Мы - псковские!

— Вы так думаете? — улыбнулся директор.

— Уверена! — улыбнулась Травка.

ЛЕДНИКИ, ШЕКСПИР И ЗАПАСНЫЕ ЧАСТИ

В истории Псковской области есть два памятных события, так или иначе связанных со льдом.

В свое время псы-рыцари, желая расширить свой географический кругозор, отправились в здешние места на прогулку. Туристам вежливо напомнили, что они забыли оформить визы, но, вместо того чтобы извиниться, рыцари затеяли драку. Пришлось приводить им в порядок нервы — при помощи водной процедуры, которая вошла в историю медицины под названием «Ледовое побоище». Говорят, что ни один из пациентов, прошедших курс лечения, больше на свое здоровье не жаловался.

Но последствия другого памятного события не ликвидированы до сих пор, хотя времени для этого у местных органов было достаточно — примерно полмиллиона лет. В указанный период (некоторые ученые называют точную дату — конец августа, перед началом учебного года) Псковскую область посетили ледники — тоже, кстати, без всякого приглашения. Поначалу они вели себя с недопустимой развязностью, но потом убрались восвояси, оставив на добрую память визитные карточки — валуны и морены. Последние приводят в восторг ученый мир и в тихую ярость — трактористов, потому что камни, из которых ученые извлекают диссертации, выводят из строя технику.

Таким образом, между ледниковым периодом и страданиями псковских механизаторов протянута прямая логическая нить. Не исключено, что, когда Шекспир размышлял о «связи времен», он имел в виду возможность именно такого обстоятельства. Я выдвигаю эту гипотезу не из стремления показать свое превосходство над шекспироведами-профессионалами, а просто желая раскрыть всю глубину философии великого поэта-мыслителя. Если отдельные исследователи его творчества не согласны с моей трактовкой, прошу присылать возражения в письменном виде (желательно с оригинальной маркой на конверте, имеющей филателистическую ценность).

Моя гипотеза выгодно отличается от других тем, что я разработал ее отнюдь не в кабинетной тиши. И сидел я не в удобном кожаном кресле, а трясся вместе с Травкой в кузове мотороллера. Хотя менее комфортабельный транспорт и выдумать невозможно, я горячо признателен бригадиру тракторной бригады Василию Григорьевичу Григорьеву, моему близкому родственнику — он кум Марии Ивановны, троюродной тетки Травки, — за транспорт и разъяснения. Кстати, именно во время этой поездки я проникся к валунам тайной недоброжелательностью: мотороллер наскочил на один хитро замаскированный камень, и я лязгнул челюстями с такой силой, что мог бы прокусить не только язык, но даже антрекот из нашей химки-ховринской кулинарии.

— Ну как? — остановив мотороллер, спросил Григорьев.

— Обязательно нужна! — пылко произнес я.

— То-то, — подытожил Григорьев.

Так я согласился с тем, что без камнеуборочной машины не обойтись. Если бы валуны лежали только на поверхности, бороться с ними было бы проще. Но в том-то и дело, что они высовывали из земли лишь безобидный на вид краешек и действовали, как подводные айсберги: режущие детали машин при столкновении с камнями начисто «летели», как говорят механизаторы. Здесь попадались и камни весом до килограмма и гладко отшлифованные, величественные валуны, многотонные громады; конечно, без камнеуборочных машин от таких камней поля не очистить. Псковичи нуждаются в этих агрегатах, между прочим, не только для того, чтобы значительно уменьшить количество поломок. Валуны — хороший строительный материал, из которого псковские мастера с древних времен выкладывали превосходные строения, начиная от крепостей и кончая скотными дворами. Кроме того, камень — это щебенка, надежное покрытие для дорог, о которых речь еще впереди.

МАТЧ СТОЛЕТИЯ

Дружеский шарж

Волышево было взволновано. По вечерам вокруг футбольного поля толпились болельщики. Они наблюдали за тренировкой своей команды и делали прогнозы: предстояла календарная встреча с командой города Порхова.

