Пилигримы

– А если не уступит?

– В любом случае, благородный Симон, нас с тобой это уже не волнует. Ты убережешь от войны Антиохию, я – Халеб. И пусть фанатики мирно спорят о преимуществах той или иной веры, любой разумный человек все-таки понимает, что главное в этой жизни – мир.

Красноречие бывшего мятежника, возмечтавшего о мире, позабавило Симона, однако он не мог не отдавать себе отчет в том, что победа Раймунда де Пуатье обернется для барона де Лоррена тягчайшим поражением. А, следовательно, иного пути, как спровадить французскую армию куда-нибудь подальше от Антиохии, у него нет. Однако Симон понимал и другое – сделать это будет очень непросто. Дамаск – далеко, а Халеб, отнюдь не последний город на Востоке, – близко. И барону де Лоррену придется очень постараться, чтобы убедить короля Людовика и его шевалье отказаться от жирного куска, лежащего у них перед носом. Тем более что противостоять Симону будут очень хитрые и изворотливые люди, уже успевшие завоевать симпатии французов своим расчетливым гостеприимством.

– Твоим главным противником, барон, кроме естественно Раймунда, станет королева Элеонора, его близкая родственница. Элеонору следует опорочить в глазах короля.

– Каким образом?

– Говорят, Людовик ревнив и если ты намекнешь ему, что королевой движет не столько желание помочь родственнику, сколько любовное чувство, то это надолго рассорит его с женой.

– Чувство к Раймунду? – удивился Лоррен. – Да этот облезлый петух способен влюбить в себя разве что ослепшую от старости курицу.

– Найди ей молодого красавца, благородный Симон. Пусть он закружит скучающую женщину в вихре страсти.

– Элеоноре, кажется, приглянулся юный шевалье де Лузарш, тезка ее мужа.

– Он родственник Филиппа де Руси? – спросил Лаваль.

– Племянник.

– Вот видишь, благородный Симон, мы с тобой уже раскрыли заговор антиохийцев против французского короля.

Барон засмеялся, шутка гостя показалась ему забавной. Конечно, с таким человеком как Герхард де Лаваль следовало держать ухо востро, но Симон сейчас находился в таком положении, что выбирать союзников было практически не из кого. Даже на своих нурманов в этом деле он не мог положиться. Многие антиохийские бароны и шевалье мечтали о расширении своих земель за счет Халебского эмирата, причем не только французы, но и нурманы, которые продали бы своего вождя с потрохами, вздумай тот путаться у крестоносцев под ногами.

– Когда дело идет о столь деликатном чувстве как ревность да еще ревность короля, то неизвестно на кого он обрушит в первую очередь свой гнев на супругу или на человека, решившего открыть ему глаза.

– Тонкое замечание, благородный Симон, – кивнул Герхард. – Для нашего дела очень важно, чтобы ты пользовался не только доверием Людовика, но и его симпатией. А люди редко любят тех, кто стал свидетелем их позора. У тебя нет на примете какого-нибудь честного и услужливого болвана, обеспокоенного сохранением не только своей, но и чужой чести?

– Разве что барон Альфонс де Вилье, – задумчиво проговорил Лоррен. – Не знаю, насколько он ревнив, но дурак действительно первостатейный.

– Речь идет о муже благородной Констанции?

– Да, – кивнул Симон.

– Великолепный выбор, – восхищенно прицокнул языком Герхард. – Но к нему следует приставить надежного человека.

– Моего сына разве что? – развел руками Симон.

– Нет, ни в коем случае, – покачал головой Лаваль. – Это сразу же вызовет подозрения. Я дам тебе помощника, барон. Точнее, ты выкупишь его из мусульманской неволи. Благородный поступок, согласись.

– Не понимаю, – нахмурился Лоррен.

– Не волнуйся, барон, мой знакомый ненавидит мусульман даже больше, чем ты. Он попал в плен к беку Сартаку в битве при Дорилее, столь несчастливой для алеманов. Он храбрый рыцарь и благородный человек.

– Но это твой человек? – с нажимом спросил Симон, пристально глядя в глаза гостю.

– Я дважды спасал ему жизнь, да и он не раз выручал меня в бою. Тебе в утешение скажу, барон, что он сторонник Вельфов, не любит Гогенштауфенов, следовательно симпатизирует Рожеру Сицилийскому. В этом смысле ты можешь на него положиться. Правда, он молод и как все юнцы подвержен предрассудкам. В частности, он верит в священные узы брака, и до сих пор не согрешил ни с одной замужней женщиной.

