Пилигримы

– Мой отец считает, что Иоанн слишком молод и глуп для столь ответственного дела.

– А что по этому поводу думает басилевс?

– Скорее всего, то же самое, иначе отец никогда бы не стал говорить об этом вслух.

Андроник остановился и с интересом покосился на Котаколона:

– А почему им так важно завоевать расположение скифа?

– Речь идет о вере, Андроник. Говорят, что в этом браке заинтересован не только басилевс, но и патриарх.

– В каком еще браке? – удивился Комнин.

– Сиятельную Елену прочат в жены князю Юрию Суздальскому, одному из самых могущественных владык Руси. Князь Андрей доводится Юрию сыном и от его слова зависит многое в грядущем союзе.

– Что еще? – пристально глянул на Алексея Комнин.

– Басилевс заинтересован в добрых отношениях между князем Андреем и Фридрихом Швабским. Мы должны убедить руса, что наша дружба с алеманами нерушима. И никакие происки папы Евгения не помешают союзу Германии и Византии.

Андронику ничего другого не оставалось, как только развести руками. Конечно, божественный Мануил вправе ждать верной службы от своего ближайшего родственника, но нельзя же ставить перед ним невыполнимые задачи. В конце концов, Андроник не маг и не чародей, он всего лишь комит, то бишь чиновник второго ранга, вынужденный смотреть сверху вниз на сиятельных особ.

– На кого это интересно ты смотришь снизу вверх? – удивился Котаколон.

– На Иоанна, – усмехнулся Комнин. – Наш севаст никак не хочет смириться с тем, что в постели его родной сестры спит простой комит. А возможно и два комита. Ты что об этом думаешь, Алексей?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, Андроник, – пожал плечами Котаколон.

– Просто к слову пришлось.

Знакомство Комнина со скифами едва не началось с грандиозной драки. Сиятельный Андроник маялся с похмелья, кроме того его душила обида на басилевса, а потому он позволил себе лишнее в присутствии скифских бояр. Не следовало бы двоюродному брату императора называть князя русов узкоглазым дикарем. Собственно, Комнин не собирался никого намеренно оскорблять, просто он не знал, что его новые знакомые в совершенстве владеют греческим языком. Хорошо еще, что его не слышал сам князь Андрей, занятый разговором с Фридрихом Швабским. Зато Ростислав Лют, не замедлил высказать все, что он думает о внешности Андроника и его умственных способностях. Обмен любезностями происходил на конюшне ипподрома, куда Алексей Котаколон привел большую компанию, дабы благородные мужи смогли оценить стати коней перед предстоящими на следующий день состязаниями. К счастью, у спорщиков не было оружия. Что не помешало Андронику бросить вызов суздальскому боярину. Борьба началась здесь же на виду у изумленных подобным оборотом дела конюхов. Рус и византиец были приблизительно одного роста и сходного телосложения, поэтому по внешнему виду трудно было отдать кому-то предпочтение. Судьей в дурацком и неуместном, по мнению Алексея, споре вызвался быть Михаил Палеолог. Двое крепких молодых мужчин довольно долго топтались на одном месте, пугая своим пыхтением лошадей. Наконец, Лют изловчился и, падая, сумел перебросить своего противника через голову. К сожалению, его торжеству помещал один незначительный, но весьма огорчительный факт, оба спорщика угодили в конское дерьмо, чем позабавили всех без исключения зрителей. Тем не менее, Андроник свое поражение признал и пригласил всех присутствующих в Анастасьевы бани, находившиеся неподалеку. В бане спорщики окончательно примирились и даже пустили по обычаю русов братину по кругу. Обычай этот страшно понравился Андронику, и он пообещал ввести его в обиход на константинопольских пирушках. После столь многообещающего начала Комнин назвал Люта другом и пообещал удивить своих новых знакомых зрелищем, редким даже для Востока. Пир, начатый в бане, продолжился во дворце Андроника, где в качестве главного угощения выступили халдейские маги, дышавшие огнем и дымом. Боярин Блага, не верящий в чудеса, решил, что его обманывают и поплатился за свое недоверие опаленными волосами. Огонь оказался настоящим, что он и вынужден был с сокрушением признать. После того, как один из магов пронзил другого узким прямым мечом, благородный Фридрих попросил прекратить представление. Но убитый маг неожиданно ожил, чем потряс до глубины души как скифов, так и алеманов. Ростислав Лют и барон Гаспар Зальцбургский внимательно осмотрели тело мага, но не нашли на нем даже царапины. Князю Андрею больше всего понравились мимы, разыгравшие сцену похищения аргонавтами золотого руна у колхидского царя. Алексею Котаколону пришлось пересказать удивленным Андрею и Фридриху древнюю легенду о герое Язоне и царевне Медее, убившей собственных детей для того, чтобы отомстить неверному любовнику. Поведение жестокой дамы осудили все присутствующие на пиру благородные господа. Разговор плавно перешел на женщин, тему во всех отношениях благодатную. Говорили в основном о коварстве дочерей Евы, всегда готовых изменить и мужу, и любовнику, а то и обоим сразу. Полуголые танцовщицы с их непристойными телодвижениями только добавили жару в споры благочестивых людей. Закончился этот разговор о морали довольно неожиданно – Никифор Дука, смуглый и вертлявый молодой человек предложил присутствующим посетить заведение Жозефины, хорошо известное в аристократических кругах. Андроник, только что рассуждавший с большим знанием дело об изначальной порочности женской души и о дьявольских кознях, грозящих каждому благочестивому человеку, глянул на расторопного Дуку с горестным изумлением. После таких благочестивых рассуждений следовало идти в церковь, а уж никак не в притон.

