Мы - псковские!

А с грибами в хиловских лесах, как оказалось, не только у Травки связаны веселые воспоминания. Наша попутчица Нина Костарева не без юмора поведала, как во время грибной вылазки здесь заблудился ее супруг. Все обошлось благополучно, и после двухчасовых поисков Иван Александрович Костарев благополучно присоединился к своим товарищам, но еще долго будет отбиваться от шуток заблудившийся в лесу бывший заместитель командира партизанской бригады по разведке!

Однако вот и Псков — город, о котором можно рассказывать часами и длинными печатными листами. Позвольте мне не ограничиться этой характеристикой и на время приковать внимание любознательного читателя к этому интереснейшему городу. Прерываем наше повествование и обращаемся лицом к истории.

Итак —

ПСКОВ - ОТ КНЯГИНИ ОЛЬГИ ДО СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ

Въезжая в древний Псков, снимите головные уборы!

Псковичи до сих пор не знают, сколько лет их родному городу и кто его основал. В этом смысле многие другие города — вроде Рудного, Мирного, Воркуты и Норильска — имеют перед ним несомненное преимущество: свидетельства о рождении у них пахнут типографской краской и не допускают никаких толкований. Но Псков на такие города посматривает с покровительственным великодушием, как древний прадед — на пионеров в коротких штанишках. Ибо Псков считает возраст не на годы, а на столетия: в самом начале десятого века нашей эры он уже существовал.

Между прочим, по одной версии, основатель, вернее, основательница Пскова известна. Версия красивая, и посему с удовольствием ее приведу. В деревне Выбуты (Лабуты) на реке Великой жила в небогатой семье девушка Ольга. Разумеется, она была красавицей — вы сами убедитесь, что это необходимое условие дальнейшего развития событий. Но в те времена даже красавицам выйти замуж без приданого было трудновато, и Ольга подрядилась перевозить через Великую купцов, окрестных жителей и разных туристов. Река изобиловала порогами, подводными камнями, но Ольга мужественно занималась своим опасным делом, взимая за провоз плату, в отличие от святой Марии Египетской, которая, наоборот, оплачивала перевоз единственной имевшейся в распоряжении одинокой женщины валютой.

Рано или поздно это должно было произойти: красавец витязь попросил Ольгу перебросить его на другой берег и весь путь беседовал с девой не столько о физике, сколько о лирике, поскольку в конце беседы дорогое кольцо с самоцветом перекочевало с его пальца на Ольгин — вещественный залог верности навек. Влюбленные (нет сомнений, что Ольга тоже влюбилась в витязя) тепло расстались и, пока хватало глаз, посылали друг другу воздушные поцелуи. Витязь обещал вернуться и, будучи человеком высоких моральных устоев, сдержал свое слово. Так бедная крестьянская девушка Ольга стала женой славного князя Игоря — того самого: «Князь Игорь и Ольга на холме сидят, дружина пирует у брега...»

Дальнейшие события развивались так. Княгиня Ольга плыла однажды на ладье по Великой и любовалась берегами. Особое впечатление произвело на нее живописное место, где река Пскова впадает в Великую. Секретарь-стенографист, плывший вместе с княгиней, записал для потомства ее слова:

— Быть здесь городу великому и славному!

Так возник Псков, который поначалу назывался «Ольгин город». На реке Великой сохранился даже большой камень, на котором Ольга оставила след своего сапожка. Камень этот зовется «Ольгин след», ибо никто еще не мог доказать, что его оставила не Ольга, а какая-нибудь другая дама.

Согласитесь, что легенда, древность которой, кстати, не оспаривается, могла бы успешно решить вопрос о происхождении Пскова, но у нее есть одна слабость: историческая недостоверность. Первый русский летописец, говоря о князе Игоре, пишет: «...и приведоша ему жену от Плескова (Пскова), именем Ольгу». Событие сие датируется 903 годом. Следовательно, в то время, когда Игорь и Ольга полюбили друг друга, Псков уже существовал, и основать его Ольга при всей своей красоте никак не могла. Такой точки зрения придерживались академик А. Шахматов и многие другие ученые, на эту же позицию встал и я. Так что будем считать вопрос решенным: Псков был основан до 903 года, а когда именно — можно только гадать вместе с любознательным читателем. Кто знает, быть может, псковичам повезет, как повезло ереванцам, откопавшим камень, по которому был определен возраст Еревана. Но пока уверенно можно сказать одно: Псков существует на белом свете по меньшей мере веков одиннадцать — достаточно почтенный срок, не правда ли?

* * *

Район, занимающий территорию нынешней Псковской области, испокон веков (это выражение историки употребляют тогда, когда точнее сказать не могут. В данном случае можно без большой ошибки назвать середину первого тысячелетия нашей эры) населяло славянское племя кривичей, пришедшее с берегов Дуная и Днепра. Об этих первых веках говорят только раскопки — летописей тогда еще не велось. Зато первый же летописный рассказ до сих пор вызывает бури в научных кругах: речь идет о причинах, которые привели на Русь трех братьев — Рюрика, Синеуса и Трувора. Летописец, правда, недвусмысленно указывает, что славяне призвали братьев-варягов править, но это утверждение у здравомыслящих людей вызывает серьезное сомнение. Скорее всего, летописца вдохновлял на эти строки варяжский дружинник, державший в непосредственной близости от шеи грамотея остро отточенный меч. В самом деле, варяжские князья всегда славились своими разбойничьими набегами на чужие земли, а в истории не известно ни одного случая, чтобы такую опасную публику приглашали занять трон. Скорее всего, братья-разбойники вместе со своими дружинами были действительно приглашены как наемники, вроде позднейших швейцарцев, а уже потом они присмотрелись, обжились и потихоньку прибрали кое-что к своим рукам.

