Пилигримы

– Хотел бы я знать, откуда он набрал столько идиотов! – воскликнул потрясенный Гийом. – Они же утонут в этом сельджукском море, не успев сказать нам последнего прости.

Робер Першский и Филипп де Руси пошли в атаку как раз в тот момент, когда мамелюкская конница стаей коршунов набросилась на пикинеров, едва успевших ступить на чужой берег. Удар сарацин был воистину страшен, но пикинеры, проявив недюжинное мужество устояли. Легко снаряженные туркмены, пытавшиеся с флангов поддержать мамелюков, уперлись в рыцарскую конницу, и не успели уйти из-под удара. Отборные нукеры султана Махмуда, уже готовые ринуться на помощь своим, прозевали удар французов с тыла, и были буквально смяты тяжелой кавалерией. Первыми побежали туркмены, не выдержав удара рыцарей. Благородные французские шевалье прошли сквозь ряды кочевников, как нож сквозь масло, врезавшись сразу с двух сторон в мамелюков, безнадежно застрявших перед ощетинившейся фалангой. Гвардейцы Махмуда, обреченные вести бой, в невыгодных условиях, не только не смогли помочь своим товарищам, но вынуждены были откатиться назад, вслед за убегающими туркменами, открывая спины мамелюков для решающего удара конницы Робера Першского. И удар этот был нанесен. Зажатые со всех сторон мамелюки были истреблены почти начисто, а поредевшая армия Махмуда поспешно уходила в горы, бросая обозы и раненных.

Король Людовик с благочестивым смирением принял посланную ему Богом победу. Чего нельзя было сказать о его брате. Благородный Робер раздулся от спеси до таких размеров, что на него больно было смотреть. Во всяком случае, так утверждали те вожди, чей вклад в победу оказался скромнее скромного. Среди последних герцог Бульонский занимал едва ли не ведущее место. Он так долго выстраивал своих рыцарей, что опоздал к началу битвы. И как следствие, благородный Гийом не поспел к разделу добычи, которую расхватали раньше, чем медлительные бульонцы успели переправиться через Меандр. Зато граф Першский в один день приобрел не только репутацию великого полководца и отважного человека, но и немалый достаток в виде золотой и серебряной посуды. Не говоря уже о монетах, которые вдруг зазвенели в его вечно пустой мошне. О султанском обозе слухи ходили самые невероятные. Число захваченных наложниц достигало в умах растревоженных людей нескольких тысяч. А число денариев – нескольких миллионов. Но если наложниц хотя бы можно было пересчитать, то монеты исчезли без следа, словно их никогда не существовало.

– Смирись, благородный Гийом, – посоветовал Бульонскому король Людовик. – Все в руках Господа. Одним он посылает золото, другим – чистоту помыслов и благостное ощущение своей причастности к Великому Замыслу, далеко не во всем доступному нашему разумению.

Часть 2 Крушение надежд.

Глава 1 Соблазн.

В Антиохии ждали победоносного шествия французских крестоносцев по Киликии и были сильно разочарованы, узнав, что король Людовик изменил и маршрут, и способ передвижения. О причине этого решения ходили разные слухи, но, скорее всего, на короля повлияло жесточайшее поражение под Хонами, которое крестоносцы потерпели от сельджуков. По дошедшим до Антиохии сведениям, Людовик потерял более трети своей армии и почел за благо, отойти к византийской Атталии, дабы не искушать судьбу. Здесь крестоносцы сели на суда, чтобы уже в начале марта объявится в устье Оронта. Графу Раймунду пришлось изрядно потрудиться, чтобы в кратчайший срок подготовится к встрече короля Людовика и его благородных шевалье. Количество галер, в мгновение ока заполнивших бухту Святого Симеона, оказалось столь велико, что и сам граф, и благородные антиохийские бароны вздохнули с облегчением. Молва, поспешившая похоронить, крестоносцев, ошиблась – французская армия насчитывала по их прикидкам никак не менее тридцати тысяч человек и по-прежнему оставалась серьезной силой, способной сокрушить любого самого многочисленного врага. От Раймунда де Пуатье требовалось совсем немного – направить мысли Людовика, неискушенного в политике Востока, в нужное для себя русло. Граф Антиохийский очень хорошо осознавал шаткость своего положения, а потому готовился приложить максимум усилий, дабы очаровать французского короля. Для достижения столь благородной цели он привлек своих самых близкий друзей, Пьера де Саллюста, Гишара де Бари и Альфонса де Вилье. Последний был женат на благородной Констанции, дочери Алисы и Боэмунда и числился наследником графа Раймунда. Разумеется, всерьез этого увальня и глупца никто не принимал, что вполне устраивало хитроумного Пуатье. Антиохийские бароны почти в полном составе прибыли в порт. Среди них не было только коннетабля де Русильона и Драгана фон Рюстова. Зато последние прислали в Антиохию своих младших сыновей Луи де Лузарша и Венцелина де Раш-Гийома.