– Не ради греха, а только из любопытства я бы на этих девушек взглянул, – неожиданно поддержал высокородного Никифора боярин Лют. – Будет о чем рассказать дома.

– Ну, разве что из любопытства, – развел руками Андроник. – Эта Жозефина редкостная шельма, но в знании дела ей отказать нельзя. Говорят, она была наложницей султана и любовницей иерусалимского короля.

– Быть того не может! – ахнул впечатлительный боярин Блага.

– Мы на Востоке, друг мой, – напомнил ему Гаспар. – Здесь возможно все.

Высокородный Никифор Дука попал в очень неприятное положение. Как раз вчера вечером он в пух и прах проигрался в одном довольно приличном доме, где собирались люди, не склонные трястись над каждой монетой. Компания подобралась солидная. Один богатый купец, два самоуверенных алемана и несколько константинопольских чиновников средней руки, решивших отвлечься от повседневной суеты. Никифор, игрок азартный и искусный, надеялся на легкий успех и вроде бы в своих расчетах не ошибся. Ему сказочно повезло поначалу, он обобрал едва ли не до нитки чиновников, вверг в отчаяние богатого купца и почти опустошил кошелек алемана с седой прядью на лбу. Самое время было прекращать игру, но юного Никифора попутал бес. А точнее, наглый алеман, называвший себя маркизом. Он предложил удвоить ставки и высыпал перед собой на стол целую кучу золотых монет. И Дука не устоял. Баловень удачи проиграл все, включая перстни с пальцев и жемчужное ожерелье, подарок любящей матери. Увы, ему и этого показалось мало. Он бросил на стол расписку в пять тысяч денариев. Сумма весьма значительная даже для его отца, протовестиария Иосифа. Впрочем, Никифор уже тогда решил, что платить маркизу не будет в любом случае, а потому ринулся в игру почти с легким сердцем. Он проиграл и даже благородно признал поражение.

– Когда я смогу получить свои деньги, мой высокородный друг? – вежливо полюбопытствовал улыбчивый маркиз, весьма неплохо говоривший по латыни.

– Я буду ждать тебя завтра утром в доме своего отца, протовестиария Иосифа Дуки. Дорогу к его усадьбе тебе покажет первый встречный.