Как бы то ни было, один из братьев, Трувор, стал князем чудских кривичей, то есть псковитян. О его жизни известно только то, что он умер и был похоронен в Труворовом городище в Изборске, возле Пскова. Показывают даже его могилу, над которой стоит огромных размеров каменный крест с непонятными стершимися письменами — обстоятельство, ставящее подлинность могилы под сомнение. Дело в том, что Трувор, как и все варяги, был язычником, а христианство вместе с крестами появилось на Руси лишь при князе Владимире; значит, крест над могилой Трувора поставили значительно позднее (если это все-таки его могила...). Тем не менее размеры креста впечатляют, да и сама соседняя крепость прославлена в летописях, и если вы будете в Пскове, обязательно побывайте в Изборске.

После смерти Трувора и Синеуса князь Рюрик оформил наследство и стал единодержавным государем. А Псков на долгое время остался без князя и, к чести его будь сказано, нисколько об этом не горевал.

Здесь следует отметить чрезвычайно важную историческую особенность Пскова: его население столь высоко ценило свою независимость, что большую часть своей древней истории отлично обходилось без князей. Здесь была республика, в которой народное вече определяло всю политику и в которой глас народа обычно совпадал с гласом Божиим, хотя, конечно, богатые горожане и знать влияли на решения веча больше, чем их домашняя прислуга.

Псков был богатым городом. Он широко строился, производил, торговал, воевал и вел нескончаемую тяжбу с Новгородом за право называться не просто пригородом, а «младшим братом». Время от времени, вече, устав от распрей, приглашало в город на пробу разных князей. Первым псковским князем стал в 1138 году Всеволод Мстиславович, внук Владимира Мономаха, за ним приглашались и другие, но многие не выдерживали положенный по законодательству месячный испытательный срок и увольнялись без выходного пособия.

* * *

Велик вклад Пскова в историю славянской культуры — об этом речь впереди. Но судьба его сложилась так, что наибольшую, воистину неоценимую для Руси роль он сыграл как город-солдат. На псковской земле Александр Матросов закрыл своим телом амбразуру дота — так Псков на протяжении веков подставлял свою грудь под удары завоевателей, залечивал кровавые раны и снова вставал на пути агрессоров.

В начале XIII века Римский Папа Иннокентий III учредил немецкий рыцарский орден меченосцев, члены которого брали на себя следующие обязательства: послушание, целомудрие, бедность и неустанная борьба с противниками католичества. Обязательства были сплошной липой: таких проходимцев и насильников, как меченосцы, свет не видывал, и за хорошую мзду они готовы были послать ко всем чертям свои обеты, рыцарскую честь и даже Папу Иннокентия III (да снизойдет на него Святой Дух). Эта армия профессиональных бандитов вторглась в нынешнюю Прибалтику, чтобы обратить «полудиких ливонцев» в истинную веру, а заодно и содрать с новообращенных семь шкур. Во славу Господню они разграбили и залили кровью Ливонию, а затем начали вторгаться на Русь. Объединившись со своими давними союзниками-эстонцами, князья псковские, полоцкие и новгородские сумели отбить первый натиск, и на помощь потрепанному католическому воинству пришли рыцари Тевтонского ордена.

До того времени тевтоны в составе крестоносцев воевали в Палестине против мусульман за святые места и внесли весомый вклад в тогдашнюю военную науку: они с треском проиграли ряд сражений, дав тем самым полководцам пищу для поучительных размышлений. Теперь тевтонские рыцари пришли к границам Руси, где надеялись без особого риска для жизни украсить себя лаврами и прочими пряностями. Два доблестных рыцарских воинства объединились, загрузили обозы пустыми сундуками, с энтузиазмом распределили между собой шкуру неубитого медведя и двинулись на Псков.

Современники, посещающие сегодняшний мирный Псков! Ни на минуту не забывайте, что семьсот с лишним лет назад под этим городом произошло сражение, на сотни лет вперед определившее судьбу ваших далеких предков и, следовательно, их нынешних потомков. История — не алгебраическое уравнение с тремя неизвестными, которое может расшифровать даже робкий школьный ум. Кто сейчас в состоянии заглянуть в путаный клубок веков и предугадать, какие последствия для будущего Руси имел бы успех Тевтонского ордена? Сражение с татаро-монголами на Калке задержало развитие большей части Руси, из крупных княжеств лишь Новгород и Псков сохранили свою самостоятельность и самобытность, на долгое время став хранителями славянской государственности. Проиграй Александр Невский сражение на Чудском озере, дорога на Северо-Западную Русь была бы немцам открыта.

О Ледовом побоище, к сожалению, сохранилось чрезвычайно мало документов: несколько фрагментов из летописей и «Рифмованная хроника», написанная историком Тевтонского ордена спустя несколько десятилетий после битвы. Имеется, правда, значительно более позднее «Житие Александра Невского», но это скорее не историческое, а литературное изложение событий, и по нему о Ледовом побоище судить столь же трудно, сколько по знаменитому фильму Эйзенштейна. Но и русские летописи, и немецкая хроника дают представление о главном: тевтоны были разгромлены и отброшены от Руси. Проявив незаурядное предвидение большого полководца, князь Александр Ярославович нарушил все каноны тогдашней военной науки и за счет ослабления центра резко усилил фланги. Тевтоны же пошли клином, своей излюбленной «свиньей», легко пробили центр и были разбиты флангами. Одним словом, со «свиньи» содрали шкуру хотя и не по правилам, но исключительно успешно. Во всяком случае, немцы быстро запросили мира, получили его, и лишь через семьсот лет вновь решились уничтожить Русь как государство — на этот раз с еще более серьезными для себя последствиями.

Хотя в разгроме тевтонов, кроме псковских воинов, принимали участие новгородцы и суздальцы, битва все-таки произошла у Пскова, на который, таким образом, легла главная ответственность за поиски и сохранение реликвий Ледового побоища. Увы! Битва происходила не на тверди, столь любимой археологами, а на льду, который имеет обыкновение каждую весну исчезать без следа. К тому же Теплое озеро (оно соединяет Чудское и Псковское озера, именно на нем проходил бой) имеет весьма капризный водный и температурный режим, дно его затянуто толстым слоем ила, и все это чрезвычайно затрудняет раскопки. Со времени Ледового побоища берега Теплого озера в значительной степени изменили свои очертания, и хотя уже в наши дни археологам удалось обнаружить погрузившийся в воды озера Вороний Камень, ученые до сих пор не пришли к единому мнению относительно точного места битвы. Обидно: одна из самых значительных побед в истории России не оставила никаких вещественных свидетельств, кроме летописных...

Впрочем, само-то Теплое озеро осталось! «Ракеты», совершающие рейсы по маршруту Псков — Тарту, часто делают остановку у Самолвы, и в эти минуты все пассажиры в благоговейном молчании стоят на открытой корме. Вот здесь... или здесь... или здесь... русские витязи били немецких рыцарей, а князь Александр стоял на Вороньем Камне... Нет, вряд ли Александр смотрел на битву с Вороньего Камня! Князю в то время было всего 22 года, он был силен и храбр, кровь его была горяча — он, конечно, рубился с рыцарями, не мог бы он выдержать простого созерцательного участия в битве... Быть может, здесь, в эту воду, погружались, проломив лед, тяжеловооруженные рыцари; отсюда их, битых, с опущенными головами, князь Александр вел в Псков... Обязательно побывайте на Теплом озере, за такие ощущения не жалко отдать очередной отпуск.

Кстати, о вещественных свидетельствах: известный знаток Пскова, ученый-искусствовед Иван Николаевич Ларионов посвятил их розыскам целый кусок жизни. Однажды он узнал, что у деревни Чудская Рудница находится древнее захоронение, к которому многие поколения монахов из окрестных монастырей приходили молиться за павших воинов. Хотя молебны эти прекратились давным-давно, Ларионов предположил, что в захоронении могли оказаться останки героев Ледового побоища. Раскопки дали неожиданную находку: камень с выбитой на нем голгофой (распятием); тщательный анализ захоронения определил его дату — XIII век! Да, быть может, этот камень, ныне главный и самый впечатляющий экспонат Псковского музея, — единственная на сегодня овеществленная и скорбная память о Ледовом побоище...

* * *

Знаете ли вы, что Псков был самым укрепленным русским городом? Общая длина его крепостных стен превышала девять километров (для сравнения: в Смоленске — пять километров, а в других городах — еще меньше). Каждая новостройка утверждалась на вече, и это было действительно нужное сооружение. Даже многочисленные соборы и монастыри воздвигались отнюдь не только для продажи опиума народу: они имели первостепенное оборонное значение.

Псков был и на несколько веков остался боевым форпостом, сотни раз (!) отражавшим нападения на русскую землю. Самый известный псковский князь Довмонт, правивший с 1266 года почти до конца столетия, многократно сражался с недобитыми немецкими рыцарями и даже «раниша самого магистра по главе... и прочие вскоре повергша оружие и устремишася на бег...».

Довмонт, пожалуй, был единственным князем, умевшим ладить со свободолюбивыми псковичами. После его смерти разные князья приезжали в Псков, как на гастроли, и наконец махнули рукой на доходный, но весьма ненадежный престол. А республика Псков просуществовала почти два столетия, и лишь в 1510 году пала, дав жизнь прекрасной легенде.

В начале XV века Псков, устав от бесконечных набегов и войн, обратился за помощью к Москве, которая, как магнит, притягивала к себе вольные русские княжества. Помощь Москва предоставила, но символ республики — вечевой колокол с того времени звучал все реже. А в 1510 году великий князь Василий (царь Василий III), папа Ивана Грозного, прислал в Псков своего дьяка для объявления августейшего решения: «Вече не быть, князю и посаднику не быти, а быти по воле великого князя».

Произойди это событие на сто лет раньше, дьяку и Господь Бог не помог бы унести обратно ноги. Но за этот век Псков привык к покровительству Москвы, к ней вели все дороги: неодолимая историческая необходимость сплачивала разрозненные земли в единую Россию.

По обычаям тех времен, палач отбил молотом псковскому вечевому колоколу «уши», а сам колокол, по указу великого князя, увезли на Валдай, разбили его на мелкие кусочки и разбросали их в разные стороны. И что же? Тысячи этих мельчайших осколков ожили и живут до сих пор, оглашая долы и горы мелодичным звоном валдайских колокольчиков...

И еще одному колоколу в Пскове не поздоровилось. В 1571 году Псков посетил Иван Грозный. Этой нервной и противоречивой натуре повсюду мерещилась измена, и, только отрубив предполагаемым и потенциальным предателям головы, царь приобретал аппетит и душевное равновесие. Поэтому неудивительно, что, когда Грозный во главе большой армии вошел в Псков, у многих горожан сильно чесались шеи. Тем не менее псковичи, не зная за собой никакой вины, встретили царя хотя и без энтузиазма, но приветливо. И вдруг — о, ужас! — зазвонил «всполошной колокол», тот самый, набат которого всегда возвещал Пскову о приближении врага. То ли звонарь не опохмелился, то ли указания были даны путаные, но колокол зазвонил, и перепуганная лошадь чуть не сбросила на землю его величество. Поначалу разгневанный Иван Васильевич повелел объявить розыск, но по причине, о которой будет рассказано ниже, сменил гнев на милость и поступил с несвойственным ему великодушием: приказал звонаря помиловать, а колокол... казнить. И бедняге обрубили «уши» — впрочем, ненадолго. По какому-то поводу была объявлена амнистия, «уши» колоколу приварили и вновь повесили его на звонницу.

А причина царского великодушия была такова. Жил-был в Пскове юродивый Николай Саллос. К слову сказать, должность юродивого на Руси была уважаемой и почетной, и человек, занимавший это штатное место, часто был вовсе не глуп, а положение позволяло ему высказывать такие крамольные истины, за которые любой другой мог бы запросто поплясать на веревке. Помните, как юродивый Николка безнаказанно раскритиковал царя-ирода Бориса? Так вот, блаженный Николай Саллос, встретив царя, протянул ему кусок сырого мяса. «Я христианин и не ем мяса в посту», — недовольно разъяснил Грозный. «Ты пьешь кровь человеческую», — храбро возразил юродивый. Свидетели сей драматической сцены превратились в статуи, а царь на мгновение задумался. «Конечно, — размышлял он про себя, — неплохо было бы этому фрукту отделить дерзкую главу от тощего туловища, но эти чертовы Пимены такого понапишут, что сраму не оберешься: святой человек все-таки...»

И Грозный на глазах потрясенной публики ласково улыбнулся и даже велел чем-то наградить блаженного — кажется, новыми веригами для истязания плоти. Будучи, однако, обескуражен таким неудачным началом, царь вел себя в Пскове вполне пристойно, голов почти что не рубил, и посему миротворец Николай Саллос после кончины был возведен в ранг святого и похоронен в усыпальнице Троицкого собора рядом с князьями.

* * *

Между тем, Псков поджидало куда более серьезное испытание: спустя десять лет к его стенам подошла стотысячная армия Стефана Батория. Со времени нашествия тевтонов Псков и вся Северо-Западная Русь не подвергались более грозной опасности. Баторий лелеял мысль присоединить к Польше Псков, Новгород и Смоленск, и эти мечты, если судить по размерам его армии, отнюдь не были беспочвенными.

Псковскую крепость защищало тридцать тысяч человек — считая всех жителей, способных носить оружие. Силы были неравными: войска Батория, превосходно обученные и вооруженные, поддержанные мощной артиллерией, по логике войны должны были сломить сопротивление псковского гарнизона. Но защитники крепости, возглавляемые воеводой Шуйским, героически отразили тридцать один приступ. Подкопы, которые осаждающие подводили под крепостные стены, псковичи подрывали с помощью встречных ходов. Поляки и их наемники обстреливали город раскаленными ядрами, долбили башни и стены, тысячами лезли на штурм — и отступали, неся огромные потери, и долго не могли прийти в себя, понять причину столь отчаянной, не на жизнь, а на смерть борьбы осажденных псковичей.

До сих пор у нового моста через Великую стоит прославленная Покровская башня, под которую Баторий десятки раз подводил мины. Она менее известна, чем Севастопольские бастионы, но защищали ее такие же бесстрашные русские люди.

Колоссальная по тому времени армия польского короля обломала о стены Пскова свои зубы и убралась восвояси. Псков — в который раз — своей грудью преградил дорогу захватчикам. Но если летописцы Тевтонского ордена о Ледовом побоище предпочли рассказать скороговоркой, то историки Стефана Батория нашли в себе мужество отдать дань уважения героям-псковичам: «...они в защите своих городов не думают о жизни; хладнокровно становятся на места убитых или взорванных действием подкопа, заграждая проломы грудью; день и ночь сражаясь, едят один хлеб, умирают от голода, но не сдаются... Жены мужествуют с ними, или гася огонь, или с высоты стен спуская бревна и камни в неприятелей. В поле же сии верные отечеству ратники отличались... чудесным терпением, снося морозы, вьюги и ненастье под легкими наметами и в шалашах сквозящих».

Стоит ли что-либо добавлять к такому свидетельству очевидца?

А в 1615 году у стен Пскова решил попробовать счастья Густав Адольф, шведский король и прославленный в Европе полководец. Ему, однако, не удалось вплести новых лавров в свой венок: после полуторамесячного штурма шведы отступили, несолоно хлебавши и даже не догадываясь, как им здорово повезло. Ведь их дорога домой оказалась значительно короче, чем у соотечественников, разгромленных сто лет спустя под Полтавой.

* * *

Последующие века прошли для Пскова более спокойно. Войны его миновали; границы России отодвинулись на запад, и древние крепостные стены, видавшие виды башни без ратного дела приходили в упадок. Их сносили, они рассыпались, обрастали мхом, и вместе с ними терял свою былую роль город-воин, столь много сделавший для защиты Руси от врагов. Постепенно Псков превращался в губернский город далеко не первого ранга, и события в нем и вокруг него происходили не такие, какие влияют на ход истории. Казалось, Псков сходит с исторической сцены, как мавр, сделавший свое дело...

Но вот наступил двадцатый век.

Истории было угодно, чтобы именно под Псковом славяне преградили путь на восток немецким рыцарям; спустя почти семь веков история вновь выбрала Псков, чтобы сделать его участником нового отпора немецким полчищам, нарушившим Брестский мир. Под Псковом в эти дни родилась Красная Армия — событие, которым псковичи гордятся не меньше, чем победой на Чудском озере.

В годы Великой Отечественной войны Псков вел себя как город-герой. Захваченный фашистами, он сражался днем и ночью, тысячи псковичей ушли в партизаны. Вновь была обильно полита кровью многострадальная псковская земля, и вновь, как в прошлые годы, город воскресал, а враги погибали.

Красив и благороден сегодняшний Псков, опоясанный зеленым кольцом лесов и парков. Псковичи фанатически преданны своему городу, и где бы они ни жили — хоть раз в год, хоть на две-три недели приезжают, чтобы побродить по зеленым аллеям Ботанического сада, полюбоваться стенами и башнями кремля, вечерком посидеть над Великой — одним словом, чтобы впитать в себя удивительный, неповторимый колорит любимого города.

Вот и все вкратце об истории Пскова.

КАМЕННЫЕ СВИДЕТЕЛИ ИЗ ГЛУБИНЫ ВЕКОВ

— Псков — это Помпея!

Так сказал Леонид Алексеевич Творогов, удивительный старик, о котором речь еще впереди.

Около Пскова нет Везувия, но разве века — это не вулкан? Каждое мгновение, день за днем и год за годом они медленно, без извержений и катастроф, неустанно работают, чтобы под толщами земли спрятать историю предков от глаз потомков.

Псков — это Помпея. Под многометровым слоем земли от нас до сих пор скрываются крепостные стены и дома, гробницы и произведения искусства, предметы быта и многие другие реликвии древней цивилизации.

Но многое осталось на земле. Ни времени, ни врагам не удалось уничтожить поражающий воображение Псковский кремль, Мирожский и Снетогорский монастыри и другие здания, в своем каменном безмолвии говорящие нам о жизни и культуре далеких предков.

Величие архитектурного сооружения, равно как и романа писателя, картины художника, не зависит от времени. Мода меняется часто; она определяется субъективными причинами, и не она — критерий подлинной художественности. Поль де Кок был неизмеримо популярнее Стендаля — а кто из них остался? Из века в век новаторы хоронили Рафаэля — но Рафаэль бессмертен, а большинство новаторов известны лишь благодаря своим против него филиппикам. Сейчас весь мир говорит о творениях Корбюзье и Нимейера, но кто знает, будут ли о них говорить через пять веков; а пока путешественники, как и сотни лет назад, восхищаются Московским Кремлем, собором Парижской Богоматери, Вестминстером и храмом Святой Софии в Новгороде.

Потому что прекрасное — вечно. Могут измениться мода и потребности человека, но подлинно прекрасное будет вызывать восхищение и атомного, и фотонного веков, и периода переселения человека на другие планеты — независимо от того, когда оно, прекрасное, создано.

Пророки нынче — скверно оплачиваемая профессия, но я верю, что памятники псковской старины, дошедшие к нам из глубины веков, получат широчайшую известность и всеобщее признание, как замечательные творения человеческого духа.

* * *

А теперь я не без удовольствия возвращаюсь к Ольге, которую мы покинули в тот момент, когда она, стоя на ладье, предсказывала Пскову прекрасное будущее. В указанную историческую минуту Ольга была уже не простой деревенской красавицей, а великой княгиней Киевской Руси. Сменила она и вероисповедание: из путешествия в Византию Ольга вернулась христианкой, и память ее сохранила сказочную красоту византийских храмов. Однако душа Ольги по-прежнему принадлежала милой Псковщине, которую великая княгиня хотела видеть славной и богатой. И рекла она, указуя нежным перстом:

— Здесь будет храм Святой Троицы!

Сказано — сделано. Пользуясь своими связями, Ольга добилась выделения средств на капитальное строительство, и храм стал. Это произошло в период до 957 года. По настоящее время эта версия, слишком поэтичная для того, чтобы быть правдивой, все-таки единственная, и посему будем считать, что Троицкий собор был сооружен по велению княгини Ольги примерно в указанный отрезок времени.

Дальнейшая история одного из самых знаменитых на Руси соборов такова. Первый храм Святой Троицы, хотя и был деревянным, простоял сто восемьдесят лет, пока князь Всеволод не построил на его месте каменный собор. Однако через двести лет он рухнул, повредив, как указано в первоисточниках, святые мощи своего основателя Всеволода. Мощи восстановить не удалось, а в каменные развалины мастер Кирилл вдохнул новую жизнь, соорудив третий по счету собор Святой Троицы. Говорят, собор был очень красив, но его фотографий, к сожалению, не сохранилось. В 1609 году в кремле взорвался пороховой склад, возник большой пожар, и в соборе все сгорело, кроме гробницы почитаемого псковичами князя Довмонта. Лишь к самому концу века, в 1699 году, была завершена реконструкция и достройка четвертого по счету Троицкого собора — белого пятиглавого красавца, необыкновенно стройного и величественного, которым подъезжающие к Пскову туристы долго любуются, высунув головы из окон автобусов. Будь Ольга даже академиком архитектуры, более удачного места для собора она бы выбрать не могла: виден он за десятки километров.

Троицкий собор — главная, но не единственная достопримечательность кремля. Взять хотя бы площадь перед входом в храм: ведь здесь заседало вече! Впрочем, заседало — не то слово. Здесь бурлило, кричало, бунтовало и голосовало (в буквальном смысле слова — вместо бюллетеня использовался громкий голос) народное вече — многотысячная толпа разномастных и разношерстных, богатых и бедных, тружеников и болтунов, ведущих происхождение от Рюрика и безродных. Наверное, замечательное было зрелище, хотя кое-кого сейчас может покоробить, что вопросы на вече задавались не в письменном виде и что вместо корректного напоминания о регламенте на докладчика могли запросто опрокинуть ведро дегтя.

Каменные стены начали опоясывать кремль в XIV веке, а башни появились в XV. Сохранившиеся стены — а каменных поясов вокруг кремля и города было всего пять — производят сильное впечатление. Реставрация лишь подчеркивает их древность — никакие румяна не в состоянии скрыть глубоких, как шрамы, морщин — и, глядя на них, завидуешь тому, что они смогли так много повидать. Прямо на эти стены по льду через Великую шли полки Батория, по двум мостам, тоже через Великую, двигались на штурм непобедимые доселе шведы Густава Адольфа. Сколько армий, сколько честолюбивых надежд разбились об эти стены! Помните: «...жены мужествуют с ними...»? Взгляните на каменные пояса города, и пусть воображение перенесет вас в глубь веков, и вы увидите, как псковитянки сражаются рядом с мужьями, «...спуская бревна и камни в неприятелей».

До сего дня у слияния Великой и Псковы стоит сказочная башня Кутекрома (не ломайте голову над расшифровкой: кут — угол, кром — кремль), разбитая ядрами Густава Адольфа и восстановленная Петром I. (Кстати, Петр не раз навещал Псков в период Северной войны и лично занимался его укреплениями.) Отсюда на Запсковье и Завеличье открывается чудесный вид, которым восторгался Пушкин. В кремле недавно восстановлена и Плоская башня, начались раскопки прилегающего Довмонтова города, в ходе которых обнаружены остатки многих древнейших псковских сооружений.

В Запсковье, в нескольких сотнях метров от кремля, до сего дня стоит легендарная Гремячая башня. По преданию — одной из разновидностей легенды о спящей царевне, — в склепе под башней спит прекрасная княжна, разбудить которую, как известно, может не менее прекрасный жених. Помимо ее руки, что само по себе тоже чего-то стоит, соискатель получит и приданое — бочки с золотом несметные; казалось бы, женихи будут валом валить и пробиваться локтями к башне, но на практике получилось по-иному. Дело в том, что жених должен в течение двенадцати суток сидеть у изголовья княжны и непрерывно читать Псалтырь — заметьте, не «Три мушкетера», не «Королеву Марго», а именно нуднейший Псалтырь, от которого уже на первом часу может свернуть набок скулы. Говорят, один смельчак все же рискнул и шесть суток (!) читал княжне Псалтырь (самое неправдоподобное место из легенды, явное и чудовищное преувеличение), но потом не выдержал, грохнулся в обморок, и нечистая сила вышвырнула его из башни на свежий воздух (услуга, за которую я бы скорее назвал эту силу гуманнейшей, чистейшей). Шесть суток чтения Псалтыря сделали свое дело: бедный малый угас от редчайшего в истории медицины заболевания — от непрерывной зевоты. Другие женихи тоже предпочли остаться холостяками, хотя, как говорят, башня время от времени издает призывный таинственный звон — звенит золото, напоминая, что княжна ждет. Боюсь, что если условие насчет Псалтыря не изменится, бедняжке трудно будет выйти замуж.

Однако даже без легенды Гремячая башня, пробитая десятками грозных бойниц и венчающая остатки древней крепостной стены, чрезвычайно интересна сама собой, и возле нее всегда много туристов.

Жемчужины средневековой архитектуры разбросаны по современному Пскову и отлично вписываются в парки, кварталы новых домов. Прогуливаясь по городу, вы наверняка будете долго стоять перед церковью Василия на Горке, построенной в 1413 году, любоваться монументальной церковью Успения у Парома в Завеличье, церковью Георгия со Ввоза и другими великолепными творениями псковских зодчих.

И конечно, вы обязательно посетите два монастыря, сохранивших на своих стенах шедевры древней фресковой живописи.

Собор Рождества Богородицы Снетогорского монастыря построен в начале XIV века и расписан мастерами, происхождение которых — я расскажу об этом ниже — установил Леонид Алексеевич Творогов. В XIV веке преступные руки неизвестных Геростратов замазали фрески, которые были обнаружены лишь шестьдесят лет назад. С тех пор фрески медленно расчищались — титаническая, адски трудная работа, — и Сегодня большинство из них уже различимо. Правда, нужно еще вложить много средств, чтобы восстановить собор, реставрировать и живопись, и треснувшие стены, но рано или поздно средства найдутся, слишком выгодно их вложение — причем не только с точки зрения культуры, а с самой что ни на есть прозаической: в уникальную галерею древнего искусства придут тысячи туристов.

Еще древнее Преображенский собор Мирожского монастыря. Псковичи относятся к нему с особым почтением: самая осторожная версия датирует его постройку периодом до 1156 года, а более смело аргументированная — до 1015 года. Преображенский собор — самый древний из дошедших до нас архитектурных памятников Пскова и один из самых ранних на Руси, существовавший, видимо, уже тогда, когда Юрий Долгорукий только еще бегал по инстанциям, собирая визы на Генеральном плане будущей Москвы.

Древность сама по себе обладает огромной силой притяжения, а Преображенский собор к тому же в XII веке был расписан удивительно прекрасными фресками. Они находятся в значительно лучшем состоянии, чем фрески собора Рождества Богородицы, и для любителя, а тем более для знатока созерцание их — редкостное наслаждение.

К Мирожскому монастырю я еще вернусь, ибо с ним связано событие, которое имеет непреходящее значение для истории русской литературы.

Прежде чем рассказать об одном из оригинальнейших памятников средневекового Пскова, еще один небольшой экскурс в историю.

Русь прославилась народными бунтами, и Псков среди ее городов не был исключением. Время от времени, когда чаша терпения переполнялась, простолюдины поднимались и производили стихийное выравнивание материальных благ. В фольклоре остался жить атаман Авдоша, псковский Робин Гуд, грабивший знать и раздававший добытое добро беднякам — весьма поэтическая личность, ждущая своего Вальтера Скотта. Широко известно и восстание «меньших» против «больших» (1608—1611 годы), возглавленное Тимофеем Кудекушей и его соратниками Овсеем Ржовым и Федором Умойся-Грязью (знакомые фамилии, не правда ли? Алексей Толстой наверняка интересовался псковской историей). В 1650 году произошло еще одно, самое крупное в истории России городское восстание, когда народ с помощью стрельцов арестовал воеводу и взял власть в свои руки — жива еще была в его памяти Псковская республика! Несколько месяцев псковичи успешно отбивались от царских войск, и не сила оружия, а раздоры и опрометчивая вера в лживые посулы погубили восстание.

С той поры, однако, богатая верхушка города, насмерть перепуганная, потеряла былое спокойствие и начала строительство зданий, способных длительное время выдерживать осаду в случае очередных восстаний. Построил такой дом-крепость и богатейший псковский купец Сергей Поганкин — человек, фамилия которого, судя по отзывам современников, довольно точно отражала моральные качества ее обладателя. У Поганкина, как легко догадаться, было что экспроприировать, и он соорудил для хранения своих ценностей огромное трехэтажное здание, по оборонным качествам своим не уступавшее мощнейшему доту: его каменные стены местами превышают толщиной два метра. В стенах прорублено множество асимметрично расположенных окон (по совместительству бойниц), закрытых металлическими решетками, в доме оборудованы подвалы-клети, глубокие потайные ниши для хранения денег и драгоценностей (хрупкая мечта кладоискателей на протяжении трех последних веков) — одним словом, Поганкин неплохо подготовился к долговременной осаде.

Этот уникальный памятник архитектуры до сих пор стоит, удивляя своей монументальностью и несокрушимой прочностью. Отступая из Пскова, фашисты пытались взорвать Поганкины палаты, но зря затратили уйму взрывчатки: здание устояло, а частичные повреждения устранены. Правда, свое черное дело немцы сделали: разграбили и уничтожили ценнейшие коллекции, экспонаты и книги располагавшегося в Поганкиных палатах музея, и это злодеяние нанесло труднопоправимый вред изучению древней Псковщины. Однако создатель и руководитель музея Иван Николаевич Ларионов вновь заполнил Поганкины палаты интересными экспонатами. Впрочем, о Ларионове — в следующей главе.

ДВА ПОДВИЖНИКА

Люди, целиком отдавшиеся одной страсти, редко проходят жизненный путь гладко. Спокойная жизнь — это равнодушие ко всему, кроме своего биологического существования, она избегает и боится страстей, предпочитая компромиссы: выросла стена — обойди стороной, не лезь против течения и не разбивай локти об острые углы. Живи так — и никто не скажет про тебя плохого слова, никто тебя не обидит: от бенгальского огня никому не бывает ни холодно, ни жарко.

Но жизни, как и тесту, нужны дрожжи — страстные, одержимые люди, которые ради любимого дела способны презреть материальное благополучие, люди высокой цели и высоких устремлений. Такие люди — двигатели прогресса, без них колеса жизни вращались бы на холостом ходу.

Принадлежать к числу подвижников — нелегкая, но завидная участь.

Гражданин Пскова - душой и телом

Ларионову скоро семьдесят пять лет. Когда он появляется на улице, ему кланяется весь Псков. Ему кланяются школьники и студенты педагогического института, рабочие и домохозяйки, учителя и партийные работники — все псковичи, благодарные Ивану Николаевичу за его возвышенную любовь и дела.

Много ли пенсионеров могут гордиться таким к себе отношением? А между тем Ларионов пережил глубочайшую жизненную травму. Ему было суждено долгие годы собирать по крохам огромное духовное богатство и сразу потерять все.

Банкир, потерявший свое состояние, предпочитает пустить в лоб пулю; владелец «незримой коллекции» Стефана Цвейга, бесценные гравюры которого превратились в листы чистой бумаги, угас от отчаяния.

Иван Николаевич Ларионов, засучив рукава, начал все сначала.

Пскову Ларионов отдал себя раз и навсегда. Мало сказать, что он знает здесь каждую пядь земли, знает, что под ней было, что есть и что будет. Он любит каждый псковский камень, каждый дом, всю неповторимую атмосферу своего города. Он любит Псков, как старый моряк океан — без фразы и позы, но той любовью, которая может закончиться только вместе с жизнью, вложенной в Псков без остатка.

Еще до революции молодой историк Ларионов увлекся прошлым своего города, рылся в архивах, изучал летописи и собирал «легенды озера Чудского». Сейчас ему самому трудно сказать, думал ли он, что увлечение перейдет в страсть, станет делом его жизни. Но произошло именно так, и по-настоящему изучать прошлое Ларионов начал тогда, когда, казалось, думали только о настоящем и будущем: в годы гражданской войны. В Псков тогда приехал нарком Луначарский, крупнейший знаток и ценитель искусства. Он угадал в Ларионове фанатика — а в то время жизнь делали только люди, фанатично верящие в свое дело, — способного ради спасения картины броситься в огонь, и не ошибся. Молодой Ларионов получил мандат уполномоченного по охране памятников, объединил вокруг себя группу энтузиастов и принялся за работу.

Из тайников опустевших помещичьих домов он вытаскивал картины крупных мастеров, рылся на чердаках, буквально из печей выхватывал уже начинавшие тлеть старинные книги, в груде монастырской рухляди разыскивал рукописи и древние иконы. Трудно даже перечислить богатства, спасенные в те годы Ларионовым и его друзьями. Мраморный барельеф знаменитого итальянского скульптора эпохи Возрождения Андреа Верроккио он выкопал из тайника, вместе с пограничниками участвовал в операциях по задержке контрабандистов, пытавшихся переправить за границу произведения искусства; на базаре в Порхове купил за три рубля мраморную работу неизвестного римского скульптора I века нашей эры, и за пять рублей — этюд Репина «Улица в Тифлисе». Из самых глухих уголков области, имея ориентиром лишь догадку, Ларионов спасал полотна Саврасова, Тропинина, Брюллова, Айвазовского, Маковского и других корифеев живописи.

Это была тяжелая и опасная работа, за которую Ларионов не раз мог поплатиться жизнью. Был случай, когда она уже висела на волоске. Отступающие из Пскова бандиты Булак-Балаховича вытащили во двор древние рукописи и облили их керосином. Пользуясь минутной заминкой, Ларионов с товарищем успели унести рукописи и спасли их от неминуемого уничтожения.

Так Ларионов собирал экспонаты для Псковского музея. Сколько монастырей и церквей, брошенных усадьб и коллекций ему пришлось обойти, прежде чем в музее появились экспозиции, сделавшие его подлинным центром по изучению истории древней Северо-Западной Руси! Особенно Ларионов гордился великолепной картинной галереей. Впоследствии немало полотен из нее — к великому счастью, как потом выяснилось, — перешло в Третьяковскую галерею и Русский музей.

В этой связи Ларионов вспоминает забавный случай. Тонкий знаток искусства, сам профессиональный художник, Иван Николаевич в начале двадцатых годов организовал выставку картин. Многие из них принадлежали кисти неизвестных художников. Ларионов сам определил, к какой школе они относились, и в соответствии с этим развешивал на стенах. На открытие выставки приехала из центра авторитетная комиссия. Сколько членов — столько мнений: разгорелись отчаянные споры. Один считал, что полотно голландской школы попало в общество немецкой; другой уверял, что сия картина не итальянская, а английская. После большого шума открытие выставки решили задержать — пока Ларионов не развесит картины согласно требованиям искусствоведческой науки. На эту работу ему дали три дня. Иван Николаевич с улыбкой вспоминает, что сначала он впал в полную панику: попробуй исправь за три дня то, из-за чего вдрызг разругались авторитеты! И все же он нашел выход из положения: когда спустя три дня комиссия собралась вновь, Ивана Николаевича с ног до головы осыпали комплиментами:

— Как вам удалось в такой короткий срок все исправить?

Выставку разрешили. И лишь сам Ларионов и музейный сторож знали, что в течение трех дней ни одна картина не покидала своего места...

Иван Николаевич был счастлив, что родной город имеет отменную картинную галерею. Но ей он отдал лишь часть самого себя: пополнение музея по-прежнему было главной его задачей. Конечно, Ларионов был не только «собирателем древностей» — он их истолковывал и продолжает заниматься этим до сегодняшнего дня. Прекрасный популяризатор, автор десятков работ по истории Псковщины, Ларионов добывал материал для своих брошюр и статей в буквальном смысле слова из раскопок. Немало исторических реликвий выкопано из земли его собственными руками, научно объяснено и выставлено для всеобщего обозрения.

Много поисков и находок, удач и разочарований было у Ларионова за двадцать довоенных лет. Но он мог с гордостью признаться самому себе, что сделал все, что мог, и как ученый, и как организатор: никогда еще изучение истории Псковщины не опиралось на столь многочисленные вещественные свидетельства прошлого.

Первые, трагические недели войны... Псков быстро стал прифронтовым городом, и Ларионов понял, что музею, в который он вложил столь весомый кусок своей жизни, угрожает смертельная опасность. В эти дни он почти не спал: готовил к эвакуации экспонаты музея, тысячи полотен картинной галереи. Но эшелон, который нужен был Ларионову для эвакуации сокровищ, ему не дали: важнее было спасти людей. Вспомним лето сорок первого года и не будем осуждать руководство города за это решение: оно было единственно правильным.