение.

– Я не тороплюсь умирать, шевалье, – усмехнулся Бове, – просто с каждым годом все отчетливее осознаю, что человеческая жизнь имеет предел. Я служил Аллаху и служил Христу, я совершил много хорошего и много дурного. Я убивал негодяев, и я спасал честных людей от смерти. Что ждет нас за последней чертой, не знаете не вы, не я, но каждый вправе верить в лучшее. Будем надеяться, что Гуго де Сабаль найдет свой путь в Царство божье, которое он заслужил не столько праведной жизнью, сколько мечом, защищая христианские святыни. Возможно, он ошибался, но мы ошибались вместе с ним. Христос призывает нас прощать своих врагов. Возможно, я простил бы своего убийцу. Возможно, то же самое сделал бы Гуго де Сабаль. Но мы, его друзья, прощать не вправе. Этот человек должен умереть. Если я не сумею его найти за отпущенный мне небесами срок, то это сделаешь ты, Глеб Гаст. Я, сенешаль де Бове, не вправе отпустить тебе грех, но я вправе взять вину за эту смерть на себя. Ты станешь всего лишь моей карающей десницей, племянник, и пусть она настигнет виновного даже тогда, когда мои бренные останки будут покоиться в могиле.

– Я обещаю, благородный Ролан, исполнить твою волю, – спокойно произнес Глеб.

– Иного ответа я от тебя не ждал, – кивнул головой сенешаль. – С тебя благородный Филипп я не буду брать обещаний, ты уже принес клятву, быть может, непростительную для христианина, но вполне достойную рыцаря, не раз смотревшего в лицо смерти. Но перед нами стоит еще одна задача – выполнить волю покойного друга и возвести на престол юношу, которого он считал своим сыном.

– Боюсь, что Болдуина убьют раньше, чем мы заикнемся о его правах на ассамблее, – вздохнул Филипп. – Это будет страшной потерей не только для нас с вами, но и для всей Святой Земли.

– Именно поэтому мы не будем торопиться, – кивнул сенешаль. – Прежде нам следует найти убийцу или убедиться в том, что его нет в городе.

– Но ведь Сабаля мог устранить Манасия де Роже, либо по своей воле, либо по приказу Мелисинды? – предположил Филипп.

– Исключено, – покачал головой сенешаль. – Мелисинда слишком любила Гуго, чтобы желать ему смерти. А что касается Манасии, то он трус и никогда бы не решился на столь отчаянный шаг без поддержки со стороны. Все это время мы следили за ним и его людьми, и он это прекрасно знал. Преступление совершил чужак с седой прядью надо лбом. Его видели во дворце Манасии де Роже, и он же крутился у ворот усадьбы Гуго де Сабаля.

– По-моему, я уже слышал о человеке с такими приметами, – задумчиво проговорил Филипп.

– Его искал Фридрих Швабский, – подтвердил Глеб Гаст. – Кажется, этот негодяй организовал убийство его друга и тем самым едва не вверг алеманов в кровопролитную войну с византийцами. В Константинополе об этом много говорили. Герцог поклялся, что найдет и покарает убийцу, а Фридрих не похож на человека, который бросает слова на ветер.

– В таком случае, вам следует встретиться с ним, – кивнул сенешаль. – Возможно, в его лице мы обретем союзника.

Маркизу фон Вальхайму в этот раз повезло с помещением. За короткий срок он сумел очаровать всесильного коннетабля Манасию, который поселил его в одном из домов, довольно скромном снаружи, но зато на редкость роскошном внутри. Благородный Одоакр весьма толково распорядился золотым дождем, пролившимся на него в Константинополе, и сумел обзавестись соответствующей его рангу свитой из оруженосцев и сержантов. Благо мечников, потерявших своих рыцарей, в армии алеманов хватало, и они были рады обрести нового хозяина даже за весьма скромную плату. Однако маркиз очень хорошо понимал, что содержание сотни человек обойдется ему в немалую сумму, а потому не без оснований рассчитывал на помощь своего щедрого друга. И, надо признать, Герхард де Лаваль не обманул его надежд. Обещанные еще в Константинополе три тысячи денариев были вручены маркизу в первый же день его пребывания в Иерусалиме.