Никифор начал охоту за маркизом сразу же после того, как тот покинул притон. Алеманов было всего трое, к маркизу и рыцарю с седой прядью присоединился воин в кольчуге, взятый, видимо, для охраны. Предосторожность далеко не лишняя в Константинополе, особенно в ночную пору. Дука тоже был человеком предусмотрительным – десять головорезов поджидали его за углом, готовые выполнить любой приказ щедрого нанимателя.

– Алеманы набиты золотом, – шепнул Никифор Агеласию, своему давнему и надежному союзнику по темным делам. – Мне нужна только расписка, а две тысячи денариев вы можете поделить между собой.

– Две тысячи! – ахнул один из головорезов. – Вот это куш!

– Их только трое, – пояснил Агеласию Дука. – Мечи есть у всех, но только один облачен в кольчугу.

Головорезы не были новичками в делах, которые многие наивные люди считают предосудительными. Никифор не сомневался в легкой победе, но ошибся во второй раз за самую, пожалуй, неудачную ночь в своей жизни. Алеманы оказались куда более искусными бойцами, чем он полагал. К тому же у них нашлись помощники, неожиданно атаковавшие Агеласия с тыла. Ночная схватка получилась короткой и кровопролитной. Никифор слишком поздно понял, что у его людей нет шансов на жизнь. Попытка бегства, предпринятая им в последнее мгновение, была пресечена алеманом с седой прядью. Он схватил Дуку за плечо и круто развернул лицом к себе:

– У тебя будет шанс, высокородный Никифор, но только один.

Со стороны Дуки было бы величайшей глупостью перечить людям, взявшим его за горло железной рукой. На помощь отца в создавшейся ситуации рассчитывать не приходилось. Пять тысяч денариев слишком значительная сумма, чтобы протовестиарий выбросил ее на ветер без серьезных последствий для своего легкомысленного сына. К тому же обязательства, которые навязали Дуке в обмен на жизнь и расписку, показались ему не слишком обременительными. Жизнь какого-то там Фридриха Швабского его не волновала вовсе. Правда, могли пострадать его ближайшие друзья, включая Андроника Комнина, но, в конце концов, в каждом деле бывают издержки.

– А кто гарантирует безопасность мне? – спохватился в последний момент Дука.

– Если ты упадешь на пол и будешь лежать неподвижно, то тебя никто не тронет. Нам нужен только один человек – Фридрих. Остальные, скорее всего, даже не пострадают. Сколько охранников берет с собой, комит Андроник?

– Человек пять-шесть, но они никогда не входят в дом.

Визит к Жозефине был отложен на следующую ночь. Правда, Михаил Палеолог в последний момент отказался присоединиться к гулякам, сославшись на дежурство в императорском дворце. Андроник Комнин счел причину уважительной, а Никифор Дука мысленно поздравил своего приятеля с удачей. К сожалению, сам он не мог уклониться от встречи с покладистыми девушками из притона, а потому вынужден был и дальше тащить непосильное бремя смертельного риска на своих хрупких плечах. Его попытка убедить грозных чужаков в том, что Андроник привезет гостей к Жозефине в любом случае, будет среди них Никифор или нет, успехом не увенчалась. Шевалье с седой прядью поднес к носу Дуки увесистый кулак и настоятельно посоветовал ему не уклоняться от выполнения долга. Эта угроза взволновала Никифора, и он забыл предупредить своих заботливых опекунов, что посетителей будет больше, чем ожидалось, ибо в заведение тетушки Жозефины кроме двух швабов явятся еще и скифские бояре во главе со своим князем. Дука вспомнил о скифах уже на пороге, но возвращаться не рискнул из суеверия.

– Теодовит встречался сегодня с Конрадом, – сказал Одоакр, потягивая вино и пристально при этом глядя на Герхарда. – Папскому легату удалось убедить короля, что Дамаск должен стать целью предстоящего похода. Мануил уже обещал выделить византийский флот для переброски наших людей в Иерусалим.

– Спасибо за помощь, маркиз, – усмехнулся Лаваль, – ты снял камень с моей души.

– И наполнил твой кошелек звонкой монетой, – усмехнулся Вальхайм.