– Обрати внимание, благородный Раймунд, старших сыновей они придержали при себе, – прокаркал едва ли не в самое ухо графа барон де Лоррен, приехавший на торжественную встречу вместе с сыном и наследником Раулем де Сен-Клером.

Однако граф Антиохийский пропустил это замечание барона мимо ушей. Соперничество Лорренов с Русильонами стало в графстве уже притчей во языцах, и благородный Раймунд не только не мешал этой вражде, но и регулярно подливал масло в огонь незатухающей распри. Подобная политика позволяла ему довольно уверенно держать бразды правления в графстве, не давая баронам сесть себе на шею.

Король Людовик, тяжело переживающий свое поражение под Хонами и еще не забывший проклятий несчастных паломников, брошенных им Атталии на произвол судьбы, был приятно удивлен пышной и сердечной встречей, которую ему устроили антиохийцы. Граф Раймунд лично придержал стремя, помогая измотанному тяжелым плаванием Людовику утвердится в седле смирнехонькой кобылы. Королеве Элеоноре должен был помогать Альфонс де Вилье, но этот увалень как всегда замешкался и его подменил расторопный Луи де Лузарш. Юному Лузаршу совсем недавно исполнилось семнадцать лет, и он не успел еще растерять навыки пажа, давно утраченные благородным Альфонсом.

– Очень милый юноша, – оценила старания и внешность Луи благородная Элеонора. – Он похож на тебя, Филипп.

– Что и неудивительно, – усмехнулся сеньор Ульбаша. – Он мой родной племянник.

– Я беру в свою свиту его и вон того молодого человека, надеюсь, ты мне его представишь, дорогой друг.

– Венцелин де Раш-Гийом, – назвал имя юнца Филипп.

– Он тоже твой родственник?

– Венцелин доводится племянником Глебу де Гасту, с которым ты, государыня, знакома.

– Разумеется, – кивнула королева. – Благородный Глеб спас меня от голода во время долгого пути.

Раймунд де Пуатье, занятый королем Людовиком, упустил из виду королеву Элеонору, что, конечно, с его стороны было величайшей ошибкой. На это прискорбное обстоятельство ему указал барон Пьер де Саллюст. Между тем Русильоны не дремали и сумели внедрить в окружение королевы двух смазливых юнцов, еще не посвященных в рыцарское достоинство.

– Я же поручил свою дорогую племянницу Альфонсу! – досадливо поморщился Раймунд.

– С таким же успехом ты мог поручить ее ослу, – криво усмехнулся Саллюст. – Хорошо, что хоть Гишар тебя не подвел и сумел, кажется, очаровать королевского брата.

– Пусть ляжет костьми, но выпускает добычу из своих рук, – распорядился граф.

– Еще одна неприятная новость – Филипп вернулся, – вновь огорчил Раймунда барон. – Владетель Ульбаша на очень хорошем счету, как у королевы, так и у короля. А такое мало кому удается, как сообщил мне мой новый друг герцог Бульонский.

– Этот тот долговязый тип с лицом человека проглотившего гнилой лимон? – полюбопытствовал граф.

– Кладезь премудростей и нужных нам сведений, – грудью бросился на защиту герцога Саллюст. – От него я узнал, что Филипп спас королю жизнь в битве под Хонами, буквально выдернув его из-под сельджукского меча.