– Все-таки этот Манасия очень прижимистый человек, – покачал головой Герхард. – Мог бы выделить тебе помещение поприличней.

– Он предложил мне несколько вариантов, – поспешил защитить своего нового знакомого Одоакр, – но я выбрал этот. Теперь от моей усадьбы до Башни Давида рукой подать.

– Возможно, ты прав, – махнул рукой шевалье. – Что тебе удалось узнать на отпевании?

– Должен сказать тебе, Герхард, что не завидую человеку, убившему графа Галилейского.

– Уже известно имя убийцы?

– У него оказалась очень примечательная внешность, – вздохнул маркиз. – Тебе Лаваль следует либо покинуть Иерусалим, либо избавиться от привычки, ходить по его улицам без головного убора.

– Ты нашел Вальтера фон Валенсберга?

– Благородный Вальтер неплохо устроился и без моей помощи. Альфонс-Иордан Тулузский принял его в свою свиту по просьбе графини Констанции Антиохийской. Судя по всему, твой протеже умеет выбирать влиятельных знакомых. Кстати граф Тулузский остановился в доме некой вдовы Гранье, ты с ней случайно не знаком?

– Благородная дама Милава де Гранье единоутробная сестра Гуго де Сабаля. Ее отец был не то скифом, не то печенегом.

– Я обратил внимание на странное имя, сопровождавшего ее сына – Алдар. Судя по всему, его назвали в честь деда.

– Отдаю должное твоей наблюдательности, маркиз, – усмехнулся Лаваль.

– Трудно было не заметить столь красивую женщину, да еще вдовую, – пожал плечами Одоакр.

– Советую тебе быть осторожным, друг мой, у благородной Милавы высокие покровители. Ее муж Этьен стал другом Мелисинды, когда та еще не была королевой. Кроме того Гранье тесно связаны с Русильонами и Гастами. Думаю, графа Тулузского далеко не случайно поселили в этом доме.

– Место беспокойное, – согласился Одоакр. – Там поблизости постоялый двор для паломников и трактир.

– А буквально в нескольких шагах находится дворец, принадлежавший когда-то Венцелину фон Рюстову, язычнику и колдуну, которого, однако, ценили и уважали все короли Иерусалима, начиная с Готфрида Бульонского. Говорят, что этот человек владел таинственным камнем, дающим власть над миром.

– Око Соломона, – припомнил маркиз.

– Откуда ты о нем знаешь?

– За этим таинственным камнем охотился император Генрих Четвертый, а мой дед был одним самых близких к нему людей. Они считались величайшими еретиками, Герхард, и пытались привлечь на помощь не то самого Сатану, не то славянского бога, что, впрочем, одно и то же.

– Наверное, найдутся люди, которые станут спорить с тобой, Одоакр, но я промолчу. Мы с Вальтером хватили лиха в землях славян, и я до сих пор не могу сказать с уверенностью, кто нам противостоял – люди или демоны?

– Ты меня пугаешь, шевалье, – криво усмехнулся маркиз.

– На моих глазах пропали два доблестных рыцаря, решивших справить малую нужду в пяти шагах от костра. Они просто исчезли, словно растворились в воздухе. Потом мы нашли их трупы в овраге. А всего за неделю нашего пребывания в Мороченском лесу, мы потеряли несколько тысяч человек, многие из которых сгинули без следа. Я очень недоверчивый человек, Одоакр, я даже нашел всем этим чудесам разумное объяснение, вот только оно не удовлетворило ни меня, ни Альбрехта Медведя, чьи предки, к слову, тоже были колдунами. В этом мне признался сам маркграф в минуту откровенности.

– Ты хочешь меня напугать, Герхард, – обиделся маркиз.

– Не тебя, Одоакр, а графа Альфонса-Иордана Тулузского.

– Вот тебе раз, – возмутился алеман, – а при чем здесь граф, который к слову назвал недавно меня своим другом.