– Не буду скрывать, благородный Одоакр, мне хорошо заплатили сторонники Рожера Сицилийского. Взятие Халеба крестоносцами обернулось бы торжеством Раймунда де Пуатье, нынешнего графа Антиохийского. Как ты понимаешь, король Рожер не мог этого допустить.

– Большая сумма? – вскинул левую бровь маркиз.

– Свою долю ты получишь в Иерусалиме, благородный Одоакр. Три тысячи денариев тебя устроят?

– Ты щедро платишь своим наемникам, шевалье, – ехидно заметил Вальхайм, явно довольный обещанием.

– Не наемникам, маркиз, а союзникам, – поправил его Герхард. – Мы с тобой славно поработали в Константинополе, почему бы нам не продолжить сотрудничество в Иерусалиме.

– Ты думаешь, из этого выйдет толк? – насторожился маркиз.

– Видишь ли, благородный Одоакр, для коронованной особы мое заявление возможно прозвучало бы слишком смело, но я считаю, что иной раз город выгодней не брать. Не взятый Халеб уже принес и тебе, и мне немалый доход. Что уж тут говорить о Дамаске, где речь будет идти о десятках тысяч денариев.

– Интересная мысль, – задумчиво проговорил маркиз. – Давай продолжим этот разговор в Иерусалиме.

– Я найду тебя там, чем бы не закончилось наше нынешнее предприятие.

– Ты не уверен в успехе?

– Случайность порой разрушает даже великие замыслы, – пожал плечами Герхард. – Но двадцати хорошо вооруженных негодяев вполне достаточно, чтобы отправить на тот свет четверых гуляк, не подозревающих о засаде.

– А охрана на улице?

– Ими тоже займутся. Я все предусмотрел.

Увы, как вскоре выяснилось, самоуверенный Герхард поспешил с выводами. Вальхайм, с удобствами расположившийся у окна, сразу заметил нестыковку, возникшую непонятно по чьей вине. Гостей оказалось не четверо, а семеро. Скорее всего, Андроник и Фридрих, которых Одоакр узнал почти сразу, прихватили с собой еще нескольких шалопаев.

– Ты их видел, Герхард? – спросил маркиз, не оборачиваясь.

– Я предупредил Селевка, что гостей может быть больше. Не думаю, что эти трое окажутся для него серьезной помехой. В его распоряжении два десятка опытных воинов, побывавших во многих битвах и стычках.

– Надеюсь, ты не собираешься вмешиваться? – нахмурился Одоакр.

– Я не сумасшедший, маркиз, – спокойно отозвался Герхард, – чтобы бросаться очертя голову в кровавую свару. В данном случае мы с тобой всего лишь мирные обыватели, случайно оказавшиеся свидетелями чужой ссоры.

Как и предсказывал Никифор Дука, Андроник взял с собой всего шесть стражников, в обязанности которых входила не столько охрана высоких особ, сколько сдерживание нетерпеливых посетителей, рвущихся потратить свои деньги в объятиях веселых девиц. Развратников в Константинополе всегда хватало, а потому стражники не скучали, то и дело отругиваясь от наседающих клиентов. Скорее всего, и эту троицу в плащах катафрактов они приняли за гуляк. Увы, осознание собственной ошибки пришло к ним вместе со смертью. Стражники не успели даже обнажить мечи и осели кулями на константинопольскую мостовую.

– Началось, – спокойно произнес Герхард, глядя на закрывшуюся за ряжеными убийцами дверь.