– А чем он угодил королеве?

– Для герцога Бульонского это загадка, он, правда, намекнул, что наш старый друг сумел понравиться Сибилле Фландрской, подруге благородной Элеоноры, но это, согласись, слишком малая услуга для столь привередливой женщины, как твоя племянница.

– Глаз с нее не спускай, – приказал Раймунд барону.

– С Элеоноры? – удивился тот.

– С Сибиллы, – поморщился граф. – Рано или поздно она приведет нас к любовнику королевы.

– А он есть?

– Ты меня удивляешь, Пьер, – вскинул брови благородный Раймунд. – За такой женщиной, как Элеонора должен тянуться целый шлейф разбитых сердец. И подтолкни к ней, наконец, Альфонса, все-таки он мой наследник, как-никак.

Раймунд де Пуатье покинул Аквитанию, когда Элеонора была еще ребенком. Знай он тогда, что из невзрачного бутона распустится столь великолепный цветок, то непременно бы уделил ей гораздо больше внимания. Увы, он был пятым сыном в своей семье, и даже удачное замужество старшей сестры ничего не изменило в его судьбе. Раймунд предпочел удел крестоносца в Святой Земле жалкой участи прихлебателя при сильных мира сего и не прогадал с выбором. Теперь граф Антиохийский может на равных разговаривать с королями, являя им свое благородство и любезность.

– Не уговаривай меня, дорогой Раймунд, – отмахнулся от его предложения Людовик. – Я остановлюсь в доме, который мой родственник граф Вермондуа отбил у сарацин собственной рукой.

– Но этот дом принадлежит сейчас Русильонам, точнее владетелю Ульбаша, – припомнил Раймунд. – Я право не знаю, государь…

– Я уже получил приглашение от благородного Филиппа и счел возможным его принять. Мы не должны забывать о тех, кто крестом и мечом проложил для нас дорогу к Гробу Господню.

– Я потрясен, государь, благородством твоей души, – склонил голову перед чужой скромностью Раймунд. – Слово гостя для меня закон. И, тем не менее, двери моего дворца широко распахнуты перед тобой и перед всеми шевалье победоносной французской армии.

Филипп был опасным человеком, в этом Раймунд отдавал себе отчет. Шевалье де Руси считался доверенным лицом благородной Алисы и при жизни графини его побаивались все, включая и самого Пуатье. После смерти Алисы он опекал Констанцию, но та оказалась слишком робкой женщиной, чтобы бросить вызов отчиму, а потому Филиппу пришлось отступить в тень. Во всяком случае, до той поры, пока подрастет маленький Боэмунд. Но сын Констанции станет совершеннолетним не ранее, чем через двенадцать лет, а это слишком большой срок для Святой Земли. И уж конечно владетель Ульбаша это понимает, а потому вряд ли будет интриговать в ближайшие годы против Раймунда, делом доказавшего свою способность управлять графством в очень сложное время. Впрочем, бывают ли они, простые времена?

Антиохию недаром называли Жемчужиной Востока. Город оказался настолько велик, что без особого напряжения вобрал в себя французскую армию, проделавшую немалый путь, а потому нуждающуюся в отдыхе. Впрочем, пехотинцев в Антиохию не пустили, разместив их по соседним городкам и замкам. Зато для благородных шевалье граф Раймунд постарался создать условия, близкие к райским. Во всяком случае, французы не испытывали недостатка ни в еде, ни в питье. Подобное великодушие и гостеприимство было высоко оценено французскими баронами, и граф Антиохийский услышал немало благодарностей из их уст.

