Пилигримы

– У тебя будут два очень ревностных союзника, Лоррен, – улыбнулся Лаваль. – Герцоги Тулузский и Бульонский. Последний, по слухам, страшно ревнив. Объясни им, что к блуду их жен подталкивает именно Элеонора и что ее разоблачение – долг чести каждого порядочного человека. Я не могу утверждать, что королева бывает в таинственной усадьбе, где мы так неудачно поохотились сегодня ночью, возможно, она принимает любовника во дворце. Кому он, кстати, принадлежит?

– Филиппу де Руси.

– Проклятье, – хлопнул себя ладонью по лбу Герхард. – Как же я сразу не догадался. Филипп знает в своем доме все входы и выходы. Он либо сам является любовником королевы, либо помогает ей в поисках достойных молодцов.

– В таком случае я, кажется, могу назвать тебе избранника королевы, – задумчиво проговорил Лоррен. – Скорее всего, это Глеб де Гаст. Еще один «скиф», которого Филипп привез на нашу голову.

– Почему ты так решил? – насторожился Герхард.

– Во-первых, он красавец, а во-вторых, чужак. Связь с ним не налагает на Элеонору никаких обязательств по возвращении домой. А ведь фавориты, как ты знаешь, редко бывают бескорыстными. К тому же благородный Глеб еще ни разу не покидал Антиохию, в отличие от Филиппа, а ведь у Гаста много родственников в графстве. В частности он мог бы навестить хотя бы своего родного брата Драгана. Однако Глеб не делает этого, значит, его что-то держит в Антиохии.

– Ты меня удивил, Симон, – покачал головой Герхард. – Я еще не встречал столь умного и проницательного человека. Не сходя с места, ты разгадал загадку, над которой я бьюсь уже не первый день.

– Я помню о своих обязательствах, шевалье де Лаваль.

– Я о своих тоже не забываю, – с полуслова понял союзника Герхард. – Сегодня же я отплываю в Константинополь. И обещаю тебе, что король Конрад отправится прямо в Иерусалим, минуя Антиохию, погрязшую в интригах и разврате.

– Бог в помощь, шевалье.

Глава 3 Покушение.

К своему немалому удивлению, благородный Конрад нашел в императоре Мануиле искусного лекаря не только душевных, но и телесных ран. Коронованный собрат лично взялся лечить германского короля и в течение двух недель добился потрясающих успехов. Конрад, уже успевший составить завещание, почувствовал прилив сил и жажду деятельности. Перемены, произошедшие в короле, были отмечены всеми алеманами, но если сторонники Гогенштауфенов откликнулись на выздоровления короля ликованием, то среди соратников Вельфа Брауншвейгского воцарилось откровенное уныние. Маркиз Одоакр фон Вальхайм настоятельно советовал герцогу возвратиться в Германию и поспорить за власть с сыном Конрада юным Генрихом. Тем более что значительная часть германских крестоносцев уже покинули Византию, ссылаясь на полученные раны. Увы, такой исход был абсолютно неприемлем для герцога Брауншвейгского, на что и указал без обиняков епископ Теодовит. Вельф не получил в несчастливой для германцев битве под Дорилеем ни единой царапины, а потому не мог считать свой долг крестоносца исполненным. Его преждевременное возвращение в Европу многие христолюбивые мужи сочли бы постыдным бегством, что не добавило бы ему популярности среди сторонников. Не говоря уже о противниках и без того обвинявших Вельфа в трусости и даже в предательстве. Вряд ли папа Евгений при столь сомнительных обстоятельствах выразит герцогу поддержку, скорее он встанет на сторону юного Генриха, замещающего своего преданного святому делу отца. А Конрад, судя по всему, вовсе не собирался возвращаться домой. Более того он становился день ото дня все воинственнее, и уже готовился разделить с Людовиком Французским тяготы нового похода. Долг христианина, да и просто здравый смысл, не оставляли Вельфу другого пути, как только отправиться вслед за королем, жаждущим смыть с себя позор неудачи под Дорилеем. К сожалению, у маркиза фон Вальхайма не нашлось под рукой аргументов, чтобы опрокинуть доводы красноречивого папского легата. Герцог Вельф так и остался в Константинополе в качестве нежеланного гостя императора Мануила. И пока швабы купались в византийской роскоши, чуть ли не ежедневно получая подарки от басилевса и местных вельмож, брауншвейгцам оставалось только скрипеть зубами да пить кислое вино в местных трактирах. Хитрые византийцы почти сразу же провели невидимую глазу межу между сторонниками Гогенштауфенов и Вельфов. Последним хоть и предоставили крышу над головой, но далеко не во дворцах. А простые сержанты и вовсе ютились по постоялым дворам. Вальхайм впал в уныние и уже подумывал о бегстве в родные земли, когда судьба вдруг улыбнулась ему толстыми губами шевалье де Лаваля. Герхард подсел за столик маркиза столь неожиданно, что Одоакр, не жаждавший общения с местной публикой, даже вздрогнул от возмущения.