Нападение оказалось столь стремительным, что Алексей Котаколон не успел обнажить меч. У Андроника его не было вовсе, а князь Андрей и герцог Фридрих уже избавились от оружия, положив мечи на столик в углу. Убийцы ворвались в заставленное мебелью помещение сразу с трех сторон. Первой их жертвой стал несчастный Гаспар Зальцбургский, получивший предательский удар клинком в спину. Вслед за ним упал как подкошенный Никифор Дука. Впрочем, Дука еще извивался на полу, пытаясь доползти до стола. Котаколон обрушил на голову убийцы Гаспара тяжелое кресло и ударом ноги отбросил в сторону другого нападающего. Впрочем, целью разбойников был, похоже, не высокородный Алексей и даже не Андроник Комнин, орудовавший богато разукрашенным поясом, а Фридрих Швабский, оставшийся безоружным. Герцог сорвал со стены портьеру и сумел отразить первый удар. От второго его спас князь Андрей, поймавший чужой меч стулом. Стул разлетелся на куски в его руках, зато позволил Ростиславу Люту опрокинуть нападающего на пол ударом пудового кулака в ухо. Боярин Блага выхватил из-за голенища сапога длинный нож и двумя ударами уложил негодяев, мешавших ему прорваться к столу. Андрей и Фридрих получили свои мечи, как раз в тот миг, когда они им были особенно нужны. Один из головорезов, убитых Фридрихом, упал прямо на отползающего Дуку. Несчастный Никифор завопил так жутко, что у его давнего приятеля Котаколона волосы встали дыбом. На что любезный Андроник успел обратить внимание высокородного Алексея. Сам Комнин вооружился мечом, отобранным у нерасторопного насильника, и уже успел отправить на тот свет его дерзкого товарища. Пока что безоружным оставался только Ростислав Лют, который, впрочем, решил, что тяжелый стол в руках умелого человека вполне способен заменить меч и секиру. От чудовищного удара, нанесенного им после богатырского замаха, упали сразу трое. Причем только один из поверженных боярином негодяев попытался подняться. Попытка была пресечена благородным Фридрихом, что называется, на корню. После этого ситуация в залитом кровью помещении стала меняться. Теперь пятерым вооруженным и искусным бойцам противостояли десять обескураженных мерзавцев, сообразивших наконец, что даже внезапность нападения далеко не всегда приносит успех расчетливым людям. Половина из них решила ретироваться с поля разгоревшийся битвы раньше, чем их товарищи успели оторваться от своих наседающих противников. Впрочем, до лестницы добежали только четверо, а вниз суждено было спуститься одному. Да и тот упал у самых дверей с ножом в шее. Сиятельный Андроник оценил силу и точность броска боярина Люта и поздравил его с успешным завершением дела. Герцог Фридрих и князь Андрей пытались привести в чувство благородного Гаспара, подававшего признаки жизни. Андроник Комнин, считавший себя не менее искусным лекарем, чем император Мануил, поспешил к ним на помощь. Боярин Блага успел поставить на место перевернутую софу, на которую уложили раненного. По словам Андроника, рана была хоть и глубокой, но не смертельной, и расстроенному Фридриху ничего не оставалось, как положиться на слово византийца, поклявшегося поставить на ноги несчастного барона в течение месяца.

– А чем здесь так пахнет? – спросил Андроник, втягивая широкими ноздрями воздух.

– Дерьмом, – отозвался Котаколон. – С нашим другом Никифором случилось несчастье.

– Он ранен? – насторожился Комнин.

– Я бы не сказал, – покачал головой боярин Лют. – Скорее, он просто не выдержал тяжести свалившихся на его бренное тело невзгод.

Император Мануил приказал протоспафарию Тротаниоту и эпарху Кондостефану провести расследование кровавого происшествия, в котором пострадали двое высокородных мужей. Но если состояние здоровья барона Гаспара Зальцсбургского не внушало серьезных опасений, то душевные травмы Никифора Дуки оказались столь тяжелы, что протовестиарий Иосиф уговорил дознавателей отложить опрос ценного свидетеля, ссылаясь на его полную невменяемость. Пережитое потрясение оказалось столь сильным, что несчастный Никифор заболел горячкой, и теперь над ним суетились лучшие лекари Константинополя, пытаясь вернуть расстроенному отцу пусть и непутевого, но любимого сына.

– Охота велась не на Андроника Комнина, а на Фридриха Швабского, – доложил синклиту протоспафарий. – Об этом в один голос твердят все выжившие участники происшествия. К сожалению, никто из нападавших не уцелел, а потому узнать о заказчике покушения не удалось.