– Альфонсу-Иордану сниться прекрасный город Триполи, где правит его внучатый племянник Раймунд, и он ищет союзников для предстоящей войны. На грядущей ассамблее он обязательно поднимет этот вопрос, и ты, Одоакр, поддержишь его в этом безумном намерении.

– А что это нам даст? – пожал плечами маркиз. – Ведь вопрос о Дамаске практически решен?

– Триполи очень богатый город, Одоакр, не зря же граф Сен-Жилль, отец Альфонса-Иордана жизнь положил, чтобы овладеть им.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, Герхард? – развел руками алеман. – В Триполи есть законный государь, и вряд ли претензии графа Тулузского будут восприняты баронами всерьез.

– Это только в том случае, если нынешний граф Триполийский не окажется исчадьем ада в глазах христианских проповедников. Кстати, многие в Святой Земле считают благородного Раймунда сыном Венсана де Лузарша, а вовсе не графа Понса.

– А если это так, то что с того? – криво усмехнулся Одоакр. – Такое часто случается в благородных семействах – когда отцы не присутствуют при зачатии своих сыновей.

– Ты циник, маркиз, а граф Альфонс-Иордан мистик, он вполне серьезно считает, что его рождение в Святой Земле случилось по воле Господа. И по воле того же Христа он прибыл сюда, чтобы очистить от скверны графство, завещанное ему отцом. Вот только доказательств у него маловато. Ты ему эти доказательства представишь.

– А где я их возьму?

– Вот они, Одоакр, на этом пергаменте, исписанном дрожащей рукой твоего соплеменника рыцаря фон Майнца, которого многие считали безумцем только потому, что он стал невольным свидетелем сатанинских игр Венцелина фон Рюстова и Глеба де Лузарша, двух доблестных рыцарей, продавших дьяволу и свои души, и души потомков в обмен на колдовской камень, дающий могущество.

Маркиз с ухмылкой взял пергамент и углубился в чтение. Однако его игривое настроение испарялось по мере того, как он вчитывался в текст, написанный человеком, побывавшим на краю бездны. Надо отдать должное фон Майнцу, который был очень убедителен в описании мрачного подвала, заполненного сокровищами. И смерть неведомого Аршамбо он описал тоже очень красочно. Зато явление Сатаны выглядело под пером несчастного рыцаря как-то уж слишком фантастично. Впрочем, маркизу до сих пор не приходилось сталкиваться с нечистой силой, а потому и спорить с безумным Майнцем он не рискнул. Зато он не преминул высказать свое сомнение благородному Герхарду.

– Я полагал до сих пор, что в ореоле света являются ангелы, а не демоны.

– Одно из имен дьявола – Люцифер, что означает «несущий свет», ты прочтешь об этом ниже в комментариях, данных падре Адемаром, местным священником, исповедовавшим рыцаря перед смертью.

– Не знаю, как граф Тулузский, но я этому Майнцу почти поверил. Но почему ты хранил этот пергамент у себя, а не показал патриарху Иерусалимскому?

– Так ведь все знали, что фон Майнц сумасшедший, включая и патриарха, и всех участников похода. Несчастного рыцаря ранили в голову во время штурма Иерусалима. Обычно он сидел тихо в углу и бормотал что-то невразумительное. Но иногда на него нисходило просветление, и он брался за перо. Над его опусами потешался весь Иерусалим. Он обвинял в ереси и связях с дьяволом всех подряд, включая тогдашнего папу, патриарха и всех иерусалимских королей, начиная с Готфрида Бульонского и кончая Фульком Анжуйским, который тогда был всего лишь женихом прекрасной Мелисинды.

– Выходит, это фальшивка? – разочарованно протянул Одоакр.

– Пятнадцать лет назад этот кусок пергамента бросили бы в огонь, не читая, ибо цена подобного рода откровениям сумасшедшего Майнца равна была медному оболу. Но прошли годы, многие свидетели умерли, другие состарились и впали в маразм и теперь уже некому опровергнуть очевидца, ставшего свидетелем ужасных событий.