– А я думал, что тебя уже повесили, шевалье, – криво усмехнулся маркиз в ответ на приветствие старого знакомого.

В трактире дядюшки Аристарха посетителей становилось все больше, поскольку приближался роковой для всех любителей выпить час. В Константинополе действовал драконовский, по мнению алеманов, закон, запрещающий продажу вина после восьми часов вечера. Маркиз собирался выпить последнюю кружку пойла и отправиться в дом местного торговца, куда наглые греки определили на постой одного из самых знатных вельмож Европы.

– А ты, я вижу, преуспел, благородный Герхард, – криво усмехнулся Одоакр, оглядывая облаченного в парчу собеседника. – В трактире дядюшки Аристарха такие гости редкость.

Сам маркиз потерял в несчастливой битве при Дорилее почти всех своих сержантов. Не говоря уже об имуществе, пропавшем вместе с обозом. Ему удалось занять у местных пауков небольшую сумму денег, под такой высокий процент, что впору было лезть в петлю.

– Я готов ссудить тебе небольшую сумму, маркиз, – любезно предложил Герхард, критически оглядывая гамбезон собеседника.

– Сколько? – холодно спросил Одоакр.

– Тысяча денариев.

Маркиз похлопал тяжелой ладонью по сумке, висевшей у пояса, где хранилось все его богатство, состоящее из десятка серебряных марок, двух денариев и пяти оболов. На неделю этих денег должно было хватить, а дальше ему ничего другого не оставалось, как отправить единственного своего сержанта на паперть, просить подаяние у местных доброхотов.

– Под какой процент ты даешь мне эти деньги? – уточнил Одоакр, наученный горьким опытом.

– Я не ростовщик, дорогой маркиз, – укоризненно покачал головой Герхард. – Просто хочу оказать услугу старому знакомому, попавшему в стесненные обстоятельства не по своей вине, в надежде, что и он не оставит меня в беде.

– До сих пор мне не приходилось ходить в наемниках, – покачал головой маркиз.

– Достойная профессия, – пожал плечами Лаваль. – Но в данном случае я предлагаю тебе решить не только мою, но и твою проблему.

– Я, кажется, догадываюсь, о чем, а точнее о ком, идет речь.

– Твоя проницательность делает тебе честь, благородный Одоакр. Согласись, я попал в неприятное положение отчасти и по твоей вине.

– С моей стороны было бы неприлично это отрицать, – развел руками маркиз. – Будем считать, дорогой Герхард, что мы договорились.

– В таком случае, благородный Одоакр, я приглашаю тебе в одно весьма интересное заведение, коим не брезгуют самые богатые и знатные вельможи Византии.

– Я заинтригован, Герхард, и готов отправиться с тобой хоть на край света.

Весна в Константинополе в этом году выдалась на редкость теплой, однако сегодня с моря дул довольно холодный ветер, и маркиз поспешил закутаться в шерстяной плащ-шап, едва ли не единственное свое сокровище на сегодняшний день. Однако беспокоился Одоакр напрасно. У дверей трактира Герхарда поджидали восемь носильщиков и портшез, предназначенный для благородных господ, не желающих пачкать обувь о грязную константинопольскую мостовую.

– Мой тебе совет, маркиз, первым делом заведи сапоги, лучше всего византийские, но можно и сельджукские, они гораздо удобнее, чем европейские башмаки. Кроме того тебе понадобиться пелисон, лучше всего на собольем меху, и шапка. Все-таки в Константинополе в эту пору бывает прохладно, особенно по ночам.