— Сначала мы высадим Порхов, — доказывал бородатому болельщику седоусый, — потом Славковичи, Дно, Дедовичи, Остров...

— Может, и Псков ты высадишь? — ухмылялся бородатый скептик.

Седоусый доказывал, как дважды два четыре, что победа над Псковом фактически предрешена: единственный мяч Валерка забьет «сухим листом» с двадцати пяти метров.

— А там, — тихо добавил он, не глядя на зардевшихся собеседников, — и до Лужников недалеко...

Бородатого, который ехидно заикнулся по поводу предстоящего матча «Волышево» — «Интернационале», задвинули в угол. Но все сошлись на том, что путь к Лужникам не будет усеян одними только розами — из-за пристрастного судейства, конечно.

Задолго до начала встречи трибуны — по две скамейки у каждых ворот — были заполнены до отказа. На деревьях банановыми гроздьями висели мальчишки. С футбольного поля прогнали чью-то блудную корову и спешно устранили последствия ее развязного поведения. Автобус с порховской командой, обреченной на крупное поражение, был встречен ироническими аплодисментами, но зато волышевские ребята вышли на поле под бурю оваций. Особенно горячо приветствовали Валерия, молодого учителя физкультуры и знаменитого центра нападения. Команды выстроились в центре поля, где стоял с мячом под мышкой долговязый судья дядя Миша, обслуживший своим четким судейством уже не одно поколение районных футболистов. Дядя Миша блеснул очками и пронзительно свистнул.

Волышевские ребята сразу же ринулись на штурм. Левый край обвел одного за другим двух своих и трех порховских футболистов и хотел было ударить по воротам, но правый защитник гостей в последний момент бросился ему в объятья. Хотя защитник утверждал, что он просто хотел поздравить левого крайнего с днем рождения, дядя Миша назначил штрафной. Валерка разбежался и ударил мяч с такой силой, что липа у ворот загудела, как высоковольтная линия. Вскоре стали проясняться тактические рисунки команд. Волышевцы играли на Валерку, который ловкими финтами запутывал защиту противника, вытягивал ее из центра и давал искуснейший пас на свободное место. Порховичи же, не имевшие таких высококлассных солистов, играли широким фронтом в атаке, а в обороне применяли малоизвестную тактическую новинку: в опасных ситуациях хватали за трусы нападающих противника. По требованию зрительниц дядя Миша подозвал капитана порховичей и предложил сменить тактику.

А через минуту защитник порховичей сыграл рукой в штрафной площадке. Пенальти! Волышевцы гигантскими прыжками исполнили пантомиму, изображавшую радость, но... — свисток безмолвствовал — дядя Миша его потерял. Пока он шарил по траве, нападающий порховичей беспрепятственно дошел до ворот остолбеневших хозяев поля и хладнокровно забил гол. Засунув два пальца в рот, дядя Миша свистнул и показал на центр.

Стадион негодующе ахнул. Отчаянно жестикулируя, волышевцы окружили судью. Дядя Миша закрыл руками уши. На помощь своей команде прибежал седоусый. Он был донельзя спокоен, корректен и деловит.

— Отойдите, сам разберусь, — успокоил он футболистов и вытащил из кармана пачку сигарет. — Закуривай, товарищ судья, с фильтром. Значит, дело было так. Ты потерял свисток и...

— С поля! — рявкнул дядя Миша и журавлиными ногами направился к центру. — Дилетант!

— Чего ты сказал? — оскорбился седоусый. — А ну-ка повтори!

— Судью на мыло! — тонким голосом завопил с дерева мальчишка.

Дядя Миша подбежал к дереву и начал тащить мальчишку за ногу. Тот завопил благим матом.

— Шкуру спущу! — пригрозил судья и вновь направился к центру.

Игра возобновилась. Волышевцы устремились вперед.