– Перестарались, – вздохнул мудрый лагофет. – Впрочем, иного от Андроника я и не ждал.

Мануил бросил на выжившего из ума старца грозный взгляд, на который сиятельный Арсений даже не отреагировал в виду слабого зрения. Басилевсу ничего другого не оставалось, как махнуть в его сторону рукой.

– Надеюсь, гости из Руси не заподозрили нас в коварстве? – нахмурился Мануил.

– Нет, – успокоил его Константин. – Они отдают себе отчет в сомнительности заведения, куда их завело любопытство, а потому и не собираются предъявлять нам претензий на этот счет.

– Ты называешь это любопытством, протоспафарий! – возмутился старый лагофет. – А что же тогда называется развратом?

– Разврату предаются простолюдины, – подвел черту под расследованием басилевс. – Высокородные мужи просто отдыхают от дел.

– Отдохнули! – горестно ахнул протовестиарий Иосиф. – Чтобы им все пусто было. Бедный Никифор!

Глава 4 Гнев короля.

Филипп де Руси был слегка удивлен, когда в его замок Ульбаш нагрянули двадцать новгородцев во главе с Олексой Хабаром. А уж когда он узнал причину столь неожиданного визита, то попросту пришел в ужас. Графиня Фландрская, отправившаяся в монастырь, поклониться местным святыням, но почему-то оказавшаяся в замке Ульбаш, попыталась успокоить своего расстроенного друга, но не встретила понимания. Благородный Филипп метал громы и молнии в притихших новобрачных и проклинал тот день, когда злодейка судьба забросила его в Великий Новгород. Замок Ульбаш, выстроенный вроде на века, готов был рухнуть на головы своих обитателей, но, разумеется, не от чудовищных подземных толчков, а исключительно от стыда. Ибо дурные поступки новгородского боярина, которого шевалье де Руси считал своим другом, заставляют краснеть даже стены. Филипп был до того убедителен в своем гневе, что все присутствующие в зале люди стали невольно коситься по сторонам. Однако стены не оправдали надежд хозяина и сохранили свой первозданный вид. Потолок тоже не рухнул на головы прелюбодеям, чем окончательно подорвал веру хозяина в существование справедливости в этом суетном мире.

– Мы не прелюбодеи, – твердо произнесла благородная Адель, бледнея от гнева. – Мы венчанные муж и жена.

Старый сенешаль замка Властимил, служивший еще отцу Филиппа, сокрушенно покачал головой. Ситуация складывалась щекотливая, учитывая присутствие в Ульбаше благородной Сибиллы. Получалось как-то не совсем по-людски, когда грешник обличал праведников. Благородный Филипп уловил смущенное покашливание сенешаля, скосил глаза на порозовевшую графиню и, наконец, сбавил тон.

– Нас обвенчал отец Валериан в присутствии графини Констанции и барона Альфонса, – продолжала обиженная Адель.

– А что скажет на это твой отец, коннетабль де Русильон? – спросил охрипшим от крика голосом хозяин замка. – Его разрешения ты спросила?

– Он никогда бы не согласился, – ответила упавшим голосом Адель.

Филипп проспал чужую интригу. Подобное случилось едва ли не в первый раз за всю его богатую событиями и не такую уж короткую жизнь. Он не одобрял решение брата, выдать дочь Адель за сына барона де Лоррена, но не собирался ему перечить. Благородный Владислав не принадлежал к числу тех людей, которые привыкли следовать чужим советам. Решение он уже принял, а потому был абсолютно уверен, что в этом мире нет силы, способной помешать этому выгодному с его точки зрения браку. Увы, такая сила нашлась в лице новгородца Олексы Хабара. Этот смазливый негодяй мог бы обольстить даже каменную статую, возникни у него такая потребность. Но в данном случае Олексе помогли люди, не заинтересованные в сближении Русильонов с Лорренами. Филипп был слишком искушенным в политике человеком, чтобы этого не понимать.