– Я полагал, что ты везешь меня к шлюхам, которым все равно, как выглядит их клиент – лишь бы платил исправно.

– У тебя сложилось превратное мнение о Константинополе, мой друг, – усмехнулся Герхард. – И особенно о местных шлюхах. Далеко не все ублажают портовый сброд. Есть среди девиц и такие, которые образованностью и чистоплотностью могут служить примером для европейских дам. Да и клиенты у них особы очень высокого ранга, включая даже императоров. Я слышал, что один из басилевсов нашел жену в одном из местных притонов. Правда, это было довольно давно.

– Сомневаюсь, что мы встретим в твоем притоне Мануила, – засмеялся маркиз, – он предпочитает искать потаскух в семейном кругу. По слухам, нынешняя пассия доводится ему родной племянницей.

– У тебя будет возможность, маркиз, расспросить о подробностях этой любовной интрижки византийских вельмож, в круг которых я тебя введу.

Дом, возле которого остановились носильщики, ничем не выделялся среди десятка таких же унылых строений. На нем не было даже вывески, которыми так любят украшать свои заведения местные торговцы средней руки. Маркиз провел в подобном помещении почти месяц, а потому невольно поморщился, оглядывая обшарпанную дверь.

– Парадный вход выглядит поприличней, – усмехнулся Герхард, – но, в общем-то, не слишком выделяется среди других.

Внутреннее убранство дома резко контрастировало с его внешним довольно убогим видом. Маркиз оценил это сразу, как только Лаваль ввел его в холл, пол и стены которого были выложены причудливой мозаикой, столь привычной во дворцах византийской знати. На второй этаж вела лестница из мореного дуба, украшенная позолотой. Кем бы ни был хозяин этого заведения, но он явно процветал и не собирался прятать свое богатство от завидущих глаз.

– Не хозяин, а хозяйка, – поправил Одоакра Герхард. – Благородная Жозефина де Мондидье прошла очень долгий и извилистый путь к своему нынешнему благополучию. Она едва не стала женой Бертрана Триполийского. Потом влюбила в себя покойного короля Иерусалима Фулька Анжуйского до такой степени, что ради нее он готов был отказаться если не от трона, то от своей жены Мелисинды. О многочисленных эмирах и беках плясавших под дудку этой женщины я уже не говорю.

– Впечатляющая биография, – согласился маркиз, с интересом разглядывая стены большой комнаты, живописно задрапированные златотканой парчой. Если судить по роскошному ложу, являющемуся главным украшением этого помещения, то предназначалось оно для интимных услуг.

– Извини за нескромный вопрос, маркиз, – ты давно был в бане?

Благородный Одоакр запыхтел возмущения, но, встретив насмешливый взгляд Лаваля, лишь вяло махнул рукой в ответ.

– Я сам пользуюсь услугами здешних банщиков, – пояснил Герхард. – Они обучались своему искусству в Дамаске, и лучших мастеров в Константинополе, пожалуй, не найти.

– Не возражаю, – обреченно махнул маркиз.

Сдав благородного Одоакра с рук на руки банщикам, Герхард отправился с визитом вежливости к хозяйке заведения, благородной даме де Мондидье де Лаваль. Жозефина встретила его лежа на софе, в позе характерной скорее для мусульманских наложниц, чем для благородных дам.

– Ты порой бываешь удивительно бестактен, Герхард, – вяло махнула в его сторону рукой Жозефина.

– Если ты собираешься жить в Европе, дорогая, то от некоторых привычек тебе следует отказаться, иначе тамошние ханжи сочтут тебя вульгарной.

– Я уже купила дворец во Флоренции, мой друг, – мило улыбнулась гостю Жозефина, – а флорентийцы придерживаются куда более свободных нравов, чем французы и алеманы. Ты не обидишься, шевалье, если я объявлю себя вдовой де Лаваль?

– Разумеется, нет, – усмехнулся Герхард. – Если я когда-нибудь появлюсь во Флоренции, то только под чужим именем.

– Тем лучше, – махнула рукой Жозефина. – А что за монстра ты привел в мой дом.

– Во-первых, он не монстр, а маркиз, – поправил хозяйку шевалье, – во-вторых, он ненавидит Фридриха Швабского гораздо больше, чем я.