— Шай-бу! — скандировал стадион.

— Димка, отдай Валерке! — потребовал седоусый.

— Как я ему отдам? — остановившись у боковой линии, пожаловался Димка. — Видишь, как его держат?

— А ты пасуй промеж ног, в одно касание! — строго указал седоусый. — Помнишь, как Стрельцов?

Пока Димка вспоминал, как в подобных случаях поступает Стрельцов, мяч отобрали. Седоусый развел руками, а Димка погрозил ему кулаком и бросился за противником. Но тот, развив огромную скорость, уже прорвался в штрафную площадь и со страшной силой ударил по воротам.

— На три коровы влево! — ликовал стадион.

И тут произошло долгожданное событие. Выбитый в поле мяч подхватил Валерка. Рывок — и обведенные, как кегли, защитники противника остались далеко позади. Удар — гол!

Мои изобразительные средства слишком скудны, чтобы передать радость трибун. Седоусый целовал бородатого, мальчишки на деревьях дрыгали ногами, как лягушки, а девушки влюбленными глазами смотрели на героя, которого друзья по команде на руках несли к центру поля.

Едва обескураженные порховичи успели ввести мяч в игру, как Валерка отличился вновь. Отобрав мяч у соперника, он стремительно пошел вперед. Все несколько десятков зрителей встали со своих мест. Стадион ревел:

— Е-ще шай-бу!

Порховичи бросались Валерке в ноги, стеной становились на его пути, но центр нападения волышевцев делал невозможное: по моим подсчетам он раза два обвел обе команды. Однако ударить по воротам ему помешало одно досадное обстоятельство: на штрафную площадку выбежал козел, на рогах которого висел чей-то пиджак. Пытаясь сбросить пиджак, козел брыкался, тряс бородой и душераздирающе блеял. Минуты две, намертво забыв про персональную опеку, за ним гонялись защитники. Насмерть перепуганный неистовым ревом и свистом, козел, наверное, решил, что наступает светопреставление, и метался по полю как одержимый. Наконец его изловили и привязали веревкой к дереву, у которого козел и проблеял до конца матча.

Дядя Миша дал спорный, и мяч запрыгал по штрафной площадке. Здесь уже столпились все игроки. По мячу наносили невероятной силы удары, лупили его бутсами и кедами, но он никак не мог пробиться сквозь груду человеческих тел. Поднятый с земли, мяч заскакал по головам. Стадион стонал. Разгоряченные футболисты вошли в такой азарт, что потеряли ориентировку. Центр нападения порховичей дважды бил по своим воротам, и только отчаянные броски вратаря спасали гостей от неминуемого гола. Дядя Миша метался по штрафной площадке, приплясывая от возбуждения, а потом не выдержал, рванулся к мячу и под овацию игроков и зрителей боднул его головой.

— Гол! — сотрясался стадион. — Гол!!

Боковой судья, не разобравшись в ситуации, показал на центр. К дяде Мише подбежали капитаны, но ему было не до них. Во время своего лихого прыжка он уронил очки, и чья-то преступная нога втоптала их в землю. Одно стеклышко чудом уцелело, но от оправы остались одни воспоминания. При помощи куска шпагата очки кое-как прикрутили к дяди Мишиным ушам. Гол был отменен, и игра продолжалась.

Во втором тайме матч достиг неслыханного накала. Футболисты носились по полю как пушечные ядра. В один момент в ворота хозяев вместе с мячом влетела бутса левого инсайда. Бутсу вратарь поймал. На этом основании волышевцы потребовали гол не засчитывать. Трибуны неистовствовали. Неумолимый дядя Миша велел начинать с центра. Порховичи обрели второе дыхание и непрерывно штурмовали ворота противника. Но в этот момент бдительный седоусый заметил, что на поле двадцать три игрока. Липший порхович был с позором изгнан, и волышевцы бросились в ответную атаку. Валерий превзошел самого себя. Получив мяч, он донес его на голове до штрафной площадки и «сухим листом» забил потрясающий по красоте гол. Седоусый целовал бородатого, который яростно отбивался. Девушки не отрывали от Валерия влюбленных глаз, а мальчишки от ликующих воплей совершенно охрипли.

