Пилигримы

– Услуга за услугу? – прямо спросила королева.

– Как все-таки приятно беседовать с умной женщиной, схватывающей твои мысли на лету.

После торжественного приема в Влахернском дворце король Людовик выглядел подавленным, зато его супруга, благородная Элеонора, пребывала в приподнятом настроении и расточала улыбки направо и налево. Что, впрочем, никого особенно не удивляло, ибо в отличие от своего склонного к унынию мужа королева всегда отличалась легким приветливым нравом. К тому же ей было что праздновать – Элеонора произвела на императора и его вельмож неизгладимое впечатление, чем поддержала престиж французской короны. Двоюродный брат императора Андроник Комнин рвался засвидетельствовать ей свое почтение и буквально затерзал несчастного Робера своими неуемными претензиями. К чести графа Першского он отказался выступать сводником в столь сомнительном во всех отношениях деле. Робер просто испугался гнева короля, который порой бывал крут даже в отношении близких людей.

После встречи с басилевсом, Людовик решился на перемену обстановки и приказал свернуть надоевший ему шатер. Король не рискнул потревожить жену, зато без всяких церемоний, потеснил своего брата и его расторопных шевалье, захвативших под шумок лучшие помещения Фелопанийского дворца. Разумеется, благородный Робер высказал по этому поводу шумный протест, оставшийся, впрочем, без ответа.

– Не огорчайся, граф, – утешил его благородный Гуго де Лузиньян. – Через два дня мы переправимся через Босфор, и ты сможешь выбрать любой дворец прекрасного города Эдессы.

– Через два дня? – ужаснулся Робер.

– Король Людовик уже договорился с басилевсом. Благородный Мануил обязался выделить нам галеры для переправы. Готовься к походу, граф Першский. Впереди нас ждут восточные женщины, полные страсти и огня, роскошные ложа из роз и столы, ломящиеся от изысканных блюд и чудесных вин.

Глава 10 Разгром.

Благородный Конрад впервые почувствовал беспокойство на восьмой день пути, когда его армия стала испытывать проблемы с продовольствием. А ведь нотарий Агеласий, вызвавшийся быть проводником доблестных германцев, клятвенно заверил короля, что захваченных продуктов хватит до Дорилея с избытком. Рассерженный Конрад вызвал к себе византийца и потребовал у него отчет. Нотарий, хоть и выглядел огорченным, но королевского гнева не убоялся. По его словам выходило, что германцы и едят больше византийцев, и двигаются медленнее них. Конрад оглядел сначала щуплого нотария, потом своих рослых кнехтов и пришел к выводу, что Агеласий, скорее всего, прав. А что касается скорости передвижения, то пехота действительно сдерживала кавалерию, о чем королю неоднократно говорили и Фридрих Швабский, и Вельф Брауншвейгский. Совет баронов, собранный по случаю возникших проблем, пришел к выводу, что продвижение армии одной колонной в создавшихся обстоятельствах невозможно. Двигающиеся в авангарде рыцари Фридриха Швабского успевают истребить всю живность в округе, не оставляя пехоте практически ничего. Что же касается рыцарей Вельфа Брауншвейгского, составляющих арьергард армии, то им остается кусать локти и проклинать своих товарищей по походу, съедающих всю пищу и выпивающих всю воду.

– Воля твоя, благородный Конрад, – развел руками герцог Вельф, – но я не могу больше сдерживать своих людей. Рыцари раздражены подобной несправедливостью и грозят повернуть коней.

– Армию следует разделить на три части, – предложил епископ Теодевит. – Каждая из них двинется к Дорилею своей дорогой. Кавалерия, естественно, опередит пехоту, но, возможно, это и к лучшему. В противном случае нам не избежать драк из-за куска хлеба и глотка воды.

– А если на нас нападут? – холодно спросил Конрад.

– Мы находимся в этой земле уже восемь дней и до сих пор не видели ни одного вооруженного сельджука, – возмутился Вельф. – Если бы иконийский султан был готов дать нам отпор, то он давно уже это сделал бы.

– Возможно, он готовит вам ловушку у Дорилея, – высказал свое мнение Агеласий, хотя его никто не спрашивал.

– До этого Дорилея еще нужно дойти, – огрызнулся на византийца Фридрих Швабский. – Я согласен с епископом. И у меня, и герцога Брауншвейгского достаточно сил, чтобы отразить наскок сельджуков. А у Дорилея мы объединим силы и двинемся дальше единой колонной. Надеюсь, в этом городишке продовольствия хватит на всю армию?

– Дорилей большой город, – вздохнул византиец. – И запасы продовольствия там, конечно, есть.

– Хорошо, – кивнул Конрад. – Пусть будет по-вашему. Я остаюсь с пехотой. А тебе, Фридрих, и тебе, Вельф, я настоятельно советую, соблюдать осторожность. Дозорные должны постоянно следить за окрестностями. И в случае серьезной опасности вам следует отступить к основным силам.