– Прямо ангел какой-то, – засмеялся барон.

– А в довесок к этому ангелу ты получишь от меня еще двух негодяев, благородный Симон. Люди проверенные. Не болтливые. Но им нужно платить. За сотню денариев они способны не только оклеветать человека, но и убить его. Они тоже алеманы и тоже выкуплены тобой из плена.

– А как зовут твоего рыцаря?

– Вальтер фон Валенсберг. Ты можешь смело ручаться за его благородное происхождение, а если у кого-то возникнут сомнения на этот счет, то сошлись на папского легата Теодевита, он хорошо знает моего друга. Так же как и маркиз Одоакр фон Вальхайм.

– Но ведь они сейчас в Константинополе?

– Я думаю, что ни тот, ни другой не откажутся от клятвы, данной Господу, и в ближайшее время отправятся в Святую Землю. Нам надо сделать все возможное, чтобы король Конрад и папский легат миновали Антиохию на пути к Иерусалиму. Иначе Раймунд, чего доброго, обольстит и их.

– Ты собираешься в Византию, благородный Герхард?

– Да, – кивнул Лаваль. – Нельзя упускать Конрада из виду. В отличие от короля Людовика, он лютый враг Рожера Сицилийского и сделает все возможное, чтобы помешать его торжеству.

Вальтер фон Валенсберг произвел на барона очень хорошее впечатление. Прежде всего, простодушием и почти детской наивностью. О делах, творящихся на Востоке, он не знал практически ничего. А из всех городов Святой Земли назвал только Иерусалим. Шевалье де Лаваль посмеивался, слушая ответы своего протеже. А благородный Симон вскоре убедился, что Вальтер вполне соответствует характеристике, данной ему Герхардом, и вряд ли способен поломать чужую игру. Зато алеман действительно мог оказаться идеальным исполнителем замыслов очень хитрых и коварных людей.

Барон де Вилье встретил спасенного алемана с распростертыми объятиями и тут же включил его в свою свиту. Графиня Констанция отнеслась к поступку мужа с пониманием и со своей стороны выразила надежду, что благородный Вальтер сумеет оправиться от раны, нанесенной ему в жестоком бою. К счастью для Валенсберга, меч сельджука не повредил ему череп, зато он разукрасил шрамом его лицо. Вальтер хоть и гордился втайне этой полученной в кровавой битве отметиной, все-таки горевал по поводу своего лица, ставшего менее привлекательным для дам. И на все попытки доброй Констанции убедить его, что это не так, угрюмый алеман только пожимал плечами. Пьер де Саллюст лично осмотрел новое сокровище, невесть какими путями попавшее в свиту наследника антиохийского престола, и пришел к выводу, что этот простоватый малый именно тот человек, за которого себя выдает. О чем и сообщил в доверительной беседе Раймунду.

– Кажется, он приглянулся благородной Кристине, – дополнил он под конец.

– Пусть их, – равнодушно махнул рукой граф. – Твоя забота, Пьер, – французские дамы. Если ты нуждаешься в помощи, то я пришлю тебе барона де Бари.

– Пусть Гишар опекает королевского братца, а я справлюсь сам. Тем более что мои подопечные в понуканиях не нуждаются.

– Меня беспокоит граф Тулузский, он прямо-таки грезит о Триполи, можно подумать, ему мало земли в Европе. Чего доброго он станет уговаривать Людовика, помочь восстановить справедливость.

– Я предупрежу Филиппа де Руси, – кивнул Саллюст. – Думаю, он сумеет убедить Людовика, что упрямство благородного Альфонса-Иордана может обернуться кровавой бойней между крестоносцами старой и новой волны.

Глава 2 Восточные ночи.

Герхард де Лаваль приехал в приграничную крепость Манбиш на исходе дня. Тем не менее, его не только впустили в пограничную цитадель, но практически сразу же проводили к ее коменданту почтенному Сартаку. Эркюль де Прален встретил старого друга широким жестом гостеприимного человека. Стол был заставлен восточными сладостями и фруктами, а вино появилось на нем только после того, как за нукерами, сопровождавшими анжуйца, закрылась дверь. В отличие от своего отца Иммамеддина Зенги Нуреддин твердо придерживался заветов пророка и считал пьянство едва ли не самым страшным для мусульманина грехом. Что, в общем-то, и не удивительно, учитывая обстоятельства, при которых погиб его отец. Победоносного полководца, сильно перебравшего на пиру, убил евнух, тайком пробравшийся в его шатер. Причем убил просто от испуга, дабы избежать наказания за выпитое хозяйское вино. Герхард подозревал, что у Эркюля не складываются отношения с новым владыкой, и именно поэтому его отправили из Халеба в приграничную крепость, которая хоть и являлась важным стратегическим пунктом в обороне эмирата, все-таки служила скорее местом ссылки, чем возвышения.