– Ловко, – согласился Вальхайм. – А если граф потребует более весомых доказательств?

– Ты ему их представишь, дорогой Одоакр. Ты явишь Тулузскому дьявола во плоти или, скорее, демона, принявшего человеческое обличье и пробравшегося в спальню его жены.

– Боюсь, что Альфонс-Иордан примет посланца сатаны за обычного любовника и все это представление закончится семейным скандалом.

– А если у обычного человека не будет возможности проникнуть в тщательно охраняемую комнату?

– Тогда мы обнаружим в спальне благородную Марию, спящую в гордом одиночестве, – пожал плечами маркиз.

– Нет, дорогой мой Одоакр, вы обнаружите там инкуба в образе Гвидо де Раш-Русильона, внука того самого Глеба де Лузарша, о котором идет речь в печальном рассказе рыцаря фон Майнца.

– Ты в этом уверен, Герхард? – смущенно улыбнулся маркиз. – Мне не хотелось бы оказаться в смешном и даже глупом положении.

– Я заплачу тебе тысячу денариев, Одоакр, если вы не обнаружите в спальне Марии вышеназванного шевалье.

– Ты сильно рискуешь, Лаваль, – покачал головой маркиз. – Я ведь лоб себе разобью, но сделаю все, чтобы к Марии Тулузской не проскользнула даже мышь.

– Я очень надеюсь на тебя, Одоакр, – спокойно проговорил Герхард. – Ибо старательности графа Тулузского может не хватить, чтобы избежать встречи с дьяволом.

Благородный Альфонс-Иордан за сорок пять прожитых лет сумел изрядно обрасти жирком, но мудрости так и не набрался. Тучность Тулузского порою служила причиной насмешек со стороны благородных шевалье, но никто пока не упрекал его в трусости. Граф смолоду научился владеть мечом и копьем, а потому, взгромоздившись на коня, он становился одним из самых искусных бойцов своего времени. Правда, годы брали свое, Альфонса-Иордана порой мучила одышка, но подобные мелочи не могли укротить его нрава, который недоброжелатели называли вздорным, а сторонники гордым. Граф Тулузский свято верил в свою избранность, и эта вера помогала ему преодолевать все невзгоды, выпадающие на жизненном пути. Крестовый поход, объявленный папой Евгением, Альфонс-Иордан посчитал знамением небес и едва ли не первый откликнулся на призыв церкви покарать нечестивых сарацин в их логове. Конечно, у графа был и свой интерес в этом походе, но, по его мнению, он не противоречил тем целям, которые поставил перед крестоносцами понтифик. Альфонс-Иордан был почему-то уверен, что христиане Святой Земли примут его с распростертыми объятиями и добровольно отдадут под его опеку графство, завоеванное отцом. Увы, в действительность все оказалось далеко не так, как ему мнилось в родной Тулузе. Во-первых, наглый мальчишка Раймунд, настоятельно посоветовал родственнику держаться как можно дальше от Триполи, во избежание крупных неприятностей. Во-вторых, соратники Тулузского по походу не выразили ему ни малейшего сочувствия по поводу оскорбления, нанесенного внучатым племянником. Все вожди похода, за исключением разве что герцога Гийома Бульонского, наотрез отказались поддерживать претензии Альфонса-Иордана на графство Триполийского. Тулузский ринулся было за поддержкой к церкви в лице епископа Лангрского, но преподобный Годфруа хоть и выразил сочувствие Альфонсу-Иордану, все-таки намекнул, что прав на Триполи у его внучатого племянника никак не меньше, не говоря уже о давности лет. Не следовало так же сбрасывать со счетов то обстоятельство, что Раймунд Триполийский является сыном благородной Сесилии, тетки Людовика Французского.

– Эта Сесилия шлюха, путающаяся с коннетаблем де Лузаршем вот уже много лет. Большой вопрос, от кого рожден ее сын Раймунд от Понса или от Венсана!

– Увы, – развел руками Годфруа, – поведение французских дам вызывало печальное недоумение церкви во времена минувшие, вызывает их и сейчас.