Мы - псковские!

— На сеновал? — удивился он, выслушав нашу просьбу. — Да у меня дом большой, все поместимся!

Мы дружно замотали головами: хотим на сеновал. Геннадий Николаев — так звали тракториста — развел руками и счел своим долгом честно предупредить, что под сеновалом размещается довольно шумная компания: корова, свинья, овцы, петух и десятка два кур. Если такое общество устраивает, то он, Геннадий, конечно, не возражает.

Мы хором сказали, что устраивает, зажгли фонарик и гуськом полезли на сеновал. Через пять минут мы нежились на мягком, необыкновенно пахучем сене. Первый этаж мычал, хрюкал, блеял и кудахтал, но мы пожелали друг другу спокойной ночи и быстро погрузились в крепчайший сон.

«У ЛУКОМОРЬЯ ДУБ ЗЕЛЕНЫЙ...»

Недавно один журнал устроил викторину, гвоздем которой был вопрос: «Какие великие открытия сделаны неспециалистами в данной области?» У меня есть основания полагать, что исчерпывающего ответа не даст ни один эрудит, если даже он носит очки с двухлетнего возраста. Дело в том, что одно замечательное открытие сделано совсем недавно мною, как уже догадался читатель. Речь идет о радикальном средстве от бессонницы.

Пройдите пешком за сутки тридцать километров по дорогам и бездорожью, умойтесь, поужинайте и ложитесь спать, предварительно выкинув в окно шарлатанские шарики, пилюли и микстуры. Гарантирую десять часов крепчайшего сна под райскую музыку собственного храпа. Даже в том случае, если из вас сделают боксерскую грушу, вы проснетесь лишь для того, чтобы пробормотать: «Нельзя ли повежливее?»

Итак, будем считать, что с бессонницей отныне покончено. Сознавая, что в медицинских кругах начнутся ожесточенные дискуссии, дам некоторые рекомендации. Дозировка ходьбы должна быть строго индивидуальной, в зависимости от причины нервного расстройства. Допустим, писатель страдает бессонницей из-за того, что его обругали в критической статье либо — еще хуже — вообще не упомянули. В этом случае достаточно двадцати километров по пересеченной местности. Неразделенная любовь к издательству излечивается несколькими марш-бросками на тридцать километров, желательно все-таки с последующим авансом. Но если произошло самое страшное — писателя забыли поместить в энциклопедию, — рекомендуется быстрым темпом обойти вокруг земного шара и вымыть ноги комнатной водой с мылом. Короче, опытный врач, пользуясь данной методикой, всегда сумеет определить необходимый для страдающего бессонницей километраж.

Возвращаюсь к своему повествованию. Проснувшись, мы встали, силой стащили вниз сонного Малыша и пошли на озеро. Деревянный мосточек, с которого мы умывались, называется лавинка — нежное, ароматное слово. Умывались с лавинки, сидели на завалинке, где весной была проталинка, — прямо в песню просится. Наслышишься таких слов и поневоле захочешь писать стихи и прочие лирические произведения, охраняемые авторским правом.

У нашего хозяина тракториста Геннадия гостил родственник, ленинградец Анатолий Писарев, спортивного склада высокий и симпатичный парень. Узнав, что влечет нас в Вышегород, он немедленно оседлал свой велосипед. И мы двинулись в путь, нетерпеливо бормоча про себя упоительные строки:

— «У лукоморья дуб зеленый!» — декламировала Травка.

— «Златая цепь на дубе том!» — подхватывал Малыш.

— «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей», — взволнованно напоминал Анатолий.

— «В темнице там царевна тужит», — скорбел Малыш.

— «А бурый волк ей верно служит», — успокаивал Дмитрий Иванович. — Шевелись, Четверг!

В двух километрах от Вышегорода, за деревней Михалево, находится Пушкин-Камень, которым местные жители гордятся не меньше, чем ленинградцы — Медным Всадником. В двадцатых годах прошлого века в Михалеве жил кишиневский приятель Пушкина и будущий товарищ Лермонтова Николай Иванович Бухаров. Не всякий из людей может похвастаться тем, что дружил с двумя великими поэтами. Правда, местное предание намекает на то, что Пушкин трясся из Михайловского до Михалева не только для того, чтобы насладиться беседой с Бухаровым: у отставного гусара была красавица сестра, а ни один биограф Пушкина еще не обвинил великого поэта в равнодушии к женщинам. Современное пушкиноведение, однако, предполагает, что поэта влекла в Михалево редкостная красота здешних мест — парк, спускавшийся к озеру Локно, коса, которую михалевцы называют лукою, колоссальный дуб «в пять с половиной аршин обхватом», а подле него — вырубленный в камне диван и восемь кресел. Может быть, пушкинисты и правы, но предание чем-то мне симпатичнее.