Дабы окончательно расположить к себе гостей, Раймунд устроил в их честь грандиозный бал, королевой которой назвал свою племянницу Элеонору. Король Людовик спокойно отнесся к этой затее графа Антиохийского и не нашел ничего предосудительного в знаках внимания, которые благородный Раймунд расточал своей племяннице. Впрочем, вокруг королевы крутилось столько благородных мужей, что среди них легко затерялся даже граф Антиохийский. Надо сказать, что прекрасная Элеонора оказалась далеко не единственной дамой на этом блестящем балу. Ее окружали такие признанные красавицы, как Сибилла Фландрская, Талькерия Бульонская, Мария Тулузская и Маврила де Куси, супруга благородного Ангерана. Поговаривали, что король Людовик и до, и после женитьбы оказывал этой бесспорно красивой женщине знаки внимания, но в серьезность их отношений не верил никто, включая самого барона де Куси, который только посмеивался в усы в ответ на подобные сплетни. Тем не менее, Пьер де Саллюст, не отстававший весь вечер от герцога Бульонского, принял к сведению французскую сплетню, дабы при случае использовать ее с пользой для себя. Будучи человеком наблюдательным и искушенным, он без труда определил, что его новый знакомый страшно ревнует свою жену благородную Талькерию. Причем, ревнует сразу к двум мужчинам – к брату короля Роберу Першскому и к скифу Олексе Хабару. В последнем Саллюст без труда опознал руса, а потому насторожился. Надо признать, что Талькерия Бульонская действительно была хороша собой и даже трудности похода не слишком отразились на ее внешности. Эта жгучая брюнетка лет двадцати пяти, с властными карими глазами действительно притягивала к себе не только зрелых мужчин, но и смазливых юнцов вроде Луи де Лузарша. Саллюсту потребовались не более пяти минут, чтобы убедиться в ошибочности подозрений герцога Бульонского. Благородный Робер Першский если и привлекал прекрасную Талькерию, то исключительно как объект для насмешек. Возможно, у Олексы Хабара было больше шансов завоевать сердце красавицы, но он выпал из круга поклонников герцогини сразу же, как только в зале появилась благородная Адель, дочь коннетабля, в сопровождении своего старшего брата шевалье де Раш-Русильона. Благородный Гвидо, в отличие от своего брата Луи, красотой лица не блистал, зато слыл едва ли не самым храбрым рыцарем Антиохии. Но даже этот примечательный во всех отношениях человек терялся на фоне своей сестры. Пьер де Саллюст, который терпеть не мог Русильонов, признался герцогу Бульонскому, что земля Антиохии еще не рождала такой красоты. Адель была очаровательной блондинкой с большими зелеными глазами, которые сами того не желая пронзали мужские сердца сразу и навылет. При виде Адели оживились все присутствующие на балу мужчины, но особенно взволновался шевалье Рауль де Сен-Клер, официально числившийся ее женихом. Предстоящий брак между сыном барона де Лоррена и дочерью коннетабля де Русильона давно уже стал головной болью для графа Антиохийского и его друзей. Рауль и Адель, сами того не желая, могли сблизить две соперничающие партии, что привело бы к ослаблению позиции Раймунда, а то и к отстранению его от власти. Сам граф Антиохийский не мог помешать этому союзу, из опасения поссориться сразу и с Лорренами, и с Русильонами, а все его попытки найти человека, способного заменить его в столь трудном деле, заканчивались ничем.

– А я, кажется, нашел разлучника для наших голубков, – шепнул Раймунду Саллюст.

– Имя? – спросил граф, продолжая расточать улыбки благородным дамам.

– Олекса Хабар, барон из далекой Руси.

Раймунд бросил на чужака пристальный взгляд и удовлетворенно кивнул головой:

– Этот сможет. Но король почему-то считает его скифом.

– По-твоему, я руса от половца или печенега не отличу? – обиделся Саллюст.

– Займись этим человеком, Пьер, – попросил Раймунд, – но действуй так, чтобы даже тень подозрения не упала на нас с тобой.