– Мне удалось договориться с бароном де Лорреном, – сообщил беку Герхард. – Он помог мне пристроить Вальтера в свиту Альфонса де Вилье.

– Лоррену можно верить? – прищурился на гостя хозяин.

– Мы сошлись на том, что для Антиохии и Халеба будет лучше, если крестоносцы Людовика уберутся подальше.

– А куда подальше?

– В Дамаск.

– Какое счастье, Герхард, что тебе не слышит сейчас Нуреддин, иначе нам с тобой не сносить головы, – криво усмехнулся Эркюль.

– Я понимаю сложность твоего положения, бек, – кивнул Герхард, – но, согласись, даже слух о том, что крестоносцы намереваются осадить его город, сделает Унара покладистым. Старый сельджук отлично понимает, что в одиночку с такой силой ему не совладать.

– А если крестоносцы возьмут Дамаск?

– У доблестного Нуреддина появится блестящая возможность вырвать его из рук неверных. Ты ведь не собираешься рассказывать ему о нашей дружбе с бароном де Лорреном?

– О твоей дружбе, Герхард, – рассердился Прален.

– Согласен, – примирительно кивнул Лаваль. – Просто доложи Нуреддину, что по имеющимся у тебя сведениям, франки собираются напасть на Дамаск. И что перед эмиром открываются пути для торга не только с Унаром, но и с баронами Святой Земли, не слишком доверяющим пришельцам.

– Ты что же, хочешь поссорить старых и новых крестоносцев, шевалье?

– Я хочу всего лишь заработать кругленькую сумму, бек. Мне надоело ходить нищим. Да и тебе следует подумать об отъезде. По слухам, Нуреддин не слишком привечает людей, поменявших веру.

Видимо, Лаваль попал в больное место бека Сартака, поскольку хозяин бросил на болтливого гостя полный ярости взгляд. Дабы не обострять ситуацию, Герхард принялся излагать свой замысел. Эркюль поначалу хмурился, но постепенно лицо его приняло спокойное выражение, а щедрая рука наполнила не только свой кубок, но и посудину шевалье де Лаваля.

– Так ты считаешь, что претензии Альфонса-Иордана Тулузского не встретят понимание у местных франков?

– Если эти претензии будут озвучены, то Триполи не только не станет поддерживать Людовика, но и пойдет на договоренность с Нуреддином, – спокойно ответил Лаваль. – Что касается антиохийцев, то они не простят французам отказа от похода на Халеб. Таким образом, силы крестоносцев сократятся на треть. Причем эмиру это не будет стоить ни денария.

– Но денарии все-таки потребуются? – насторожился Прален.

– Да, – кивнул Герхард. – На подкуп баронов и шевалье Иерусалимского королевства. Дабы они не проявляли излишнего рвения.

– Сколько?

– Двести тысяч.

Герхард был готов к тому, чтобы перехватить кубок, летящий ему в голову, но Прален, человек на редкость выдержанный, и в этот раз сумел совладать с собой. Правда, его смеху, не хватало искренности, но Лаваль не собирался в данном случае предъявлять к другу завышенных претензий.

– Нуреддин заплатит только десятую часть этой суммы, еще двадцать тысяч мы получим от эмира Дамаска.

– А остальные? – спросил Эркюль.

– Мы их отчеканим сами, из металла менее драгоценного, чем золото. У меня есть на примете два очень даровитых человека, они справятся с любой поставленной задачей.

– Ты знаешь, как эмиры поступают с фальшивомонетчиками?

– Знаю, – охотно подтвердил Лаваль. – И целиком разделяю их благородное негодование в отношении негодяев. Но в данном случае платить франкам будем не мы, а старый Унар. С него и спрос.

Прален вновь захохотал, теперь вполне искреннее. Похоже, он, наконец, постиг замысел своего старого соратника по темным делам и готов был разделить с ним труды и опасности предстоящего нелегкого пути.

– Место в крепости для твоих мастеров я найду, – задумчиво проговорил Прален. – Но золото с Нуреддина мы получим только в том случае, если крестоносцы покинут Антиохию.