Как бы то ни было, все сходятся в одном: именно в Михалеве Пушкин написал свое знаменитое вступление к поэме «Руслан и Людмила». И поэтому мы, не останавливаясь, прошли через Вышегород, оказавшийся большим селом, преодолели два километра чудовищной дороги до Михалева и попросили первую встречную девчурку провести нас к Пушкин-Камню. Минут пятнадцать ходу — и тенистая лесная тропа привела нас на опушку. Обгоняя друг друга, мы побежали к залитому солнцем огромному валуну.

В камне было вырублено широкое ложе. Здесь когда-то сидел Пушкин, и камень, кажется, хранил его тепло. Да, он сидел именно здесь, в этом не было сомнений: в отличие от бесчисленных музейных вещиц, которыми якобы пользовался Пушкин, этот камень был подлинный, без подделок. А вот и озеро, метрах в ста направо, и лука, вдающаяся в него, и тридцать витязей прекрасных вот-вот выйдут, чтобы убедиться, что «лес и дол видений полны». Нет только дуба — одни говорят, что его случайно поджег пастух, забывший про свой костер, другие — что дуб срубили в конце прошлого века.

Но поразительной красоты место как будто создано для того, чтобы на вас нахлынуло очарованье и чтобы вы погрузились в волшебные сновиденья. Сдавленные со всех сторон лесистыми холмами, чуть вздрагивают голубые воды большого озера; прозрачное небо обволакивает землю сухим и теплым воздухом; за тридевять земель в звенящей тишине слышно, как отсчитывает годы кукушка... Наверное, вот здесь, метрах в пяти от каменного ложа, стоял дуб, под сенью которого Пушкин слушал сказки ученого кота — «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой».

Удивительно, как человеческий гений одухотворяет природу! Нет, мимо этого места вы все равно не прошли бы равнодушно, но сознание того, что именно оно вдохновило Пушкина на необыкновенные стихи, вдохнуло в этот уголок земли какую-то особую жизнь. Здесь все насыщено видениями, рожденными воображением поэта, — сказочное ощущение, которое с еще большей силой проявляется в Михайловском.

Когда-то к Пушкин-Камню на праздники съезжались колхозники, сюда издалека приходили школьники с цветами и влюбленные. Но нынче, к сожалению, об этой традиции малость подзабыли. И это обстоятельство привело к совершенно неожиданному на первый взгляд явлению: то в одной, то в другой деревне вдруг обнаруживаются старожилы, которые точно знают, что знаменитый дуб возвышался «во-он там, на околице». В округе уже появилось полдесятка лжедубов и два-три лжелукоморья. Михалевцы, конечно, пылко отстаивают историческую правду и поднимают на смех самозванцев, но те не унимаются: им тоже нужен Пушкин, нужны легенды, связанные с его именем, столь любимым на Псковщине.

Но одно дело — бездоказательные утверждения и совсем другое — подлинный Пушкин-Камень, на который не осмеливаются посягать даже самые фанатичные соседи.

— Ну, скажи, — спрашивает местный, — сидел Пушкин на этом камне?

— Сидел, — со вздохом соглашается сосед.

— С него лукоморье видать?

— Видать... — Новый вздох.

— Так где, значит, дуб стоял? — торжествует михалевец.

— У нас, — упрямится сосед.

— Ну зачем Пушкину твой дуб нужен, когда у него был свой? — горячится михалевец. — Совесть у тебя есть?

Упаси вас бог подвергнуть сомнению михалевский дуб — могут побить. Но если вы проявите горячий интерес и евангельскую веру, вам расскажут свою, самую точную версию знаменитых пушкинских строк. Вот она.

Пушкин, конечно, приезжал в Михалево ради красавицы Бухаровой, которую строгий брат держал взаперти под семью замками («в темнице там царевна тужит»). Дед Бухарова, слепой старик, бродил целыми днями, держась за протянутую по парку веревку, и рассказывал посетителям разные интересные истории («и днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом»). Пушкин хотел похитить красавицу, именно которая, а не Наталья Николаевна Гончарова, должна была стать его женой, но жестокий брат разузнал про это и силой увез Пушкина из Михалева («через леса, через моря колдун несет богатыря»). Так что ничего у Пушкина не вышло, и его утверждение: «И я там был, и мед я пил» во второй своей части вызывает у местных жителей недоверие. Они убеждены, что получилось наоборот: «По усам текло, да в рот не попало».