– Это твои дела, Лаваль, я не хочу о них знать, – отмахнулась Мондидье. – Прошу тебя только об одном, воздержись от решительных действий до моего отъезда.

– Мы же договорились, дорогая, – развел руками Герхард. – И я не на шаг не отступлю от соглашения, заключенного между нами. Кстати, ты не могла бы мне помочь с выбором одежды для моего друга?

– Прежде мне надо на него взглянуть.

– Сейчас для этого самый подходящий случай, – кивнул Лаваль. – Маркизом занимаются твои банщики.

Герхард протянул руку, дабы помочь даме подняться, но та отказалась от его услуг и легко вспорхнула с софы, словно была не почтенной матроной, а юной девушкой.

– Сейчас я не дал тебе и сорока лет, – слегка покривил душой Герхард. – Ты поразительно хорошо выглядишь.

Впрочем, лесть его пропала даром, поскольку Жозефина почти мгновенно скрылась за портьерой. Отсутствовала она недолго и вскоре вернулась с задумчивым видом.

– Монстра я беру обратно, – сказала Мондидье. – Вполне приличный экземпляр. Сколько ему лет?

– За тридцать я полагаю.

– Каких девушек он предпочитает – блондинок или брюнеток?

– Откуда же мне знать, – возмутился Герхард. – Пошли обеих, пусть сам разбирается.

– Ему подойдет белоснежная котта, расшитая по вороту и подолу золотой нитью. Шоссы светлых тонов. Блио из фиолетового щелка и пелисон из каирской парчи. Шапку лучше сшить из бобра. В Константинополе они сейчас в моде. Вот, пожалуй, и все. Если он перестанет сморкаться в мои шелковые портьеры, то сойдет за воспитанного человека даже здесь в Великом городе. Что еще?

– Ты обещала мне подобрать дичь для охоты, – напомнил Герхард.

– Запоминай, шевалье, – кивнула Жозефина. – Никифор Дука, младший сын протовестиария Иосифа, двадцать два года. Полная противоположность своего старшего брата Иоанна. Завистник, трус, мот и очень азартный игрок в кости. Правда, долги платит далеко не всегда, предпочитая устранять слишком навязчивых кредиторов с помощью наемных убийц. Разумеется, если эти кредиторы не принадлежат к византийской знати. К женщинам почти равнодушен. Ходили слухи о его противоестественной связи с Андроником Комниным, но, думаю, это пустая болтовня. Просто молодой человек донельзя истрепался еще в юные годы.

– Мне он подходит, – кивнул Герхард.

– Михаил Палеолог, – продолжала Жозефина. – Тоже страстный игрок, но в отличие от Никифора долги платит всегда. Болтлив до крайности. Вспыльчив, но отходчив. Совсем уж робким его назвать нельзя, но в ссоры предпочитает не ввязываться. Умом не блещет, но глупцом я бы его не назвала. Подвержен чужому влиянию. В частности Андроника Комнина, которого считает лучшим своим другом.

– Пустим в дело.

– Алексей Котаколон, младший сын протоспафария Константина. Самый умный из троих. Богат. Владеет всеми видами оружия. Хорош на коне, но и в драке на мечах мало кому уступит. Задирист, но не жесток. Пользуется успехом у византийских дам. По моим сведениям, сиятельная Евдокия, любовница Андроника Комнина и редкостная стерва, весьма благосклонно относится к Котаколону. Не исключаю, что делает она это с одной целью, подразнить ревнивого, но непостоянного Андроника. К игре в кости высокородный Алексей равнодушен, но именно этим и опасен. Если он сядет к столу, то лучше с ним не шутить.

– Учту, – подтвердил Герхард и с восхищением глянул на свою подругу: – Я потрясен, Жозефина, твоим умением разбираться в людях.

– Мой дорогой бывший муж, – усмехнулась Жозефина, – я прожила долгую и почти счастливую жизнь только потому, что шевелила не только бедрами, но и мозгами. Иначе давно бы уже сгнила в канаве с ножом в боку. На прощанье хочу дать тебе совет – будь осторожен и помни, что у византийцев страсть к интригам в крови. Они вполне могут обвести тебе вокруг пальца и устранить в тот самый миг, когда ты будешь торжествовать победу.