Благородная Элеонора показала себя женщиной на редкость великодушной, во всяком случае, она, не моргнув глазом, уступила герцогине Бульонской своего пажа. Торг состоялся на виду у всех присутствующих, включая и супругов благородных дам. Чем заплатила Талькерия за эту уступку, Саллюсту, к сожалению, выяснить не удалось. Скорее всего, ее платой стало молчание о чем-то важном для прекрасной Элеоноры. Настолько важным, что она пожертвовала без раздумий зеленоглазым юнцом, очень похожим на сестру Адель, но на свое то ли счастье, то ли счастье родившимся мужчиной. Из слов, произнесенных Талькерией, Пьер расслышал только одно – «Гаст». И поначалу решил, что речь идет о старшем сыне барона фон Рюстова Вальдемаре де Гасте, смуглолицем черноволосом красавце, похожем скорее на тюрка, чем на франка. Но благородного Вальдемара не было в Антиохии, следовательно, дамы просто не могли его знать. Не исключено так же, что дамы говорили о юном Венцелине де Раш-Гийоме, который поглянулся Элеоноре. Увы, и здесь благородного Пьера подстерегала неудача. Ему пришлось стать свидетелем еще одного разговора, но теперь уже между королевой и Маврилой де Куси. Эта пышногрудая и крутобедрая блондинка действовала с не меньшей решительностью, чем ее смуглолицая подруга. Очень похоже, что благородные дамы в течение короткого времени составили заговор против своих мужей, а гарантией их молчания становились юные пажи, специально отобранные для этой цели предусмотрительной Элеонорой. Саллюст настолько увлекся головоломкой, которую подкинули ему хитроумные француженки, что невольно произнес вслух мучившее его слово.

– Ничего плохого сказать о нем не могу, – немедленно откликнулся на вопрос нового знакомого герцог Бульонский. – На редкость храбрый рыцарь, отличившийся в битвах при Меандре и под Хонами.

– Ты это о ком, благородный Гийом?

– О Глебе де Гасте, – пояснил Бульонский. – Я слышал, что он родился в Святой Земле. Ты ведь о нем спрашиваешь, благородный Пьер?

Саллюст с интересом глянул на поразительно красивого мужчину лет тридцати, о чем-то мирно беседовавшим с шевалье де Раш-Русильоном. Благородного Глеба барон видел в первый раз, зато он очень хорошо знал его отца, героя первого крестового похода Венцелина фон Рюстова, и старших братьев, Драгана и Базиля. Благородный Базиль давно уже покинул Святую Землю, зато Драган фон Рюстов считался одним из самых богатых и могущественных баронов Антиохии. Если этот Глеб уродился под стать своим старшим братьям, то у благородного Раймунда с ним будет масса хлопот.

– Кажется, я узнал имя любовника благородной Элеоноры? – сообщил Пьер радостную новость графу. – Это Глеб де Гаст, младший сын Венцелина фон Рюстова.

– По-моему, он даже не смотрит в сторону королевы, – нахмурился Раймунд.

– Выдержки ему не занимать, – согласился Саллюст.

– Думаешь, следует намекнуть королю Людовику на сердечную склонность его жены?

– Ни в коем случае! – всплеснул руками от возмущения Пьер. – Наоборот, надо всячески способствовать увлечению Элеоноры, дабы удержать ее в Антиохии.

– Но я слышал, что этот Гаст собирается в Иерусалим, – задумчиво почесал подбородок Пуатье.

– Он туда поедет не раньше, чем Халеб падет к твоим ногам. Наш старый недруг Филипп де Руси славно потрудился на благо Антиохии, и с твоей стороны было бы величайшей глупостью поломать ему всю игру. Русильоны не менее нас с тобой заинтересованы в том, чтобы Людовик и его армия стали союзниками Антиохии в войне с Нуреддином. Я уже обеспечил двух благородных дам юными любовниками, теперь меня беспокоит Мария Тулузская, у нее крайне огорченный вид. Было бы очень любезно с твоей стороны, Раймунд, найти ей среди наших шевалье сердечного друга.

– А я, по-твоему, уже не гожусь для этой цели? – обиделся граф.

– Ты должен остаться чист аки агнец в глазах французских вельмож, дабы какая-нибудь оплошность не привела к серьезной ссоре.

– Пожалуй, – согласился с рассудительным другом Раймунд. – Не понимаю только, почему ты так уверен, что добродетельные дамы пустятся во все тяжкие, едва ступив на землю Антиохии? Не проще ли заняться мужчинами и найти для них наложниц среди местных шлюх.