У Пушкин-Камня мы пробыли остаток дня: сварили на костре обед, купались в озере, читали наизусть Пушкина — кто что помнил. А когда собрались уходить, я заметил, что Анатолий помрачнел.

— Расскажу приятелям, что побывал здесь, — признался он, — а они не поверят. Ведь о таком месте никто и не слышал...

Настоящими строками подтверждаю: да, Анатолий Писарев, техник из Ленинграда, является одним из немногих счастливцев, повидавших Пушкин-Камень.

Затем мы возвратились в Вышегород и пошли осматривать церковь. Она возвышалась на вершине высокого холма, забраться на который — уже кара Божья, наказание за грехи, смиряющее гордыню. Учитывая возрастной ценз верующих, священник должен был бы организовать продажу валидола. Построена церковь сто лет назад местным помещиком генералом Бибиковым. По преданию, он скатился на вороных с крутого холма, остался жив и в благодарность за чудесное спасение подарил Господу храм сей. Столь прекрасная издали, церковь сильно теряет при непосредственном знакомстве: видны старческие морщины, седина, дряхлая монументальность. Стены несокрушимые, на века: как рассказывают старики, раствор замешивали на белке, и вся крестьянская округа на десять лет позабыла вкус яичницы.

На стенах следы пуль: в годы войны фашисты расстреливали здесь партизан. Неудивительно, что, хотя ряды верующих сильно поредели, церковный двор ухожен и обсажен цветами. На братской могиле народных мстителей — имена погибших, и среди них — имя одиннадцатилетнего Гавроша, партизана Сережи Евдокимова. Сколько таких могил на многострадальной Псковщине...

ВЫШЕГОРОДСКИЕ КАРТИНКИ

Ночью на колокольне вышегородской церкви повис белый флаг. По селу пронеслось: — Религия сдается в плен!

Священник хватался за голову и стаканами пил валерьянку. Уж он-то знал, что закрепленный на недосягаемой высоте флаг свидетельствует не столько о капитуляции Господа Бога, сколько о явном избытке жизненных сил у безбожников-студентов.

В середине тридцатых годов произошло весьма прискорбное для местного прихода событие: Ленинградский горный институт, соблазненный причудливым вышегородским рельефом, создал здесь базу для летней практики. И с той поры по селу и его окрестностям с теодолитами в руках бродят сотни будущих геологов и геодезистов — крепкие, веселые парни и коротко стриженные независимые девушки. На горе возле церкви они воздвигли деревянные коттеджи, палатки, спортивные площадки, и по вечерам на всю округу разносятся студенческие песни под гитару и магнитофонные твисты.

— Изыди, сатана, — крестятся прихожане.

Куда там!

А появление флага на колокольне имеет свою предысторию. Лет восемь назад, не в силах противостоять искушению, несколько безбожников совершили ночной набег на фруктовый сад одного из руководящих деятелей прихода. Тот поступил не по-христиански, и всю ночь любители свежих фруктов сидели в озере и вымывали соль из пострадавших частей тела. И следующей ночью над церковью повис флаг — акция, которую студенты провели под лозунгом: «Креста на вас нет!» Священник откупился от студентов несколькими мешками яблок, но сила традиции велика: страдания коллег предшествующего поколения требуют отмщения, и каждое лето над злосчастной церковью взвивается флаг.

Вот и сегодня утром, проснувшись, начальник практики Николай Михайлович Свирщевский первым делом взглянул на церковь.

— Черти! — простонал он.

Предстоял унылый и долгий разговор со священником.

— Кто это сделал? — загремело по лагерю.

«Черти» недоуменно пожимали плечами. В их открытых и честных глазах светилась такая добродетель, что Николай Михайлович безнадежно махнул рукой и, как всегда, пошел на компромисс. Он ничего не видел, ничего не знает, никаких виновников нет, но флаг должен быть снят.

И следующей ночью сняли.

— А ведь на колокольне нет лестницы! — не без гордости говорил мне Николай Михайлович. — Забраться туда, да еще ночью, может только незаурядный альпинист. И знаете... — он нагнулся и перешел на шепот, — это сделала девушка! Каково?

Начальник практики торжествующе разгладил бороду и широко улыбнулся.

Если загорелые, очкастые, усатые и бородатые студенты у вышегородских девчат пользуются заслуженным успехом, то к студенткам местное женское население относится с большим неодобрением. Не потому, что студентки красивее — это еще бабушка надвое сказала, а потому, что они поголовно ходят в шортах. И хотя Анатоль Франс доказывал, что именно одежда, а не ее отсутствие придает женщине особую тайну и очарование, открытые всеобщему обозрению бронзовые ножки делают студенток, быть может, менее таинственными, но отнюдь не менее привлекательными. Молодые вышегородские жены и девчата, которым было отказано в их законном праве на шорты, сначала бунтовали, а потом, сжав зубы, уселись за машинки и укоротили свои платья до модных пределов.

Дочерна загорелые молодые геодезисты стали непременной частью вышегородского пейзажа.

— Эй, товарищ! — доносится с дороги. — Правда, что Земля вертится вокруг Солнца?

Товарищ ошеломленно кивает.

— Ага, что я тебе говорила? Значит, Коперник прав!

Едва успевает прохожий скрыться от белозубых улыбок, как его снова окликают другие, тоже дочерна загорелые.

— Простите, это не вас разыскивают?

— Может, и меня, — важно соглашается прохожий.

— Мы так и думали. Тут двое бегали, волновались, что лошадь куда-то пропала.

— Я вам! — добродушно рявкает прохожий. Он не обижается — студентов здесь любят и снисходительно относятся к их шалостям.

Завтра мы отправляемся в дальнейший путь. Жара стоит невыносимая. Четверг, подвижность которого ограничена цепью, вяло пасется на пожне. Его облепили слепни и мухи, и Четверг время от времени с безнадежным ожесточением избивает себя хвостом. «Эх, был бы хвост подлиннее, — грустно думает про себя мерин, — я бы вам показал, мерзавцы!» Но хвост, увы, слишком короток, и поэтому Четверг вынужден прибегать к помощи близких ему людей. Стоит ему увидеть кого-либо из нас, как он бросается навстречу и трогательно вытягивает свою усаженную слепнями морду. Мы прогоняем мучителей, гладим искусанную лошадиную шкуру, и в глазах Четверга светится неземное блаженство. Особенно он привязался к Малышу, который постоянно таскает ему охапки клевера и ветками отгоняет слепней. Малышу помогает приятель, хозяйский сын Сережа, разбитной мальчишка, постоянную жизнерадостность которого не может нарушить даже одно трагическое для пацана обстоятельство. Сережа родился восьмого марта — стоит ли объяснять, как нелегко приходится человеку в штанах, появившемуся на свет в этот день. Но Сергей и не думает хныкать по поводу удара судьбы, который мог бы сделать несчастным любого другого мальчишку. Вместе со всеми он смеется над своей неудачей, отнимая тем самым у насмешников половину удовольствия.

Дружба Малыша и Сережи окрепла сегодня во время рыбалки. Полдня они пробыли на озере и явились домой под бременем улова, без труда втиснутого в спичечный коробок. Понимая, что ухи из пойманной рыбы все равно не сваришь, приятели предложили ее дворняге Тузику. Пес выполз из-под крыльца, брезгливо посмотрел на трех дохлых окуньков, сплюнул и полез обратно, ворча про себя, что нечего по таким пустякам беспокоить занятого человека.

С достоинством выслушав соболезнования, приятели пошли вытаскивать из хлева овцу. Предстоял спектакль: наша хозяйка Клава впервые в жизни решилась взять в руки овечьи ножницы. Увидев грозное оружие, овца пыталась дать тягу, но в нее вцепились со всех сторон и силой уложили на траву.

— Бе-е-е! — заблеяла овца.

— Б-е-е! — тоненькими голосами подхватили ягнята. Овца худела на глазах. Клочья длинной шерсти под непрерывное блеянье летели в таз. В хлеве бесновались ягнята, тревожно мычала корова и недоуменно хрюкала свинья. Но самые главные события были впереди. Когда безобразно остриженная овца поднялась на ноги и посмотрелась в зеркало, из ее уст вырвалось такое душераздирающее «бе-е-е!!», что начался полный бедлам. Обессилевшие зрители корчились на траве, по двору носились перепуганные куры, а за ними гонялся взбесившийся петух. Не узнавая в оболваненной овце родную мать, ягнята подняли детский крик на лужайке. И лишь один Тузик сохранил полное самообладание. Он выполз на свет божий, высокомерно взглянул на безобразную незнакомку, блеющую овечьим голосом, и коротко ее облаял.

К вечеру я заметил, что Клава и Травка о чем-то шушукаются. Сначала я не придал этому значения, но потом забеспокоился: мне показалось, что кто-то из них произнес слово «баня». На всякий случай я решил принять меры предосторожности и хотел тихо улизнуть на озеро, но не тут-то было. Из дому, буквально светясь от счастья, выскочила Травка.

— Беги, благодари Клаву! — закричала она. — Ух, как нам повезло! Клава будет специально топить баню! До чего ты везучий!

Я придерживался другого мнения и не счел нужным его скрывать. Я сказал прямо и честно, что париться в бане после такой жары мне хочется примерно так же, как садиться на кол, и посему прошу прекратить все разговоры на эту тему.

— Ты отказываешься от деревенской бани? — не веря своим ушам, ахнула Травка.

Кивком головы я подтвердил ее догадку.

— От высшего блаженства, какое только может выпасть на долю человека? — слабым голосом уточнила Травка. — Ты хорошо подумал?

Я сказал, что никогда еще не принимал столь кристально чистого решения.

— Боюсь, что тебе придется его пересмотреть, — ласково сказала Травка, крепко взяв меня за руку. — Клава, идите сюда, муж хочет лично вас поблагодарить!

На крыльцо вышла Клава. Травка сделала страшные глаза. Я чертыхнулся про себя и с чувством поблагодарил хозяйку за ее заботу.

Услышав про баню, Малыш хотел было дать стрекача, но Травка держала его мертвой хваткой. Малыш выл, стонал, умолял, льстил и клялся, что он чистый, — глас вопиющего в пустыне. В жизни я еще не видел человека, на которого перспектива париться в бане произвела бы столь удручающее впечатление. Загнав нас в предбанник, Травка дала последние инструкции.

— Когда намылитесь, плеснете воды на каменку, подержите над паром веник и — с Богом. Учтите, за симуляцию будете строго наказаны!

Раздевшись, мы вползли в крохотную парную, уселись на максимально отдаленное расстояние от раскаленной каменки и стали размышлять. Малыш предложил потрепать веники — «будто мы ими хлестались», минут пятнадцать поиграть в балду, а потом для виду поддать пару и быстро выскочить в предбанник. План был недурен, и я принял его за основу. Но мы плохо знали, с кем имеем дело. Неожиданно из предбанника вышел голый Дмитрий Иванович, передал привет от Травки, подмигнул и бестрепетной рукой опрокинул ковш воды в каменку. Раздалось шипение, и на нас ринулись клубы горячего пара.

— Вам велено мыться, а нам — проследить! — бодро сообщил он.

С этими словами старик вновь плеснул воду на раскаленную печь. Выпучив глаза и разинув рты, мы заметались по парной.

— Мылься и ложись на полок! — приплясывая с веником в руке, приказал Малышу Дмитрий Иванович. — Вот так! А мы тебя березовой кашей!

— Он горячий! — заорал Малыш.

— Разве это горячий? — Дмитрий Иванович вновь подержал веник над паром. — Вот сейчас — другое дело. Все лишние вещества из тела выйдут. Ух!

Малыш взвыл, подпрыгнул молодым козленком и пулей вылетел в предбанник. За ним, соблюдая достоинство, с гордо поднятой головой удалился и я.

— Ну как? — спросила Клава за чаем.

— Сказать откровенно? — предложил я. Распаренная, умиротворенная Травка снова сделала страшные глаза. — Ничего подобного мы в жизни еще не испытывали. Правда, Малыш?

— Истинная правда, — честно глядя в глаза хозяйки, подтвердил Малыш.

ДОРОГА НА ДЕДОВИЧИ

На следующий день мы расстались с Вышегородом и отправились странствовать дальше. День предстоял нелегкий — до районного центра Дедовичи было двадцать пять километров, а солнце жарило с такой силой, словно перепутало умеренную Псковщину с Экваториальной Африкой.

— От добра добра не ищут, — ворчал Четверг, лениво перебирая ногами. — И чего вам не сидится на месте? От такой пожни меня оторвали — пальчики оближешь! Тенек, клевер, добрые люди слепней отгоняли — что еще нужно лошади? Так нет, снова тащись неведомо куда по дороге, на которой черт ногу сломал...

Четверга легко можно было понять: по худшей дороге ему путешествовать наверняка не приходилось.

Не знаю, много ли найдется в европейской России мест, столь же красивых, самой природой предназначенных для туризма, рыбалки и прочих видов летнего отдыха. Вокруг Вышегорода — двадцать изумительных озер, каждое из которых может привести в экстаз рыболова-любителя; лесистые холмы, песчаные берега озер так и просятся, чтобы на них разбили палаточные лагеря, а на широких вышегородских раздольях могут пастись сотни автотуристов. Пушкин-Камень, лес, озера, холмы, деревни, готовые выплеснуть на рынок превосходные продукты, — разве всего этого недостаточно, чтобы сделать Вышегород обетованным туристским раем?

Нужна дорога. Пятнадцать километров мощеной дороги от села Дубровка вдохнут новую жизнь в этот прекрасный заповедный край.

Выход на большак у села Дубровка Четверг приветствовал радостным ржанием. Отсюда было несколько часов ходу до колхоза «Россия», где мерина поджидали приятели-лошади и родная конюшня.

— Обратите внимание, как Четверг прибавил шаг, — сообщил Дмитрий Иванович. — Безусловно, он решил, что мы идем домой. Казалось бы, что там его ждет? Работа, еда и больше никаких впечатлений. А с нами он увидел много новых мест, расширил свой кругозор и вкусил овса, о котором и думать забыл, поскольку лошади в колхозах нынче — бедные родственники, все самое калорийное получают коровы. И все равно его тянет домой. В этом отношении лошадь ничем не отличается от человека, хотя и не обладает его умом. Однако Четверг будет сильно разочарован.

Произнеся эту тираду, Дмитрий Иванович подергал правую вожжу. Четверг в недоумении остановился. Может, хозяин ошибся? Увы, неприятная догадка подтвердилась: вместо того чтобы прямой дорогой идти домой, нужно сворачивать направо. Будучи дисциплинированным мерином, Четверг так и поступил, но всем своим видом продемонстрировал, что делает это из-под палки: фыркнул, недовольно задрал хвост и заковылял так удручающе медленно и неохотно, словно каждый его сустав ныл от застарелого ревматизма.

Мы шли в Дедовичи — городок, известный в партизанских летописях. Неподалеку от него проходила когда-то граница партизанского края, окруженного фашистами обширного района, где полностью сохранилась Советская власть. Именно отсюда отправился в голодающий Ленинград легендарный обоз с продовольствием, собранным по крохам в партизанских деревнях. Дмитрий Иванович передал вожжи Малышу, и наша телега выписывала на дороге пьяные восьмерки. Пытаясь задобрить Четверга, Малыш скормил ему несколько пряников, но мерин упрямо брюзжал и не желал разговаривать. Проносившиеся по большаку машины презрительно обдавали нас густой пылью, и Травка скучала по стерильному воздуху покинутого нами проселка.

Вскоре мы подошли к деревянному мосту через Шелонь — речку, к которой Травка не может относиться равнодушно, поскольку на Шелони стоит Порхов. Мы с наслаждением искупались, смыли с себя вязкую дорожную пыль и отправились в город искать ночлег.

Травка, в принципе, человек объективный — во всем, что не касается Порхова. Но как только речь заходит о ее родном городе, она начинает заниматься рьяной и безудержной апологетикой, ужасно обижаясь на самую снисходительную критику в адрес Порхова. Дедовичи — небольшой и внешне ничем не примечательный городок, но я не мог отказать себе в удовольствии расхвалить его в пух и прах. Особенно мне удался намек на то, что Дедовичи перспективнее Порхова, так как здесь вскоре начнут строить гигантскую тепловую электростанцию. Травка немедленно взвилась на дыбы.

— Перспективнее! — саркастически повторила она. — Как у тебя язык повернулся сказать такое? Разве в Порхове возможна такая пыль на улицах? А где ты видел у нас такой неровный тротуар? Я уже не говорю о том, что трехэтажных домов в Порхове больше, чем здесь двухэтажных!

Вполне приличный промтоварный магазин, мимо которого мы проходили, удостоился реплики: «Тоже мне магазин... Не сравнить с порховским универмагом!» С удовольствием напившись квасу, Травка заметила, что «в Порхове такой бы даром не брали!», а по поводу кинотеатра было сказано, что он «нашему в подметки не годится». Короче, я хлебнул горя.