Маркиз фон Вальхайм провел едва ли не лучшую ночь в своей жизни, в чем он без обиняков признался своему другу. Вид у благородного Одоакра был слегка утомленным, но глаза сияли весельем, поэтому Герхард охотно ему поверил. О своем скором отъезде в Европу маркиз даже не заикнулся и с удовольствием сгреб огромной лапой кучу золотых монет, лежащих перед ним на столе.

– Пересчитывать не буду, – сказал он со вздохом. – Во-первых, верю тебе на слово, а во-вторых, любые цифры вызывают у меня приступ головной боли.

– Епископ Теодовит по-прежнему тебе доверяет?

– Вне всякого сомнения. Мы, правда, поссорились с ним два дня назад, но это мелкое недоразумение вряд ли отразиться на наших отношениях.

– Ты должен убедить его, что единственной достойной целью нынешнего крестового похода является Дамаск.

– А почему не Эдесса? – удивился маркиз.

– Потому что до Эдессы вы не дошли, мой благородный друг. Кроме того, взятие Дамаска станет для Европы событием не менее значимым, чем освобождение Гроба Господня. Не говоря уже о добыче, которую вы не найдете в разоренном Зенги городе.

– Богатый город, этот твой Дамаск? – заинтересовался Одоакр.

– Самый богатый на Востоке.

– Я слышал, как король Конрад упоминал о Халебе, как возможной цели нового похода.

– Этот поход, если он состоится, станет для крестоносцев роковым, – вздохнул Лаваль. – Впрочем, я сам расскажу обо всем Теодевиту, если ты организуешь нашу встречу.

– Но тебя ведь ищут? – напомнил маркиз.

– Меня не только ищут, но и найдут, – усмехнулся Лаваль, – в тот самый момент, когда я буду готов к встрече.

– Тебе мешает Фридрих Швабский? – прямо спросил маркиз.

– А тебе нет?

– Мне бы не хотелось, чтобы мое имя упоминалось в связи с его смертью. Я потеряю не только владения, но и голову. Гогенштауфены сейчас сильнее Вельфов, но так будет не всегда.

– Разве я похож на идиота, маркиз? – обиделся Лаваль. – Не только твое, но и мое имя никогда не будет упомянуто в связи с несчастным случаем в одном из константинопольских притонов.

– Вообще-то Фридрих крайне осторожен. Его скорее можно обнаружить в церкви, чем в сомнительном заведении.

– Увы, благородный Одоакр, хоть наши проповедники и говорят, что плоть слаба, но очень часто она бывает сильнее разума даже у самых благочестивых людей.

Сиятельный Андроник проснулся в весьма скверном состоянии духа. Бурно проведенная ночь отдавалась болью в затылке. Напоминал о себе и желудок, пострадавший во время загула. Конечно, Комнин был еще не в том возрасте, когда подобные мелочи способны надолго отравить человеку жизнь, тем не менее, он не слишком дружелюбно посмотрел на Алексея Котаколона, решившего навестить хорошего знакомого в час, когда приличные люди нежатся в постели.

– Евдокия передавала тебе привет, высокородный Алексей, – скривил губы Андроник. – Она обижена твоим невниманием.

– Слишком много дел, – печально вздохнул Котаколон.

– Никак не можешь отделаться от скифов, – посочувствовал ему Комнин. – Я видел вас два дня назад на ипподроме. Кстати, они разбираются в лошадях?

– Князь Андрей трижды ставил на синих. Результат тебе известен.

– Случайность, – поморщился Андроник. – Все равно для тебя это обуза.

– С сегодняшнего дня ты разделяешь эту обузу со мной. Приказ басилевса. Мне поручено передать его тебе.

Андроник был огорчен этими словами гостя до такой степени, что не усидел на ложе и забегал по спальне, забыв надеть штаны. Впрочем, такие мелочи никогда не волновали Комнина. А вот приказ двоюродного брата привел его прямо-таки в неистовство. У него, правда, хватило ума не поливать басилевса последними словами, зато досталось севасту Иоанну Комнину, главному сопернику Андроника в нелегком противостоянии за расположение Мануила.

– Ты мне объясни, Котаколон, почему опять я, а не этот павлин Иоанн, наш дорогой племянник.