– Отведи им помещение в средней башне, – приказал шевалье сенешалю. – А с тобой, Хабар, я потом поговорю.

Благородная Сибилла уже успела за три дня обжиться в чужом замке, поразившем ее не столько крепостью стен, сколько воистину восточным великолепием внутреннего убранства. Такого количества ковров, шелковых и парчовых гобеленов ей видеть в Европе не доводилось. Кроме того, каменные стены жилых помещений были обшиты деревом, что придавало им особый неповторимый уют. А золотой посуды в этом замке было столько, что ее хватило бы на дюжину дворцов. С некоторым удивлением Сибилла осознала, что владетель Ульбаша несметно богат, богаче ее мужа графа Фландрского, далеко не последнего человека в Европе. А ведь Филипп младший сын в семье, он простой шевалье, получивший в наследство от отца один единственный замок. Правда, этот замок мог вызвать зависть даже у королей Франции и Германии, как своей величиной, так и крепостью стен. Взять Ульбаш было практически невозможно, это Сибилла поняла сразу же, как только увидела грандиозное сооружение, стоящее на скале. В логове благородного Филиппа оказалось целых три жилых башни, соединенных между собою галереями. Своей высотой они едва ли не втрое превосходили внешние стены, тоже далеко не хлипкие, усиленные шестью малыми башнями, одна из которых была приворотной. Из такой крепости можно было смело бросать вызов баронам и королям, что, собственно, шевалье де Руси и делал, вмешиваясь в дела сильных мира сего.

– Это самая красивая пара из всех, кого мне доводилась видеть, – попробовала утешить своего любовника графиня.

– Вряд ли мой брат примет в расчет подобное обстоятельство, – вздохнул шевалье. – Скорее всего, он решит, что я поспособствовал Хабару и, чего доброго, объявит мне войну.

– Я бы на твоем месте поговорила с ним раньше, чем до него дойдут сплетни о поведении дочери. Пусть он лучше услышит весть о ее замужестве из твоих уст. Кстати, с материальной точки зрения это выгодный брак?

– Олекса Хабар единственный сын самого богатого новгородского боярина, у которого хватит золота, чтобы купить Париж и весь королевский домен в придачу.

– Тогда что тебя смущает?

– Мой брат упрям как мул и не потерпит непослушания даже от родной дочери.

– В таком случае я поеду с тобой и попытаюсь убедить грозного коннетабля, что кроме политических расчетов в этом мире есть еще и любовь.

– А как же твой муж, граф Фландрский?

– Для меня это будет оправданием за долгое отсутствие. Участие в судьбе двух влюбленных, преследуемых грозным отцом, куда менее предосудительное занятие, чем связь с красивым шевалье, о которой уже наверняка шепчутся в Антиохии.

Сибилла была женщиной смелой и решительной, в этом Филипп уже успел убедиться. Это она подтолкнула свою подругу Элеонору Аквитанскую в объятия Глеба де Гаста, не только словом, но и собственным примером. Она была моложе Филиппа на пятнадцать лет, но шевалье, пожалуй, не рискнул бы заявить, что соблазнил эту красивую белокурую женщину, поскольку это скорее она остановила на нем свой выбор.

– Граф Фландрский может устроить грандиозный скандал.

– Нет, – покачала головой Сибилла. – Благородный Тьерри слишком мудр, чтобы устраивать мне сцены ревности. Кроме того, я не единственная женщина, уступившая зову плоти под воздействием пряных ароматов Востока.

– Ты намекаешь на Элеонору? – нахмурился Филипп.

– Ты плохо знаешь королеву, – засмеялась Сибилла. – Да и меня тоже. Мы действительно согрешили, но постарались, чтобы наши грехи утонули в море слухов и сплетен, порочащих очень многих французских дам. Согласись, шевалье, когда молва обвиняет едва ли не всех благородных женщин, приехавших в Антиохию, то очень трудно бывает разобраться, какая из них действительно виновата, а какая всего лишь стала жертвой оговора.

Филипп засмеялся: