Мы - псковские!

В последние дни, прямо из-под носа у фашистов, Ларионов вывез часть полотен и рукописей. Все остальное исчезло без следа. Заняв город, немцы долго искали Ларионова, обещая всякие блага за его голову: не могли простить директору музея его «преступления» против рейха — эвакуацию ценностей и общественную деятельность историка-патриота. Погоревав о нанесенном музею «ущербе», фашисты полностью его разграбили.

Сразу же после освобождения Пскова Ларионов вернулся в разрушенный город. При виде опустевших, подорванных Поганкиных палат опускались руки. Двадцать пять лет назад, в Гражданскую войну, тоже было трудно, но тогда Иван Николаевич был на двадцать пять лет моложе. Однако из пепла подымалась вся многострадальная Псковщина, а отчаяние — плохой помощник в работе.

И Ларионов принялся воссоздавать музей на голом месте. Я уже рассказывал о камне с Голгофой, который Иван Николаевич нашел при раскопках захоронения русских воинов у деревни Чудская Рудница. Эту замечательную реликвию фашисты, не разобравшись, просто выбросили из музея во двор — Иван Николаевич не поверил своим глазам, когда увидел надгробный памятник героям Ледового побоища целым и невредимым. Новые раскопки пополнили экспозиции интереснейшими экспонатами, в музее появились ремесленные изделия, орудия производства и оружие древних славян, подлинная часть избы XII века, остатки древних деревянных мостовых и водостоков, кольчуги и шлемы, мечи князей Всеволода и Довмонта... Из эвакуации возвратились в картинную галерею полотна Брюллова, Айвазовского, Шагала, Рериха, Тропинина, Репина, прижизненный портрет Петра I, принадлежащий кисти Никитина, бюст Петра I работы Антокольского, шедевры древнерусской живописи псковской школы...

Еще двадцать лет жизни вложил Иван Николаевич Ларионов в музей, в изучение истории, искусства и архитектуры Пскова и только потом решил уйти на пенсию. Не для того, чтобы предаться блаженному ничегонеделанию, забот у Ларионова предостаточно: почти ежедневно выступает он перед разными аудиториями, консультирует историков, ведет обширную переписку с коллегами, принимает посетителей и, главное, заканчивает большую книгу воспоминаний, в которой рассказывает о всех этапах своего большого пути.

Я не раз бывал в его маленькой квартирке, стены которой сплошь завешаны полотнами художника И. Н. Ларионова, и беседовал с хозяином о жизни, об истории Пскова. Несмотря на преклонный возраст, Иван Николаевич бодр и весел, болезней не признает и в самые сильные морозы, к возмущению жены, не носит шарфа.

— Но ведь мне совсем не холодно! — оправдывается он. — А с шарфом я могу вспотеть и простудиться!

В домашнем архиве Ларионова много копий интересных документов, фотографий старого Пскова, исторических деятелей. Иван Николаевич шутливо комментирует экспонаты своего домашнего музея, рассказывает связанные с ними истории. На одной фотографии — драматическая сцена: министр Гучков сообщает собравшимся на Псковском вокзале, что император Николай II только что подписал акт отречения от престола.

— Вот я стою, слева. — Иван Николаевич показывает на молодого человека с улыбающимся лицом. — Николая II я видел два раза. Последняя встреча произошла как раз в тот день, когда царь отрекся, — что и говорить, достаточно радостное событие для революционно настроенного интеллигента. А первая состоялась в 1903 году и доставила немало удовольствия нам, псковским мальчишкам. В городе проходили военные маневры, и у Троицкого собора готовился парад войск. Николай II вышел из собора его принимать, и под звуки торжественного марша мимо царя начал проходить полк драгун. А неподалеку, за оцеплением толпились зеваки, и среди них приехавшие на рынок крестьяне. Один из них бросил свою лошадь без надзора и помчался глазеть на парад. Помните: «...старая артиллерийская лошадь услышала звук трубы»? Лошадь, когда-то отслужившая свой срок в армии, почувствовала необыкновенный прилив энергии, освободилась от телеги, лихо взбрыкнула копытами и поскакала за драгунами, норовя стать в строй. Хохот, улюлюканье! Скандал был неимоверный...

Иван Николаевич с удовольствием вспоминает свои встречи с Луначарским и показывает самолично сделанные фотографии первого наркома просвещения; тепло вспоминает он и о другом частом госте Пскова, прославленном полководце Тухачевском, которого сопровождал в экскурсиях по городу; помрачнев, рассказывает скорбную повесть о работе Чрезвычайной комиссии по расследованию фашистских преступлений, членом которой он был...

На этих нескольких страницах я привел далеко не полный перечень заслуг Ларионова перед Псковом, о них можно было бы говорить еще и еще. Но об одной заслуге я хочу обязательно сказать напоследок: благодаря Ивану Николаевичу, приложившему к этому немало усилий, в Пскове живет и работает другой замечательный человек, друг и соратник Ларионова, такой же, как он, подвижник — Леонид Алексеевич Творогов.

Хранитель старины глубокой

Поначалу я вспомнил франсовского Жюльена Сорьетта из «Восстания ангелов», который не спал ночей, если кто-либо брал почитать один из трехсот шестидесяти тысяч томов вверенной ему библиотеки; потом подумал, что передо мной — классический тип аскета, неспособного улыбаться и не знающего, что такое радости жизни; потом решил, что это ученый-сухарь, взаперти наслаждающийся своими открытиями, как скупой рыцарь — сундуками. Потом понял, что Леонид Алексеевич Творогов — ни то, ни другое, ни третье, а очень сложный человек с оригинальнейшим складом ума и собственным взглядом на жизнь.

Для своих шестидесяти восьми лет Творогов подвижен и энергичен. Когда я попытался помочь ему снять пальто, он замахал руками и страшно рассердился:

— И не смейте! За кого вы меня принимаете? Я сам в троллейбусе девушкам место уступаю, а вы из меня бог знает кого делаете. Даже думать нечего!

В другой раз я хотел взять из его рук тяжеленную авоську и был совершенно уничтожен негодующим монологом, которым Творогов теоретически отстаивал свое законное право таскать авоськи и отказываться от унижающей достоинство пожилого человека посторонней помощи. Поставив меня на место, он в краткой речи определил наши дальнейшие взаимоотношения:

— Как вы уже знаете, я глух, что, с одной стороны, затрудняет общение со мной, а с другой — позволяет мне не слышать массу глупостей. Поэтому вы будете вопросы писать, желательно продуманного содержания, а я по возможности на них отвечу. Итак, вы находитесь в древлехранилище Псковского музея. Здесь собраны тысячи книг и рукописей, личные архивы и автографы известных людей. Я буду вам о них рассказывать, а вы подвергайте все сомнению и спорьте, потому что историки обычно преувеличивают древность, в отличие от женщин. Обязательно сомневайтесь, даже думать нечего! Когда человек перестает сомневаться, он выбывает из строя как мыслящее существо. Можете оставаться в пальто, у нас в подвале холодно, вы не смотрите на меня, я худой, но закаленный и никогда не болею.

Невысокого роста, с длинными по плечи седыми волосами, с вытянутым асимметричным лицом, одетый в старенький костюм и светлую рубаху, украшенную видавшей лучшие времена бабочкой, Творогов выглядел на редкость экстравагантно, вроде чудака-кудесника на пенсии. Но такое впечатление было чисто внешнее: под этой немножко театральной маской скрывался деятельный ум большой силы и эрудиции, хотя и не без «пунктика». Достаточно было десять минут послушать Творогова, как становилось совершенно ясно, что историю Пскова мы не знаем и не очень прилагаем силы, чтобы ее узнать, что роль Пскова в нашей литературе приуменьшается и что главной своей задачей он, Творогов, считает восстановление исторической справедливости в отношении к интереснейшему городу древней Руси.

— Псков — пригород, младший брат Новгорода? — негодовал он, сердито глядя на меня, словно я осмеливался утверждать что-нибудь подобное. — Это выдумали новгородцы в своих интересах! Если у вас есть хотя бы полгода времени, чтобы изучить эти рукописи, вы легко поймете: был господин Великий Псков, который всегда проводил свою самостоятельную политику, каковая, вполне естественно, часто совпадала с интересами Новгорода. Да, да, только так, и думать нечего. Сравнительное изучение летописей неопровержимо приведет нас к этому выводу. Псков просто совершенно не изучен, в отличие от Новгорода — в этом все дело. А между тем Псков — это Помпея! Мы топчем ногами землю, под которой скрываются уникальные исторические ценности!

Больше двадцати лет Творогов собирает в древлехранилище рукописи и книги, имеющие хотя бы косвенное отношение к истории Пскова, и наряду со своим другом и предшественником Ларионовым в знании деталей этой истории не имеет соперников. Деталям, косвенным упоминаниям Творогов придает особое значение. Он говорит:

— Творчество — это когда нужную мысль находишь не у Соловьева или Ключевского, а у самого себя благодаря поискам и находкам. Вот вы скажете — счастливый случай. В том-то и дело, что дилетанту, который прыгает по науке в поисках удачи, счастливый случай не дастся. Нет, нет, можете даже не думать! А дастся он только тем, кто работает, не щадя себя. Случай — это награда за танталовы муки, адский труд! Спасо-Мирожский монастырь считался постройки XIII века, а интуиция мне говорила, что это не так. Я перечитал уйму рукописей, пока случайно не набрел на совершенно, казалось бы, посторонний текст. И что же? Монастырь сразу же «постарел» на два века! Точно так же считалось, что роспись Снетогорского монастыря псковской школы живописи, а случайный взгляд на одну лишь букву уцелевшей надписи дал возможность определить, что расписали монастырь сербы. Но ведь для того, чтобы «поймать» этот случай, нужно было хорошо знать различия в начертании букв разных славянских народов! Да, да, и думать нечего. Я уже не говорю о «Слове»...

Но я настойчиво попросил Леонида Алексеевича говорить именно об этом, поскольку был наслышан, что Творогов имеет свою концепцию происхождения не дошедшей до нас копии «Слова о полку Игореве».

Несколько общеизвестных фактов. Оригинал «Слова» исчез бесследно, а его копия была обнаружена Мусиным-Пушкиным и издана вместе с русским переводом в 1800 году. При пожаре Москвы в 1812 году рукопись сгорела, а в распоряжении ученых осталась, увы, лишь копия с нее, снятая для Екатерины II. Тексты изданной в типографии книги и екатерининского текста несколько разнятся, никаких других источников нет, и с той поры не утихают споры между исследователями. Правда, скептики, оспаривавшие подлинность «Слова» и считавшие его талантливой фальсификацией, давно перевелись, и ныне отношение к ним примерно такое же, как к ниспровергателям Шекспира, бывшего, по их мнению, подставным лицом. А спорят ученые о разночтениях, смысловых значениях отдельных слов и фраз и прочих весьма важных для специалистов вещах.

Так вот, Творогов, большой знаток шедевра древнерусской литературы, произведя блестящий лингвистический анализ «Слова», доказал, что копия, найденная Мусиным-Пушкиным, была переписана в 1510 — 1512 годах в псковском Елеазаровском монастыре. Но этого мало. Источников для данной копии было три, и главный из них, содержащий полный текст «Слова», был сделан в Спасо-Мирожском (или просто Мирожском) монастыре. Продолжая лингвистический анализ, Творогов установил, что источником мирожской рукописи послужил занесенный в Псков экземпляр киевского сборника, скопированного с оригинала, принадлежавшего великому князю Святославу Всеволодовичу (1194 год). Все эти логические рассуждения, сделавшие бы честь Шерлоку Холмсу, собраны в маленькой брошюре Творогова, изданной до войны в Новосибирском университете и ставшей библиографической редкостью, хотя в свое время она вызвала весьма положительные отклики советских и зарубежных исследователей «Слова».

— Да, да, «Слово» переписывалось в Спасо-Мирожском монастыре! — с гордостью восклицал Творогов. — Печально, но мы никогда, наверное, не узнаем, кто сделал эту копию, не будь которой, мировая литература осталась бы без одного из своих украшений. Учтите — тоже случай! Я совершенно случайно натолкнулся на текст, давший мне нить для дальнейших изысканий. Да, да, спасибо Киеву, «Слово» было написано там. Но без Пскова оно бы до нас не дошло! И на этот раз не сомневайтесь, даже думать нечего: его переписал псковский монах, это должно быть понятно даже младенцу! Понимаете, как должна быть благодарна Россия Спасо-Мирожскому монастырю? Перед ним даже атеисты могут смело снимать свои шапки. Не улыбайтесь! Решили про себя небось, что я подгоняю факты для-ради псковского патриотизма? Ошибаетесь, молодой человек. Я старый ленинградец и Псковом как следует занялся именно после того, как начал познавать его историческую роль — в частности и в отношении «Слова». Да, я псковский патриот и не собираюсь этого отрицать. А что? Величайшие двигатели души — честолюбие и патриотизм, только не квасной, его я терпеть не могу и презираю. Квасной патриот подгоняет факты к своей скудной идейке и развешивает ярлыки, я с недоверием отношусь к людям, которые это делают. Страшная штука — ярлык! Вот говорят, что Твердила открыл немецким рыцарям ворота Пскова, что он — изменник. Гвоздями ярлык к нему прибили. А знаете ли вы, что Твердила — друг детства Александра Невского, сын его воспитателя? Не только в этом, во многих фактах нужно еще разобраться. Бывает, что случайная характеристика личности в постороннем тексте оказывается куда точнее и ценнее целой написанной о ней апологетической книги. Бывает, и не говорите, даже думать нечего. Так что никогда не клейте ярлыки, а то потом будет очень стыдно. Ну, пошли, покажу кое-что из моих сокровищ.

— Может быть, вы устали? — предупредительно спросил я (запиской, разумеется).

Вот когда мне досталось по-настоящему!

— Это я устал? — рассердился Творогов. — Если вы собираетесь меня унизить, то вам не удастся! Коли сами устали — можете отдыхать, а я люблю двигаться. Да, да, я и в волейбол летом играю, я крепкий. Помните «Портрет Дориана Грея»? Так у меня все наоборот: лицо старое, а душа молодая. То-то. По вашему лицу вижу, что извиняетесь, и прощаю вас великодушно, с условием, что это в последний раз. Учтите, люди устают только от безделья и излишней пищи. Силы жить мне дает работа. Конечно, и пища тоже, но я ем очень мало, уже лет двадцать пять не обедаю вовсе, главное горючее для меня — труд. Да, да, именно труд — эликсир бодрости, даже думать нечего. Видите все эти книги и рукописи? Я считаю, что собрал всего четыре процента, еще нужно девяносто шесть. Значит, я должен жить как минимум до ста двадцати лет, так и будет, можете не сомневаться... Вот, смотрите... Нет, эту рукопись я вам не покажу, а то вы о ней напишете и у меня снова заберут в Центральный музей, как уже не раз бывало. Нет, нет, и не просите. Вот это — пожалуйста, тоже любопытные документы. Два подлинных письма Петра I, датированные 1713 и 1717 годами. Разрешаю, можете дотронуться и приобщиться...

Я так и сделал — бережно и с огромным почтением. С той поры, как я впервые прочитал замечательную книгу Алексея Толстого, личность Петра всегда вызывает у меня особый интерес. Я считал и сейчас считаю, что Толстой в силу разных соображений многое о Петре недосказал, но хотя по своей жестокости Петр нисколько не уступает Ивану Грозному, во всем остальном он на голову выше царя-опричника. Грозный Россию запугал — Петр сделал ее умнее. Как и Грозный, Петр тоже рубил головы — но оставшиеся он заставлял мыслить. Всколыхнуть закостеневшую в средневековом невежестве страну и вывести ее на мировую арену могла только грандиозная личность, а всякий великий политический деятель всегда полон противоречий, как полна противоречий сама политика. Недаром даже Эйнштейн считал ее самой сложной из наук.

Однако я отвлекся. Закрыв стеклянную витрину с письмами Петра, Творогов продолжал:

— А вот письма Екатерины II Абраму Ганнибалу и членам его семьи. Кстати, мы располагаем подлинниками архива Абрама Ганнибала, «арапа Петра Великого». Слышали? А про князя Курбского тоже слышали? Очень приятно встретить образованного человека. Так перед вами книга, которую Курбский читал в Литве. Эту книгу, глаголемую «Рай» (творения святых отцов Церкви), по просьбе опального князя выслал в Литву старец Вассиан из Псково-Печерского монастыря. Видимо, Андрей Курбский не раз прибегал к литературе, чтобы черпать из нее аргументы для своей знаменитой полемики с Грозным.

Работа над старинными рукописями и книгами отнимает у Творогова много времени. Он разыскал в них сотни подробностей, обогативших наши представления о прошлом Пскова, его культуре и искусстве. В совершенстве владея славянскими языками и диалектами, он вылавливает из старинных текстов подробности, ускользнувшие от других исследователей. К сожалению, об этой стороне своей работы Творогов рассказывал скороговоркой, хорошо сознавая довольно скудную эрудицию собеседника, лицо которого вытягивалось, когда хозяин древлехранилища цитировал выдержки из древнеславянских текстов.

В последние годы у Творогова появился еще один «конек»: открытие и возвращение Пскову известных в прошлом земляков. Так, изучив множество личных архивов, Творогов обнаружил целый цикл неопубликованных стихотворений поэта-демократа XIX века А. Н. Яхонтова и сделал их достоянием широкого читателя. Из архива героя Отечественной войны 1812 года генерала Коновницына Леонид Алексеевич узнал, что его сыновья были декабристами, а дочь Елизавета стала женой декабриста Михаила Нарышкина — разве не приятно псковичам иметь такую страничку в истории своего города? Пушкин, Мусоргский, Римский-Корсаков — имена, делающие честь приютившей их Псковщине, — также представлены в древлехранилище различными документами.

— В порядке антракта, — Творогов улыбнулся, — взгляните на портрет этого вельможи. Что, заурядное лицо? А ведь знаменитость, персона, воспетая Пушкиным! Помните: «В академии наук заседает князь Дундук»? Он перед вами: князь Дондуков, кстати, не Михаил, как обычно считают пушкинисты, а Никита Иванович.

К Творогову часто приходят студенты писать дипломные работы, аспиранты ищут материал для диссертаций. Он охотно делится с ними своими знаниями, учит читать древние рукописи, подсказывает идеи, которые разбрасывает с такой же щедростью, как ежедневный корм своим любимцам-голубям во дворе Поганкиных палат. Единственное, чего он терпеть не может, — подсказывать тему научной работы. Тема, говорит Творогов, должна прийти сама собой, она рождается из материала.

Я повидал на свете людей жадных и скупых, щедрых до мотовства, самых в этом плане обычных, каких большинство, но впервые в жизни встретил совершенного бессребреника: никогда еще я не видел человека, столь равнодушного к деньгам и одежде, пище и крову. У Творогова ничего не стоит одолжить деньги без отдачи, хотя зарплату он получает весьма скромную. Меня это удивило — я был убежден, что он имеет высокую ученую степень. Даже один из его небольших трудов, брошюра о «Слове», судя по письмам к Творогову крупнейших специалистов, наверняка стоит докторской диссертации.

— А зачем деньги старому холостяку? — удивился Творогов. — Одет я, как видите, хорошо, и не улыбайтесь: костюм у меня крепкий; на еду и корм голубям зарплаты хватает, на курорты я не езжу, потому что организм здоровый, а потом — на кого же оставлю древлехранилище? Отпуск я провожу здесь, работа — лучший отдых, да, да, не говорите, даже думать нечего. Вы ведь давно догадались, что я честолюбив; человек остается в делах своих, так и я буду жить после смерти — в моем древлехранилище. Только я намерен еще жить долго, многое нужно сделать и на многие вопросы ответить. И есть среди них один, главный: кто после Ларионова и меня будет заниматься историей Пскова? Иван Николаевич на пенсии, книгу пишет, а я глухой, со мной ученикам трудно... Как видите, положение безвыходное, нужно продолжать жить и работать, чтобы найти молодого ученика-энтузиаста, который променяет заманчивый белый свет на этот подвал и возьмет дело в свои надежные руки. А на произвол судьбы древлехранилище, извините, оставить не могу. Да, да, только так, даже думать нечего!

ХОЗЯЙКА ОСТРОВА ЗАЛИТА

А теперь вновь вернемся к нашему путешествию.

Из Пскова, согласно утвержденному на семейном совете плану, мы должны были отправиться на острова Псковского озера. Пока мы наводили справки и раздумывали над способом передвижения, сама судьба решила пойти нам навстречу. Как оказалось, в городе проходило совещание, на котором, «по агентурным сведениям», присутствовал председатель колхоза имени Залита. Разумеется, я отправился туда. Предводитель мужественных рыбаков Псковского озера оказался в зале заседаний. Нас познакомили, и мы пожали друг другу руки.

— Татьяна Ивановна, — приятным грудным голосом представился председатель.

Не знаю, как вас, но меня всю жизнь преследует роковое несовпадение: мои просьбы всегда опаздывают на один день.

— Ах, если бы ты обратился ко мне вчера, — с трогательной укоризной сообщает знакомый. — Я бы тебе одолжил хоть двести рублей!

— Мне не надо двести, — уточняю я. — Одолжи пятерку до получки.

— Ну где ты был вчера! — ломает руки знакомый. — Какая там пятерка! Я бы мог...

Дальше разговаривать бесполезно: я опоздал на один день. Впрочем, обратись я с этой просьбой вчера, результат был бы совершенно тот же.

— Ах, где ты был позавчера! — завыл бы знакомый. И так далее.

Однако возвращаюсь к только что покинутому нами председателю колхоза имени Залита.

Передо мной стояла слегка полнеющая женщина лет тридцати пяти, с приятным спокойным лицом и с некоторым вызовом смотрела на меня большими серыми глазами. Я перевел этот взгляд следующим образом: «Да, я действительно занимаю весьма оригинальную для женщины должность. Но если вы настроены этим обстоятельством умиляться, мы вряд ли найдем общий язык».

Я решил не умиляться и перешел к делу.

— Значит, хотите нас отобразить? — выслушав меня, произнесла Татьяна Ивановна.

— Вот именно, — признался я. — Люди, знаете ли, жизнь, трудовые будни.

— А где вы были вчера? — послышался убийственно знакомый вопрос.

Выяснилось, что с трудовыми буднями получается маленькая неувязка: сегодня утром вернулись с промысла последние суда, и лов прекращается на три недели.

Я снова опоздал на один день. Кстати, обнаружилось это в тот момент, когда персональная моторка председателя подходила к острову Залита. Как легко понять, мой оптимизм сразу же очутился где-то в районе абсолютного нуля, поскольку смысл поездки я видел именно в отображении рыбацких будней. Однако Травка и Малыш так шумно восторгались красотами острова, что я ограничился тихим чертыханьем, и мы проследовали в маленький и чистенький домик неподалеку от берега, изысканно именуемый гостиницей. И лишь на следующий день, просмотрев исписанные в блокноте листки, я повеселел и решил, что дела мои вовсе не так плохи.

Остров, в названии которого увековечена память расстрелянного белогвардейцами революционера Ивана Яковлевича Залита, — одна из интереснейших достопримечательностей Псковщины. Этот подарок преподнесли ей ледники, которые издавна шефствовали над областью. Приятно все-таки, будучи типично материковой административной единицей, иметь в своем распоряжении всамделишный остров — два с половиной квадратных километра суши, со всех сторон окруженных водой. Более того, в нескольких сотнях метров находится еще один остров — скажем прямо, не Гренландия, но все-таки настоящий остров, этакий младший братишка Залита. Носит он имя Белова — соратника Залита по революционной борьбе.

Острова расположены километрах в десяти от берега, и когда из речки Толбы входишь в озеро на моторке, видишь лишь их контуры да колокольню белой церквушки. Моторка стремительно несется по озеру, и острова медленно проявляются, как отпечатки с негатива в растворе, но все равно еще долго остается впечатление их сказочности и нереальности, словно перед тобою возник невидимый град Китеж; наконец, ты четко различаешь дома, людей, веришь, что это не мираж, и чувствуешь себя капитаном Куком, открывающим нисколько в этом не нуждающиеся экзотические земли.

Испокон веков острова населяют рыбаки, эта своеобразная прослойка крестьянства, со своими древними традициями и сложившимся образом жизни. Здесь не сеют, не жнут: острова сплошь застроены, крохотные огороды не в счет; рыба — вот хлеб рыбака, его валюта. В озерах ловятся судак, лещ, сиг, ряпушка и снеток, крохотная рыбешка, весьма популярная у любителей пива, которые вяленого снетка предпочитают ракам. Покосов, разумеется, здесь нет, но коровы живут и здравствуют: рыбакам выделены участки на материке. Как раз в те дни, когда мы были на острове, можно было видеть такое зрелище: с утра до ночи к берегу шли моторки, столь загруженные свежескошенной травой, что казалось, будто по озеру сами собой плывут огромные копны с сидящими наверху людьми.

Я сидел в правлении колхоза и ждал, когда Татьяна Ивановна освободится. В доме шел ремонт, и весь аппарат правления разместился в одной большой комнате. Он состоял из одних женщин, и это показалось мне забавным. Что ни говорите, а картина довольно редкая: физическая работа, даже неквалифицированная, выпала на долю мужчин, а их труд учитывают женщины. Куда чаще бывает наоборот. Поначалу я просто не поверил своим глазам: бревна, камни, ящики с продуктами в сельмаг — все таскали мужчины.

Но самое любопытное, что рыбаки возвели на председательский трон женщину без всякого нажима, даже с превеликим удовольствием. Я вовсе не умиляюсь этим фактом, но справедливости ради отмечу, что женщина во главе рыболовецкого колхоза — явление достаточно уникальное, я лично такого не припомню. Кажется только, что на Дальнем Востоке одна женщина капитанствует на рыболовном траулере — и все. Если мои сведения неточны — прошу дополнить.

Уроженка острова Залита, где все рыбаки знали ее с пеленок, Татьяна Ивановна Кочевнина всю жизнь проработала в колхозе — учеником счетовода, счетоводом, бухгалтером. Специальность не из тех, перед которыми благоговеют рыбаки. Нужны были особые обстоятельства, чтобы обычная с виду женщина возглавила сильный и очень требовательный к вожаку коллектив мужчин.

Предшественника Татьяны Ивановны проводили без сожаления: положение колхоза было плачевным. Соймы — рыболовные суда, дышали на ладан, и лишь впитавшаяся в кровь любовь к родному острову удерживала людей в колхозе. Было ясно, что вывести хозяйство из прорыва сможет только сильный и волевой человек, хорошо понимающий специфику экономики промысла. И почти все сошлись на том, что эти качества в самом подходящем сочетании имеются у Татьяны Ивановны. «Почти все» — потому что далеко не каждый мужчина — а рыбаки мужчины настоящие — найдет в себе мужество добровольно передать бразды правления женщине. Иные в открытую смеялись, другие возражали, но большинство проголосовало за Кочевнину - и не ошиблось. Став председателем, Татьяна Ивановна быстро доказала, что не штаны или юбка, а совсем другие вещи характеризуют руководителя. Первым делом она изыскала средства и капитально отремонтировала флот, купила два буксира и новые орудия лова, внесла серьезные изменения в организацию добычи и хранения рыбы. Колхоз стал оживать, работа на промысле вновь стала выгодной, и скептики замолчали. Что они могли сказать, если из постоянной мишени для критики колхоз превратился в мощное промысловое предприятие, дающее устойчивый доход? Теперь уже не услышишь на острове такого диалога:

— Разве это бабы дело? Вот прежний, Мусатов...

— Что Мусатов? При нем флот развалился, а при ней вырос. Согласен?

— Вроде...

— Мусатов всех крыл в пять этажей, а Татьяна?

— Да нет, Татьяна обходительная.

— Ну, так что ты хвост поднимаешь?

— Знаешь, не бабье это дело...

Пожалуй, нынче скептик не найдет себе собеседника — с уважением относятся рыбаки к своему необычному председателю. Уважают за деловитость и ум, за ненормированный — с утра до ночи — рабочий день, за то, что в самые горячие дни вместе со всеми выходит на промысел, не гнушаясь никакой работой. А Татьяна Ивановна, рассудительная, спокойная и симпатичная, с достоинством несет нелегкое бремя руководителя мужского коллектива.

Итак, я бродил по правлению, читал лозунги и ждал, пока Татьяна Ивановна освободится. В комнате стоял гул, председательский стол непрерывно находился в осаде, и вскоре я понял, что ждать придется до вечера. Вот явилась бабка с жалобой на дочку, которая вышла замуж, уехала и три месяца не пишет, по каковому поводу председатель должен ей строго указать. Татьяна Ивановна тут же сочинила строгое внушение дочке. Потом явился штукатур с нижайшей просьбой — выдать трешку в счет зарплаты.

— Похмелиться? — упрекнула Татьяна Ивановна. Штукатур, шевеля губами, внимательно рассматривал потолок.

— А ведь ты хороший мастер, в деле на тебя любо-дорого смотреть, — прорабатывала его Татьяна Ивановна. — Неужели не преодолеешь в себе такую гнусную слабость? Вот человек из редакции сидит, возьмет да рассказ о тебе напишет. Хорошо будет?

— Стало быть, трешку в счет аванса, — продолжая изучать потолок, пробормотал штукатур.

— Нет уж, зарплату жена получит, — решила Татьяна Ивановна. — Я тебе из своих дам рубль сорок, вина купишь, нечего водкой отравляться. Учти, в последний раз!

Штукатур взял рубль сорок, критически подбросил деньги на ладони и удалился.

Его сменил бригадир, которому нужны люди для починки сетей, за бригадиром пришел учитель — насчет ремонта школы, потом... Короче, аудиенции я так и не добился. Татьяна Ивановна избавилась от корреспондента способом, делающим честь ее изобретательности: познакомила меня со звеньевым Василием Алексеевичем Тихановым, который тут же предложил выйти в озеро на моторке и поудить рыбу.

Теперь, когда я рассчитался за командировку, могу признаться: мои суточные за этот день бухгалтерия выбросила на ветер. Представляю, как бы я завертелся, если бы главбух прямо меня спросил: «Что вы сделали для родной редакции двадцать шестого июля?» Скорее всего, конечно, я бы что-нибудь ему соврал, но иногда мною овладевает необыкновенная искренность, и я могу сдуру ляпнуть чистую правду. Но самое страшное не это, глубина моего падения в другом: я не испытываю ни малейших угрызений совести — настолько хороша была рыбалка.

НА РЫБАЛКЕ

Василий Алексеевич Тиханов — потомственный рыбак. Ему лет сорок, но дубленная ветрами кожа лица делает его старше. Широкие плечи, могучая грудь колесом изобличают в нем большую силу, которая рыбаку покамест нужна куда больше, чем умение играть на рояле. Большую часть года Василий Алексеевич проводит на промысле, где ловит рыбу сотнями центнеров, но в свободное время он отнюдь не брезгует побаловаться удочкой. У него есть любимая присказка, которая поначалу сбила меня с толку. Спустя несколько минут после нашего знакомства я необычайно вырос в собственных глазах, поскольку каждая моя фраза получала такую оценку: «Остроумно сказано». Я было решил, что перешел из количества в качество и отныне с моего языка, как золотые монеты, скатываются сплошные остроты. Но когда на реплику Малыша: «Отличная сегодня погода!» Василий Алексеевич ответил: «Остроумно сказано», я все понял.

Любопытная психологическая деталь: в ту минуту, когда решалась судьба рыбалки, сыновья — Василия Алексеевича, Коля и Витя, бегали по берегу в сотне метрах от нас. Но стоило папе произнести слово «рыбалка», как мальчишки, словно летучие мыши, завертели своими локаторами и насторожились. И не успел я моргнуть глазом, как они уже сидели в моторке с невесть откуда взявшимися удочками в руках. Отсюда следует, что интуиция мальчишки — пока еще не изученная область, «терра инкогнита» науки. Если данный случай заинтересует специалистов, могу добавить, что ветра в тот день не было и услышать наш разговор мальчишки никак не могли.

Высокую честь заводить мотор Василий Алексеевич доверил старшему сыну Коле, красивому и уверенному в себе мальчишке двенадцати лет. Кстати, на физиономиях всех пацанов острова лежит печать высокой гордости и уверенности в прекрасной судьбе — все они будущие военные моряки. С юных лет вместе с отцами они выходят в открытое озеро на промысел, получают настоящее штормовое крещение, плавают как рыбы — попробуй не пошли такого на флот, нанесешь кровную обиду.

Витя моложе Коли на год, но ростом и сложением не уступает старшему брату. Тем не менее поводов для недовольства у него хоть отбавляй: мотор заводит Коля, червей копает Витя; начинается рыбалка — удит Коля, а червей наживляет Витя. Ничего не поделаешь, право первородства, эта древнейшая из традиций, дает старшим сыновьям неслыханные преимущества. Ворчи не ворчи, а делу не поможешь. Тем более что роли распределил отец, авторитет которого непререкаем.

Сначала мы бросили якорь у каменной гряды в проливчике между двумя островами, неподалеку от песчаной косы, вдающейся в озеро. На косе в томных позах лежала абсолютно неожиданная публика — десятка три коров.

— Загорают на пляже, — хмыкнул Василий Алексеевич. — Принимают солнечные ванны и водные процедуры.

Я еще не видывал коров, которые по доброй воле проводили бы свой досуг на песке, и поинтересовался, в чем причина такого оригинального поведения. Оказалось, коровы загорают вовсе не потому, что так требует мода. Просто с материкового сенокоса привезли траву-осоку и рассыпали ее по всей территории острова на просушку. Разумеется, увидев такое лакомство, коровы немедленно бы отправились его дегустировать — если бы их на несколько часов раньше уже не отправили на косу, «на курорт», как говорят островитяне. И курортницы поневоле часами загорают на превосходном песчаном пляже, время от времени приподнимая разморенные зноем морды и лениво переговариваясь:

— Ну и житуха... Моя кузина небось на материке целый день пасется, во какие бока отъедает. А здесь?

— Деревья и те досками от нас отгораживают, — мычит другая. — Боятся, что мы листочками полакомимся. Му-у-у!

— Чьи бы коровы мычали... — упрекает подруг третья. — Живем на всем готовом, вдоволь купаемся, дышим сплошным озоном — слушать противно таких нытиков, му-у-у-у!

Рыбалка между тем приняла у нас какой-то странный оборот. Коля таскал одного окуня за другим, двух рыбешек поймал я, и ни разу не клюнуло у Малыша. И червяков он насаживал самых аппетитных, и трижды сплевывал через левое плечо, и шептал про себя заклинания — поплавок его удочки спокойно дремал на зеркальной глади озера. Малыш, престиж которого сильно упал после вышегородской рыбалки, сидел мрачный, как туча. Единственное, что чуть-чуть примиряло его с жизнью, — это необъяснимые неудачи Василия Алексеевича, у которого окуни упорно срывались с крючка. Рыбак удивлялся и разводил руками.

— Никто на борту не свистел? — спохватился он.

— Нет, — горестно ответил Малыш, с ненавистью глядя на поплавок. — Я не свистел...

— Остроумно сказано, — похвалил Василий Алексеевич. — Тогда поехали на другое место.

На другом месте ситуация частично изменилась. Рыбу уже таскал я, с крючка срывалась она у Малыша, а поплавки на двух удочках Василия Алексеевича (он забрал вторую у Коли) лежали на воде, как окурки. Наконец он не выдержал, передал удочки сыновьям, и в ту же секунду оба поплавка стремительно ушли вниз.

— Чертовщина какая-то, — поражался Василий Алексеевич, в то время как торжествующие мальчишки снимали с крючков рыбу. — Никто на борту не свистел?

— Я не свистел, — вздохнул несчастный Малыш и шепнул мне: — Может, поменяемся?

Я великодушно согласился на эту сомнительную сделку. «Рыба — она словно карта, — спокойно размышлял я, — раз пошла — ничем не остановишь».

Едва успел я высказать себе эту умную мысль, как Малыш выдернул из воды полукилограммовую рыбину. Это был самый крупный трофей дня, и Малыш задыхался от законной гордости. Затем с интервалом в полминуты он вытащил одного за другим штук пять окуней. Я нервно закурил, но было поздно. Больше я не поймал ничего. Мы проторчали на озере еще несколько часов, но поплавок на удочке, которую мне столь вероломно всучили, не дрогнул ни единым мускулом. Это был самый неподвижный поплавок, который мне когда-либо приходилось видеть, от одного его вида у меня закипала кровь. По моему требованию мы четыре раза меняли место, но ничего путного из этого не вышло. Мальчишкам просто надоело без конца подсекать и заряжать крючки, каждая новая рыбина уже вызывала у них равнодушный зевок, а мою удочку словно стукнул паралич.

— Оставьте это дело, — посоветовал Василий Алексеевич. — Была бы рыба как рыба, а то — мелочь!

Это был достойный выход из положения. Я согласился, что такая мелочь недостойна внимания настоящих рыбаков. Суровыми взглядами мы пригвоздили к месту хихикнувших мальчишек, уселись на корму и закурили.

— Главное в рыбалке — свежий воздух, — убедительно сказал Василий Алексеевич. — Удочка — детская забава.