– Можешь на нас положиться, дядя, – усмехнулся Фридрих. – Это далеко не первый наш поход.

– Я оставляю все продовольствие пехоте, а вашим рыцарям придется самим позаботиться о себе.

Султан Махмуд с трудом удерживал воинов Аллаха, рвущимся навстречу крестоносцам. Бек Сартак, присланный Нуреддином во главе трех тысяч отборных гвардейцев на помощь иконийскому владыке, наблюдал за ним с большим интересом. Почтенный Махмуд буквально горел желанием отомстить неверным за тягчайшее поражение своего отца султана Кылыч-Арслана. Сам Махмуд этой битвы не помнил, ему тогда было не более трех лет, зато его детская память сохранила подробности поражения под городом Никеей, который он покидал на руках матери в горчайший для сельджуков час. Одно только воспоминание о прошлом заставляло его лицо темнеть от ненависти к проклятым франкам. По слухам, султан принес клятву на Коране, что разобьет самоуверенных крестоносцев именно на берегу Филомелиона, месте, ставшим роковым для его отца. Нельзя сказать, что бек Сартак сочувствовал Махмуду, но и рыдать по поводу алеманов, уже сунувших голову в петлю, намыленную для них мстительным султаном, он тоже не собирался.

– Конрад разделил свою армию на три части, – сообщил Эркюлю Герхард, объявившийся среди ночи в его шатре.

Беспокойный шевалье де Лаваль обладал удивительной способностью, наживать лютых врагов там, где разумные люди ищут друзей. За свою не такую уж длинную жизнь он успел рассориться с королевой Мелисиндой Иерусалимской, графиней Сесилией Триполийской и ее сыном графом Раймундом, а что касается баронов и рыцарей, жаждущих крови благородного Герхарда, то Эркюль де Прален и вовсе потерял им счет. Поэтому его нисколько не удивило, то прискорбное обстоятельство, что анжуец не ужился с алеманами и приобрел себе еще одного могущественного врага, Фридриха Швабского, племянника короля Конрада. Удивляло бека Сартака другое – почему при таком количестве недоброжелателей Лаваль до сих пор жив, да еще и выглядит так, словно всю свою жизнь провел в роскоши и неге.

– Зачем ему это понадобилось?

– У алеманов кончается продовольствие. Рыцари вынуждены сами добывать себе пропитание. Они беспощадно грабят городки и селения, попадающиеся у них на пути. У тебя есть возможность отличиться, благородный Эркюль. Фридрих Швабский раскинул свой лагерь в десяти милях отсюда. Ты захватишь их врасплох и одержишь блистательную победу.

– Нет, – коротко отозвался бек.

– Почему? – удивился Герхард. – Ты получишь коней, оружие и обоз, набитый добром.

– А потом султан Махмуд вздернет меня на ближайшем дереве, – криво усмехнулся Эркюль. – Этот человек дал слово Аллаху, что обагрит кровью крестоносцев берег Филомелиона, и он разорвет на части каждого, кто вздумает путаться у него под ногами. Я слишком долго живу среди мусульман, Герхард, чтобы делать такие глупые ошибки. Бек не может быть умнее и доблестнее эмира, а эмир – султана. Запомни эту нехитрую истину, шевалье де Лаваль, и тебе сразу легче станет жить. Ибо графы и короли в данном случае мало чем отличаются от эмиров и султанов.

– Мне остается только посыпать голову пеплом раскаяния, почтенный Сартак, и восхититься глубиной твоего ума.

– Неплохо, Герхард, – кивнул Эркюль. – Ты делаешь успехи. Но тебе не хватает вдохновения истинного льстеца, умеющего пролить патоку слов на пропитанное горечью сердце.

– Ты уверен, что Махмуд разобьет Фридриха? – прямо спросил Герхард. – Имей в виду, следом за герцогом Швабским движется, хоть и по другой дороге, герцог Брауншвейгский. Возле Дорилея они должны соединиться и тогда их численность достигнет двадцати тысяч человек. Причем речь идет исключительно о рыцарях и конных сержантах. Пехота отстала на дневной переход. Но если Конрад поспеет к началу битвы, силы алеманов возрастут втрое.

– У Махмуда под рукой десять тысяч нукеров, двадцать тысяч мамелюков и тридцать тысяч туркменов на быстрых как ветер конях. Это не считая моих людей. И все они сыты и хорошо снаряжены. Надо отдать должное султану, он подготовился к этой войне лучше, чем его враги. В случае нужды, к нему на помощь подтянутся эмиры Месопотамии, Ирака и Сирии во главе атабеком Мосула Сейфуддином, старшим сыном покойного Зенги.

– Ну что же, – пожал плечами Лаваль, – пусть их рассудит Бог, а я умываю руки.

Эркюль де Прален разбудил Герхарда, когда не по осеннему щедрое солнце залило равнину близ города Дорилея не только светом, но и теплом. Бек Сартак уже облачился в кольчугу и панцирь, но на его лице не наблюдалось и тени волнения по поводу предстоящей битвы. Этот франк, невесть по какой причине изменивший своему Богу и своему племени, был на редкость отважным человеком, одержавшим во славу Аллаха немало побед. Лавалю ничего другого не оставалось, как последовать за старым приятелем в ад, который султан Махмуд приготовил для своих врагов.

Свои основные силы султан сосредоточил за холмом. А на берегу Филомелиона расположились пять тысяч туркменов в драных палатках и шатрах. Им отводилось роль приманки для храбрых, но слишком уверенных в себе алеманов. И Герхард, наблюдавший за передвижением войск с возвышенности, нисколько не сомневался, что рыцари Фридриха Швабского на нее клюнут. Лошади крестоносцев, видимо, почуяли воду, во всяком к случае, они приближались к реке слишком быстрым аллюром, рискуя выдохнуться еще до начала битвы. Но алеманы, превосходившие туркменов вдвое, похоже, были уверены, что сумеют опрокинуть своих врагов в воду раньше, чем закончатся силы у коней.

– А вот и герцог Брауншвейгский, – указал Герхард Эркюлю на темное пятно у горизонта. – Благородный Вельф вполне способен испортить султану Махмуду кровавое торжество.

Рыцари Фридриха Швабского смяли туркменов в течение нескольких мгновений. Впрочем, ловкие всадники, отлично понимая превосходство своих противников в вооружении, даже не пытались их остановить. Они метнулись в разные стороны, словно стая испуганных птиц. Часть крестоносцев ринулась их преследовать, другие ворвались в лагерь, надеясь разжиться добычей, а третьи, коих было большинство, поспешили к воде, дабы напоить утомленных коней. Султан Махмуд бросил на крестоносцев Фридриха двадцать тысяч своих мамелюков. Железная лавина выкатилась из-за холма в тот самый момент, когда крестоносцы резвились в воде. Надо отдать должное алеманам, они не потеряли присутствия духа при виде многочисленных врагов. Рыцари и сержанты, числом не более пятисот, еще не успевшие доехать до реки, мигом развернули своих коней и ринулись на врага. Их атака была отчаянной и заранее обреченной на неудачу. Надо полагать, они это понимали. Зато их самоотверженность позволила Фридриху Швабскому не только вывести людей в поле, но и построить их стеной. Мамелюкская лава замедлила свой бег, но силы оказались слишком неравными. Пятьсот смельчаков были опрокинуты и втоптаны в землю раньше, чем рыцарская стена двинулась им на помощь. Швабские рыцари медленно разгоняли своих тяжеловесных коней. Скорее всего, Фридрих рассчитывал прорваться сквозь строй мамелюков навстречу герцогу Вельфу, чьи знамена маячили вдали. Увы, племянник короля слишком поздно увидел султанских гвардейцев, нацелившихся ему во фланг. Мамелюки не выдержали удара алеманов и осели назад, но в данном случае, это не имело большого значения. Гвардейцы уже успели зайти швабам в тыл и теперь методично истребляли их, не давая развернуть коней. По мнению Герхарда, султан слишком увлекся атакой и забыл о рыцарях герцога Брауншвейгского, которого сдерживали только туркмены, превосходившие своих противников числом, но отнюдь не вооружением и умением. Они осыпали алеманов кучей стрел, но немедленно расступились перед ними, как только те перешли в атаку.

– Теперь наш черед, – спокойно произнес бек Сартак, поудобнее перехватывая копье. – Вперед воины Аллаха! Да сгинут неверные с нашей земли.

Перед халебскими гвардейцами стояла приблизительно та же задача, что и перед швабами, замедлившими атаку мамелюков. Правда, соотношения сил противников оказалось другим. Брауншвейгцы превосходили халебцев разве что втрое, зато вчетверо уступали числом туркменам, атаковавших их с флангов. Прямого удара рыцарской конницы лихие степняки не выдерживали по причине отсутствия тяжелого снаряжения. Зато из луков они стреляли на удивление метко, поражая своих врагов и слева, и справа. Герхард, скакавший в рядах нукеров, уже опустил копье для удара, но бить оказалось не в кого – брауншвейгцы поворотили коней. В их отступлении не было никакого порядка, они просто бежали с поля боя, устилая свои телами бескрайнюю равнину близ города Дорилея.

Благородный Конрад, уже слышал шум нарастающей битвы, а потому гнал пехоту вперед, на помощь погибающим рыцарям. И эта помощь могла бы подоспеть вовремя, если бы брауншвейгцы продержались хотя бы час. Но рыцари герцога Вельфа уже не помышляли о сопротивлении. Вместо того чтобы обойти выстраивающихся в фалангу пехотинцев, они просто смяли их ряды. Отчаянная атака рыцарей и сержантов королевской свиты положение не спасла. Они уперлись в стену из халебских гвардейцев и вынуждены были осадить коней. Битва еще продолжалась. Пешие кнехты, сбиваясь в кучки, отбивались от наседающих туркменов. Арбалетчики осыпали степняков градом стрел. Пикинеры стеной вставали на их пути. Но туркменов оказалось слишком много, они атаковали алеманов со всех сторон, умело маневрируя по ровному полю. Конрад был ранен в ногу и плечо и с трудом держался в седле. Дабы спасти своего короля от смерти и плена рыцари ринулись в последнюю атаку. Король был вынесен с поля битвы и спасен расторопными сержантами, но все его рыцари были опрокинуты в грязь доблестными нукерами бека Сартака. Герхарду каким-то чудом удалось выдернуть из этой кровавой бойни раненного Вальтера фон Валенсберга, которого он вовремя опознал. Впрочем, благородный Вальтер получил такой удар по голове кривым сельджукским мечом, что радость по поводу его спасения могла оказаться преждевременной. Питер и Себастьян, до конца прикрывавшие своего рыцаря в этой жуткой битве, бросили оружие сразу же, как только Герхард де Лаваль окликнул их по именам. Благоразумному примеру сержантов последовали еще с десяток человек.

– С уловом тебя, Герхард, – усмехнулся бек Сартак, вытирая окровавленный меч о гриву своего коня. – Боюсь только, что ты немного получишь за этих израненных людей на невольничьем рынке Халеба.

– Мне нужен искусный лекарь, – попросил севшим от напряжения голосом Лаваль.

– Я пришлю тебе своего, – кивнул Прален. – Сегодня у наших лекарей будет много работы. А у дорилейского воронья – еще больше.

Победа султана Махмуда оказалась полной. Из десяти тысяч швабов Фридриха смогли вырваться из окружения не более пятисот человек во главе с самим герцогом. Кнехты и паломники, сопровождавшие армию короля Конрада, были вырублены почти начисто. Количество их трупов не поддавалось подсчету. Жалкие остатки одной из самых мощных армий, когда-либо появлявшихся на Востоке, бежали по никейской дороге. Их окончательному истреблению помешала только жадность туркменов, бросившихся раньше времени грабить брошенные крестоносцами обозы.

– Эта великая победа, султан Махмуд, прославит твое имя в веках, – склонил голову перед иконийским владыкой Эркюль.

– Я доволен тобой, бек Сартак, – кивнул султан. – Передай эмиру Нуреддину, что его нукеры – доблестные воины Аллаха, не щадившие своих жизней в битве за истинную веру.

Добыча, захваченная в этом сражении, была велика, но султан Махмуд не взял себе ни динария, ни пленника. Ему вполне хватило славы победителя крестоносцев. Позор поражения, павший на имя Кылыч-Арслана и его потомков был смыт кровью франков в том самом месте, где их предшественники одержали одну самых громких своих побед.

Французская армия добралась до Никеи без особых приключений. Благородные шевалье искренне полагали, что их алеманские собратья уже прорубили им дорогу на Эдессу, а потому смутные слухи о поражении Конрада Гогенштауфена под Дорилеем заставили их насторожиться. Король Людовик раскинул свой стан под стенами города, дабы прояснить обстановку. Не прошло и двух дней, как нелепые на первый взгляд слухи стали обретать плоть и кровь. Первыми добрались до Никеи рыцари герцога Брауншвейгского, потерявшие более половины своих собратьев. Вид их был воистину жалок. Многие избавились от тяжелых кольчуг и панцирей, дабы облегчить себе бегство, иные побросали даже оружие. Сам благородный Вельф сохранил кольчугу, но потерял шлем, разрубленный ударом сельджукского меча. Видимо, досталось в этот печальный момент не только шлему, но и голове, поскольку герцог Брауншвейгский потерял если не дар речи, то, во всяком случае, способность изъясняться связно. Граф Першский по этому поводу ехидно заметил, что, скорее всего, благородный Вельф этой способностью никогда не обладал. Тем не менее, французам удалось выяснить из путанных оправданий брауншвейгцев, что король Конрад убит, а его армия перестала существовать. Годфруа де Лангр верить рыцарям благородного Вельфа отказался наотрез, по его мнению, семидесятитысячная армия, гордость христианской Европы просто не могла исчезнуть словно утренний туман. Епископ Лангрский требовал от растерявшегося короля Людовика немедленных действий. Он призывал французских шевалье выступить на помощь своим алеманским собратьям. Увы, с каждым часом становилось все очевиднее, что рыцари Конрада Гогенштауфена в этой помощи уже не нуждаются. Вслед за Вельфом в Никею прибыли швабы, числом чуть более пятисот человек во главе с герцогом Фридрихом. А еще через день чехи Владислава Богемского привезли несчастного Конрада, дважды раненного и потерявшего не только всех своих рыцарей, но и присутствие духа. При виде лежащего на простой телеге собрата Людовик не выдержал и заплакал. Французский король был настолько благороден, что уступил свой шатер несчастному Конраду, а единственной жертвой его великодушия стал младший брат Робер Першский, вынужденный искать пристанища у чужих людей. Графа Робера приютил Филипп де Руси, решивший возвратиться в родную Антиохию с французской армией. Шатер благородного Филиппа, отбитый, к слову, у сельджукского эмира, был куда обширнее и богаче графского, но Робер Першский, огорченный пренебрежением со стороны брата, продолжал сыпать проклятиями на головы и без того обескураженных алеманов. Впрочем, последним было не до благородного Робера. Они принялись выяснять отношения между собой. Фридрих Швабский обвинил герцога Брауншвейгского в измене. Рыцари Вельфа повернули своих коней вспять раньше, чем столкнулись с сельджуками. Участь племянника короля под Дорилеем оказалась бы незавидной, если бы ему на помощь не подошли рыцари Владислава Богемского, ударившие мамелюкам в тыл. Королю Людовику с большим трудом удалось предотвратить столкновение между брауншвейгцами и швабами, неизбежно приведшему бы к истреблению последних. Потери алеманов и без того оказались огромны. Из семидесяти тысяч человек уцелело не более пятнадцати тысяч, да и те находились в таком состоянии, что были мало пригодны для боя. С помощью Владислава Богемского и папского легата Теодевита, французскому королю удалось если не примирить противников, то, во всяком случае, успокоить их поредевших сторонников. Этот грандиозный скандал, едва не переросший в кровопролитие, убедил короля Людовика в том, что на алеманов в предстоящем походе можно не рассчитывать. Теперь оставалось только выбрать направление движения, поскольку дальнейшее стояние под стенами Никеи плохо отражалось на состоянии армии и вызывало серьезное беспокойство у византийцев.

Неукротимый епископ Лангрский настаивал на походе к Дорилею, дабы отомстить султану Махмуду за поражение, нанесенное крестоносцам. Однако сторонников у него было немного. Во-первых, пугало неисчислимое мусульманское войско, жаждущее христианской крови, а во-вторых, все населенные пункты, расположенные вблизи этой дороги, были разорены подчистую воинами Конрада Гогенштауфена, и французы на этом пути неизбежно бы столкнулись с нехваткой продовольствия. Об этом королю прямо сказал Филипп де Руси, приглашенный для совета. Армия французов насчитывала шестьдесят тысяч человек, плюс пятнадцать тысяч алеманов и великое множество паломников, которых никто не удосужился подсчитать. Епископ Теодовит, наученный горьким опытом, настоятельно советовал Людовику не углубляться в земли Иконийского султаната, а двигаться обходным путем, по западным и южным областям Малой Азии, где обилие византийских городов позволило бы армии и паломникам избежать голода и бесчисленных засад хитроумных сельджуков. И хотя Филипп де Руси предостерегал французских вождей, что путь этот труден, поскольку придется двигаться по горам, преодолевая бурные потоки, Людовик выбрал именно его. Алеманов, деморализованных поражением, поместили в средину войска, дабы защитить от возможных налетов сельджуков, что вызвало бурю насмешек со стороны французских шевалье. Впрочем, Конрад Гогенштауфен уже заявил, что его целью является византийский город Эфес, где он покинет своего брата французского короля, дабы залечить раны, полученные под Дорилеем. Путь на Эфес пролегал через Пергам и Смирну, а потому крестоносцы если и несли потери, на этом пути, то только по своей вине. Многие благородные шевалье уже успели издержаться за время похода и не считали бесчестьем, поживиться за счет мирных поселян. Которые, к слову, были подданными византийского басилевса. О нищих паломниках и говорить нечего, эти тянули все, что плохо лежало. Слухи о европейской саранче, пожирающей все живое в округе, мгновенно распространились по городкам и селам. Местное население собирало все свои пожитки и бежало в горы, дабы спастись от нашествия обнаглевших чужаков. Проблемы с продовольствием стали возникать не только у нищих паломников, но и у благородных господ, располагавших немалыми средствами. Теперь еду трудно было не только достать, но и купить. Граф Робер благодарил судьбу за то, что она свела его с людьми не только щедрыми, но и на редкость расторопными. Благородный Филипп и два его друга-скифа, Глеб де Гаст и Олекса Хабар, поставили королевского брата на довольствие и кормили его с завидной регулярностью. Судя по всему, денег у скифов хватало на прокорм не только благородного Робера, но и полусотни сержантов, рослых светловолосых молодцов, пользовавшихся большим успехом у французских прачек. Олекса Хабар, с которым Робер сошелся особенно близко, проявлял прямо таки чудеса изворотливости по части добывания хлеба насущного. Где и как он сумел договориться с византийцами, граф не имел ни малейшего представления, зато на всем пути от Смирны до Эфеса расторопного Хабара поджидали в укромных местах обозы с продовольствием и вином. Справедливости ради следует сказать, что скифы не оставляли вниманием дам и охотно делились с ними припасами, чем вызвали неудовольствие короля, посчитавшего их поведение излишне навязчивым. Он даже сделал замечание своему младшему брату, обвинив его в поведении недостойном славного рода Капетингов.

– Выходит, это я выгнал тебя из шатра словно приблудную собаку? – обиделся граф Першский. – И это я лишил тебя средств к существованию? Мне не на что купить кусок хлеба к обеду, а я вынужден выслушивать упреки от родного брата.

– На хлеб у тебя денег нет, – желчно проговорил Людовик, – зато ты нашел сто серебряных марок на новый пелисон, достойный коронованной особы.

– А, по-твоему, граф Робер Першский должен ходить в лохмотьях, когда его старший брат тратит огромные деньги бог знает на что.

– Я кормлю армию! – вскипел Людовик. – Я помогаю паломникам, умирающим от голода, а вы с благородной Элеонорой думаете только о себе.

– Тебя послушать, так дамы должны питаться протухшей солониной, которую ты поставляешь им на стол.

– Мы все несем лишения! В том числе и я, ваш король.

– Я преклоняюсь перед твоей самоотверженностью, благородный Людовик, но пока у скифов есть сыр, овощи и фрукты, они будут находить самый теплый прием у наших дам. Увы, дорогой брат, бывают в этой жизни ситуации, когда желудок выше престижа.

К удивлению короля, Робера поддержали графы Тьерри Фландрский, Анри Блуасский и даже Жордан-Альфонс Тулузский. По их мнению, ничего предосудительного в поведении Филиппа де Руси и его приятелей-скифов не было. Они просто скрашивали тяготы путешествия благородным дамам и тем избавляли их мужей от упреков и жалоб.

– А все эти музыканты, фигляры и прочий сброд, окружающий мою жену, тоже по вашему способствуют походу, организованному для спасения Гроба Господня? – вспылил Людовик. – Нас окружают нищие люди, готовые отдать жизнь ради того, чтобы преклонить колени перед христианскими святынями, они терпят страшные лишения, в то время как благородная Элеонора и ваши жены развлекаются в свое удовольствие.

– Было бы лучше и для нас, и для паломников, если бы они сидели у своих очагов, а не умирали от голода в чужой земле, – буркнул Анри Блуасский.

– Ты богохульствуешь, сын мой! – воскликнул епископ Лангрский, потрясая крестом.

– Святой Земле нужны не нищие, а солдаты, – поддержал Блуасского благородный Тьерри. – Пока мы идем по византийской земле, но как только свернем вглубь Азии, этих несчастных людей ждет та же участь, что и их собратьев под Дорилеем.

– Для благочестивых людей смерть, это прямая дорога в рай! – воскликнул епископ.

– Тогда пусть отправляются туда побыстрее, – отрезал граф Фландрский. – Иначе они утянут нас за собой к радости здешних мусульман.

Из этого непростого разговора граф Першский вынес твердое убеждение, что король Людовик ревнует свою жену к одному из скифов, знать бы еще к какому. Робер приложил массу усилий, дабы установить истину, но сумел выяснить только то, что Сибилла Фландрская неравнодушна к шевалье де Руси. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Та же Талькерия герцогиня Бульонская не сводила глаз с Олексы Хабара, но ничего предосудительного в их отношениях Робер не обнаружил. Барон из далекого Новгорода нравился многим женщинам, ибо владел латынью куда лучше французских шевалье и мог развлечь даму занимательным рассказом о жизни в чужом краю. Однажды Хабар обронил, что новгородцы сами выбирают себе князя, а неугодных просто гонят прочь. Робер ему не поверил, но Филипп де Руси, к которому он обратился за разъяснениями, подтвердил, что это именно так. Кстати, благородного Олексу к путешествию в Святые Земли подвигла любовь к чужой жене. Архиепископ Новгородский отказался отпустить ему этот грех, и Хабару ничего не оставалось, как отправляться в Иерусалим, дабы испросить прощение у самого Господа. Робер не удержался и пересказал эту историю благородной Элеоноре, после чего она стала известной всем дамам. Хабару теперь сочувствовали все без исключения женщины, среди которых хватало жаждущих облегчить участь молодого человека, пострадавшему практически невинно.

– Вот уж действительно агнец божий, – усмехнулся по этому поводу сержант Афанасий, тоже новгородец. – Да он ни одной женки в городе не пропускал.

В Эфесе крестоносцев встретили без особого радушия. Эпарх Афраний клялся и божился, что продовольствия в городе нет. И что для снабжения крестоносцев ему придется опустошить все здешние амбары и обречь тем самым жителей на голодную зиму. Зато, выполняя волю, басилевса Мануила, он предоставил византийский флот в распоряжение короля Конрада, страдающего от душевных и телесных ран. Император Византии, выполняя свой союзнический долг, готов был принять в Константинополе самых знатных алеманских князей, а что касается рыцарей и сержантов, то их распределили по гарнизонам и крепостям.

От Эфеса французская армия двинулась на восток и далее на Ладиокею. Путь этот частью проходил по земле Иконийского султаната, а потому таил в себе немалую опасность. Неприятности крестоносцев начались уже при переправе через реку Меандр, где, по сведениям полученным от Афрания, сельджуки сосредоточили большие силы. Передовые отряды турок начали тревожить крестоносцев уже на подходе к броду. Филипп де Руси, хорошо знавший тактику мусульман, предупредил Людовика, что сельджуки, скорее всего, контролируют и сам брод, и равнину на противоположном берегу реки. За спиной у султана Махмуда Тральские горы, куда он в случае натиска французов может отвести свои войска. Выбить сельджуков из ущелий будет крайне сложно, зато они, хорошо зная местность, будут беспощадно жалить крестоносцев на всем протяжении их дальнейшего пути, нападая в самых неожиданных местах.

– И что ты предлагаешь? – нахмурился Людовик.

– Мы должны для собственного блага не просто оттеснить сельджуков от реки, а нанести им серьезное поражение. Тогда Махмуду волей-неволей придется вызывать подкрепление, а это потребует немало времени. Думаю, в этом случае мы успеем достичь Ладиокеи раньше, чем сельджуки ударят нам в тыл.

– Все это прекрасно, шевалье, – ласково улыбнулся Филиппу епископ Лангрский. – Но каким образом мы можем помешать сельджукам отступить в горы.

– Надо зайти к ним в тыл немалым числом и навязать сражение на равнине.

– Но для этого нам нужно переправиться через реку, – возмутился безумному предложению граф Фландрский.

– Именно так, – кивнул Филипп. – И сделать это следует скрытно, лучше под покровом ночи.

– И кто поведет наших людей? – спросил граф Тулузский, с подозрением глядя на хитроумного антиохийца.

Граф Альфонс-Иордан был сыном знаменитого Сен-Жилля, героя первого крестового похода. Родился он во время осады Триполи и, видимо, в силу этой причины считал себя избранником Христа. Среди французских шевалье поговаривали, что граф Тулузский собирается прибрать к рукам Триполи, которым правил внук его старшего брата Раймунд. Пикантность ситуации придавало то обстоятельство, что благородный Раймунд был сыном Сесилии, тетки короля Людовика, правившей богатым графством из-за спины собственного сына. А помогал ей в этом Венсан де Лузарш, родной брат благородного Филиппа. Граф Тулузский очень хорошо знал, с кем имеет дело в лице владетеля Ульбаша, а потому и не спешил вверять ему свою жизнь и успех предприятия, в которое вложил немало средств. Трудно сказать, что думал по этому поводу король Людовик, но, будучи человеком от природы осторожным, он, разумеется, не собирался ссориться по пустякам с едва ли не самым могущественным своим вассалом.

– Возглавить атаку на сельджуков может благородный Робер, брат короля, а я помогу ему, если на то будет согласие вождей.

Граф Першский икнул от неожиданности, и это прискорбное обстоятельство помешало ему выразить решительный протест. И пока он собирался с силами, свое веское слово сказал герцог Бульонский, человек на редкость вздорный, да к тому же и ревнивый. Трудно сказать, кто намекнул ему о шашнях несчастного Робера с его женой, но этот олух царя небесного не только поверил наушникам, но и, по слухам, поклялся посчитаться с соперником в самый кратчайший срок. Видимо, в этот миг ему показалось, что время для мести брату короля самое подходящее.

– Это хороший выбор, – заявил он во всеуслышанье. – Благородный Робер отличается как умом, так и полководческим талантом. Только ему по силам выполнить этот маневр и принести нам победу в столь сложной ситуации.

Вообще-то большинство присутствующих в королевском шатре вождей считали Робера человеком недалеким, чтобы не сказать глупым. О его полководческих талантах до сей поры не слышал никто. Тем не менее, большинство вождей дружно поддержали герцога Бульонского, в расчете, что конфуз брата, в котором никто не сомневался, собьет спесь с французского короля и сделает его куда более отзывчивым на просьбы благородных вассалов.

– Значит, вопрос можно считать решенным, – быстро подвел итог дискуссии епископ Лангрский, злорадно при этом глядя на побледневшего Робера. – Не сомневаюсь, что граф Першский оправдает наше доверие и наши надежды.

Король Людовик мог бы, конечно, выручить брата из сложного положения, но, видимо, посчитал, что подобная поддержка бросит тень на весь род Капетингов, прославившегося в веках доблестью своих представителей.

– Нам потребуется три тысячи рыцарей и сержантов, умеющих плавать, – сказал Филипп, обводя вопросительным взглядом сразу же притихших вождей.

Однако герцоги и графы, собравшиеся на совет, с ответом не торопились. Затею с ночной переправой многие считали обреченной на провал, а потому не желали приносить в жертву чужому тщеславию своих вассалов.

– Думаю, что участие в ночной переправе должно быть добровольным, – выразил общее мнение герцог Бульонский. – Благородному Роберу придется самому обратиться с призывом к доблестным мужам. Я не буду препятствовать порыву благородных шевалье, если таковые найдутся среди моих людей, но и принуждать их к опасному предприятию тоже не могу.

Все вожди крестового похода согласились с Бульонским, и даже король Людовик угрюмо кивнул. Благородному Роберу доверили в одиночку расхлебывать кашу, заваренную совсем другим человеком.

– Он погубил меня, – ткнул пальцем в Филиппа несчастный Робер, сидя на складном стуле посреди чужого шатра. Глеб де Гаст и Олекса Хабар с интересом уставились на антиохийца, ставшего невольно могильщиком одного из самых достойных представителей королевского рода.

– Его еще рано хоронить, – усмехнулся шевалье де Руси. – Для начала мы искупаем его в реке, потом осыплем золотом из султанского обоза и провозгласим величайшим героем среди всех крестоносцев.

– Каким еще золотом? – насторожился Робер, совсем было потерявший надежду на спасение.

– Султан всегда расплачивается наличными с мамелюками и туркменами, иначе последние бросят его в бою. Кроме того он возит с собой целый обоз наложниц, прекрасных как гурии из мусульманского рая. А также кучу золотой и серебряной посуды, дабы награждать беков и простых воинов, проявивших доблесть в сражении.

– И что с того? – насторожился Хабар.

– В данном случае доблесть проявим мы, а потому с полным правом можем прибрать к рукам всю добычу.

– А ты меня не обманываешь, Филипп? – спросил дрогнувшим голосом благородный Робер.

– Я более двадцати лет сражаюсь с мусульманами, граф Першский, а потому знаю, как их достоинства, так и слабости. Скажи своим шевалье, что на том берегу их ждет не только слава, но и большая добыча. Думаю, в добровольцах у нас отбоя не будет.

Герцог Бульонский проснулся утром в прекрасном настроении. К сожалению, плотно позавтракать ему помешали трубы, загудевшие вдруг по всему лагерю. Граф Блуасский, заглянувший в шатер соседа, вежливо сообщил герцогу, что пикинеры и арбалетчики уже двинулись к реке. Король Людовик призывает доблестных рыцарей присоединиться к отчаянной атаке.

– Но это же безумие, – расстроенно крякнул герцог, никогда не отличавшийся особенной воинственностью. – Сельджуки просто утопят нас в реке.

– И, тем не менее, переправа уже началась, – развел руками граф. – Король приказал нам с тобой прикрыть левый фланг пикинеров.

Герцог Бульонский был потрясен глупостью надменного Капетинга, гнавшего пехотинцев прямо под копья и мечи сельджукских всадников. Стоило только французам ступить в воду, как на них обрушился град стрел. Пехотинцы прикрылись щитами, но урон, по мнению благородного Гийома, все равно был неоправданно велик. К тому же будущее не сулило ничего хорошего, ни пикинерам, ни прикрывавшим их рыцарям. Граф Блуасский приказал своим шевалье и сержантам выстроиться клином, дабы избежать больших потерь, и герцог поспешил последовать его примеру. На противоположном берегу реки скапливались сельджуки Махмуда, скоро там буквально яблоку негде было упасть из-за конских туш и человеческих тел. Герцог Бульонский с ужасом ждал того момента, когда сарацины обрушатся всей своей мощью на несчастных крестоносцев, дабы утопить французскую славу в реке под названием Меандр.

– А где же наш доблестный Робер? – злобно прошипел благородный Гийом. – Самое время ему ударить сельджукам в тыл.

– По моим сведениям граф Першский и пять тысяч добровольцев сегодня ночью переправились через реку, – с охотой откликнулся на его вопрос Анри Блуасский.