– Шлюх хватает и в Европе, – наставительно заметил Саллюст. – Мужчины едут на Восток ради войны и добычи. А зачем, по-твоему, к нам едут женщины?

– Чтобы поклониться Гробу Господню, – благочестиво вздохнул граф. – И получить отпущение грехов.

– Прежде чем покаяться, дорогой Раймунд, надо согрешить. Тем более что папа пообещал всем участникам похода, включая и дам, райские кущи. Независимо от количества их прегрешений. Дамы едут на Восток, чтобы вкусить запретного плода, подобно своей праматери Еве.

– Ты сегодня проницателен как никогда, благородный Пьер, – восхищенно покачал головой Раймунд.

– Подари благородным француженкам сладость восточной ночи, граф, и они никогда не забудут твоей доброты.

– Иными словами, ты предлагаешь мне стать Змием в твоем рукотворном раю?

– Соблазнителей в Антиохии и без нас хватает. А мы должны обеспечить дамам относительную безопасность и комфорт.

– Ты имеешь в виду уютный домик покойного Андроника?

– Именно его, граф, – кивнул Саллюст. – Место тихое, незаметное и недоступное взгляду ревнивых мужей.

– Я на тебя полагаюсь, Пьер, – дружески похлопал по плечу ловкого пособника Раймунд. – И никогда не забуду твоих услуг. Можешь не сомневаться.

Барон де Лоррен провел не самый лучший день и вечер в своей жизни. Благородный Симон был ярым приверженцем Рожера Сицилийского, но пока что скрывал свои взгляды от окружающих. Разумеется, его любовь к благородному Рожеру, претендующему на лакомый кусок, не была бескорыстной. Лоррен счел бы себя последним идиотом, если бы даром согласился таскать каштаны из огня для другого человека. К счастью он нашел в лице короля Сицилии умного и предусмотрительного сеньора. Рожер, надо отдать ему должное, денег на благое дело не жалел. Число его приверженцев в Антиохии стремительно возрастало, особенно среди нурманов. Французские бароны пока упирались, но отнюдь не из любви к выскочке Раймунду де Пуатье, а исключительно из чувства недоверия к чужаку Рожеру. Благородный Симон не терял надежды привлечь на свою сторону главу французской партии коннетабля Влада де Русильона, человека упрямого, но далеко не глупого. Этой цели как раз и должен был послужить брак между Раулем де Сен-Клером и Аделью де Русильон. Благородный Рауль был единственным сыном Симона, но в данном случае ни о какой жертве с его стороны не могло быть и речи, ибо молодой человек по уши влюбился в свою невесту. Барон де Лоррен рассчитывал, что этот брак станет первым в череде союзов между нурманами и французами и тем самым снимет все подозрения последних насчет коварства как Рожера Сицилийского, так и самого барона. Игра велась с дальним прицелом, но, увы, круто изменились обстоятельства, перепутав все расчеты умных и дальновидных людей. Крестовый поход, затеянный папой Евгением, сам по себе не сулил больших проблем королю Сицилии, но, к сожалению, последовавший за его безоблачным началом ход событий грозил разбить вдребезги надежды благородного Рожера. Вместо того чтобы идти на Эдессу, Людовик оказался в Антиохии, возможно даже вопреки своей воле. И его появление здесь сразу же укрепило позиции Раймунда де Пуатье. Этого выскочки и самозванца, не имевшего на графство никаких прав. В какой-то мере этими правами располагала благородная Кристина, на что Симон неоднократно намекал ее супругу барону де Вилье. Но благородный Альфонс оказался до такой степени ленив и глуп, что рассчитывать на его амбиции в борьбе за власть было бы верхом наивности.

Барон уже собирался отправиться в спальню, когда Рауль сообщил ему о приезде гостя. На лице молодого человека было написано недоумение, да и сам благородный Симон не сразу взял в толк, зачем он понадобился шевалье де Лавалю, которого в Антиохии считали изменником, переметнувшимся на сторону мусульман. Благородный Герхард здорово рисковал, ибо в столице графства хватало людей, готовых, не моргнув глазом, отправить на тот свет этого прожженного авантюриста. Симон тоже не числил Лаваля в кругу своих друзей, но, тем не менее, решил все-таки выслушать далеко не глупого человека.