– Я сделаю все от меня зависящее, чтобы это случилось в ближайший месяц. Маннуддина Унара я оставляю тебе, Эркюль, ты его знаешь лучше меня.

– Упрямый старик, – покачал головой бек Сартак. – По слухам, он заключил договор с королевой Мелисиндой. И обе стороны скрупулезно его выполняют.

– А почему в Иерусалиме правит Мелисинда? – удивился Лаваль. – Ведь ее сыну Болдуину уже исполнилось семнадцать лет.

– Я тоже хотел бы это знать, Герхард, – вздохнул Прален, – но у меня нет верных людей в свите королевы Иерусалима. Попробуй разобраться в этом сам.

Решив все свои вопросы в Манбише, Герхард рано утром вновь отправился в Антиохию. Задерживаться здесь надолго он не собирался, путь шевалье лежал в Константинополь, но случай изменил его планы. У Лаваля в Антиохии было надежное пристанище в доме небогатого сирийского купца, благоволившего когда-то Жозефине де Мондидье, а ныне с охотою помогавшего Герхарду. Разумеется, недаром. Лаваль ценил почтенного Самуила за осведомленность в городских делах и редкостную для сирийца молчаливость. От купца шевалье узнал, что празднества в Антиохии продолжаются, а их невероятная пышность заставляет местных обывателей чесать затылки в ожидании новых разорительных налогов. Недовольство было не того накала, чтобы закончиться бунтом, но Самуил не скрыл от своего гостя, что почтенные мужи Антиохии из купеческого сословия готовы отблагодарить всякого человека, который укажет французам место, где их давно и с нетерпением ждут.

– Благодарность дело хорошее, – наставительно заметил Самуилу шевалье, – но для дела лучше, когда она выражается в звонкой монете.

– А о какой сумме идет речь, благородный Герхард?

– Мне потребуется три тысячи на расходы и подкуп влиятельных лиц, но это только первый взнос. Думаю, в пятнадцать тысяч мы уложимся.

– Это очень большая сумма, – вздохнул сириец. – С меня потребуют гарантий.

– Давай договоримся так, почтенный Самуил, ты соберешь деньги и будешь хранить их у себя. Если через месяц французы не покинут Антиохию, ты вернешь денарии владельцам, а если я избавлю город от этой напасти, ты отдашь их мне.

– Хорошо, шевалье, – сверкнул глазами купец. – На такие условия я согласен.

Три тысячи денариев он отсчитал Лавалю в тот же вечер, так что Герхарду было чем порадовать приунывшего Вальтера. Валенсберг явился на встречу со старым другом в подавленном состоянии. Он успел поссориться со своим благодетелем Альфонсом де Вилье, буквально осатаневшим от ревности.

– Ты что, соблазнил его жену, благородную Констанцию?! – ужаснулся Лаваль.

– Разумеется, нет, – залился краской алеман. – Я просто вступился за честь благородной дамы.

– Похвально, – одобрил его действия Герхард. – А к кому он ее приревновал?

– К скифу, – вздохнул Вальтер. – Но я точно знаю, что благородный Олекса приходил во дворец, чтобы повидаться с Аделью, дочерью барона де Русильона.

– Он что, влюблен в нее?

– Да.

– А она?

– По-моему, отвечает взаимностью, хотя у нее есть жених, благородный Рауль де Сен-Клер. Право, все это так неловко.

– Ты говорил Альфонсу, что скиф охотиться хоть и в его угодьях, но на залетную дичь?

– Я не мог подвести девушку, – вскинулся Вальтер. – Но я дал ему слово рыцаря, что его жена чиста как ангел.

– А что Альфонс?

– Он назвал меня простаком, не видящим дальше собственного носа.

– Дальнозоркий, судя по всему, человек, – сделал вывод Лаваль.

И, как вскоре выяснилось, не ошибся. Барон де Вилье действительно разглядел нечто такое, о чем даже не подозревали доблестные французские мужи, занятые в основном охотой и попойками. Тяготы беспримерного похода отразились на их умственных способностях столь ужасающим образом, что на все намеки несчастного Альфонса по поводу поведения их жен, они отвечали только пожатием плеч да идиотским смехом.

– Но это же разврат, благородный Герхард! – всплеснул руками доведенный до отчаяния правдолюбец.

– Согласен, – мрачно кивнул Лаваль. – К тому же соблазн для других.

– Ты был женат, шевалье?