– Зови, – коротко бросил он сыну и потянулся к кувшину с вином.

Симон не видел Герхарда более десяти лет, к тому же знакомство их было мимолетным, тем не менее, он отметил, что анжуец мало изменился за эти годы, разве что седая прядь появилась в его темных волосах.

– Чем обязан, шевалье, столь поздним визитом? – без обиняков спросил барон, жестом приглашая гостя садиться.

– Общностью интересов, – сразу же взял быка за рога Герхард.

– До сих пор я не числил тебя другом Рожера Сицилийского.

– Зато я никогда не был ни его, ни твоим врагом, благородный Симон.

– Это правда, – не стал спорить хозяин. – Но ты ведь служишь Нуреддину?

– Прежде всего, я служу самому себе, барон, а эмиру я всего лишь оказываю кое-какие услуги дипломатического характера. Разумеется, за плату.

– Каждый зарабатывает на жизнь, как умеет, – криво усмехнулся Лоррен. – Почему ты решил, что наши интересы совпали?

– Почтенный Нуреддин хочет удержать за собой Халеб, полученный в наследство от отца. Согласись, благородный Симон, желание понятное.

– Не спорю, – пожал плечами Лоррен. – Но на Халеб имеются и другие претенденты.

– Ты, конечно, имеешь в виду в первую очередь Раймунда де Пуатье, барон. Но ведь его успех обернется твоим поражением. Если граф Антиохийский возьмет Халеб, то на претензиях Рожера Сицилийского можно будет поставить жирный крест. В этом случае, ему никогда не утвердиться в Святой Земле. Зато мстительный Раймунд не оставит в покое человека, помогавшего его лютым врагам.

– У Раймунда руки коротки, шевалье, – нахмурился Лоррен.

– Они отрастут благородный Симон, как только граф захватит Халеб. Среди рыцарей короля Людовика найдется немало таких, которые захотят остаться на Востоке, и они с удовольствием принесут вассальную присягу благородному Раймунду. В этом случае нурманы окажутся в Антиохии в меньшинстве, а повод для расправы у ваших противников уже есть.

– Халеб еще нужно взять, – процедил сквозь зубы Лоррен.

– С помощью Людовика он его возьмет, – холодно бросил Лаваль, – хотя прольется море крови, как со стороны мусульман, так и христиан.

– Войны без крови не бывает.

– Это правда, – не стал спорить Герхард. – Но полководцы всегда грезят о победе, надо полагать король Людовик не исключение в этом ряду.

– Не пойму, куда ты клонишь, шевалье?

– В Европе никто не знает о Халебе, барон. Даже если Людовик захватит город, его поход объявят неудачным. И король Франции не может этого не понимать. Достойному государю – достойная цель.

– Ах вот оно что, – усмехнулся Лоррен. – И какой же город ты считаешь достойной целью для французского короля?

– Конечно, Дамаск, благородный Симон. Об эту жемчужину арабского мира обломали зубы все Иерусалимские владыки. Дамаск знают в Европе. Только его взятие может стать венцом победоносного похода.

– А как же Эдесса? Ведь именно ради ее освобождения затевался этот поход.

– Эдессу крестоносцам не вернуть, – покачал головой Лаваль. – Ты знаешь это не хуже меня, благородный Симон, и, надеюсь, сумеешь объяснить сложившуюся ситуацию королю. Если алеманам Конрада Гогенштауфена противостоял только иконийский султан Махмуд, то против короля Франции поднимутся все эмиры Месопотамии, Сирии и Ирака во главе с атабеком Сейфуддином.

– А Дамаск, по-твоему, беззащитен?

– Дамаском ныне правит самозванец Маннуддин Унар, успевший рассориться и с Каиром, и с Багдадом, и с сыновьями покойного Зенги. Если старому сельджуку хорошенько заплатить, пригрозив при этом тяжелым франкским мечом, то он уступит свой город к вящей славе французского короля.