И тут произошли два совершенно непредвиденных события.

Сначала волышевский вратарь, поощряемый зрителями, начал откровенно тянуть время. Он баловался мячом во вратарской площадке до тех пор, пока не забил самому себе гол. Напрасно седоусый валялся у судьи в ногах, предлагая закурить сигарету с фильтром и доказывая, что такой гол не считается — дядя Миша журавлиными ногами направился к центру.

Второе событие произошло за пять минут до конца игры, когда волышевцы, стремясь сквитать счет, непрерывно били по воротам гостей. Поймав мяч, порховский вратарь с преступным умыслом выбил его в сторону проходившего мимо стада коров, которые варварски надругались над футбольной святыней. Едва мяч привели в порядок, как дядя Миша воздел к небу руки и дал свисток: время матча истекло. Седоусый разрывался на части, доказывая, что имело место совершенно неслыханное нарушение всех футбольных правил, но гости бодро прокричали: «Физкульт-ура!», уселись в свой автобус и укатили в Порхов. Лучезарные надежды волышевских болельщиков на триумф в Лужниках были разбиты вдребезги.

Так проходил этот интересный матч. Если очевидцы найдут в моем репортаже кое-какие неточности — заранее приношу извинения; я ведь не специалист, а простой любитель.

ПЕСЦЫ

Когда несколько лет назад Василий Георгиевич Костев, директор совхоза «Волышево», принял бразды правления, он обратил внимание на два нелепых, по его мнению, обстоятельства: с одной стороны, в совхозе имелись свободные рабочие руки, а с другой — выбракованные лошади.

— Бесхозяйственность, — констатировал директор.

— Исправим, — пообещал старожил. — Лишних рабочих сократим, а лошадей кому-нибудь продадим.

— За четверть цены? — возразил директор. — Убыток. А что, если мы из этого убытка сделаем прибыль?

— Хорошо бы, — мечтательно сказал старожил. — Лично я согласен.

— Вот и отлично, — удовлетворенно сказал директор. — Значит, будем разводить песцов.

Старожил не поверил своим ушам.

— Кого? — треснутым голосом переспросил он.

— Песцов, — повторил директор. — Зверьки, знаете ли, такие, с голубыми шкурками. Видели воротники? Красиво.

Старожил округлил глаза и выгнул дугой грудь.

— Деды наши без песцов жили, отцы наши без...

— А у вашего деда был телевизор? — ласково перебил директор.

— Не-ет...

— А у вас есть? Как же так, обижаете предка. Дед жил без телевизора, значит, и вы должны свой вынести в чулан. Ну, так как решим — насчет песцов? Рабочие есть, корм — выбракованные лошади — тоже...

Волышево хохотало и утирало слезы смеха. Но с течением времени хохот становился все тише, потом перешел в неуверенные смешки и наконец прекратился.

Шутка ли сказать, за каждую сданную шкурку государство заплатило по семьдесят рублей!

— И как это тебе, Василий Георгиевич, в голову пришла такая шальная мысль? — поражались коллеги.

Костев пожимал плечами:

— А что? На дороге валялись деньги, и я их подобрал. Если закажут — начну разводить жирафа.

Но пока на жирафа заказов не поступало, и Костев ограничился песцами. Тем более что и с ними хлопот хватает. Немало горя хлебнул директор, пока не обучил кадры, не преодолел законное недоверие бывших свинарей и доярок к диковинному северному зверю. Зато теперь на звероферме визжат и лают две с половиной тысячи будущих воротников. Окрестные мальчишки бешено завидуют волышевским, которым подвалило такое неслыханное счастье — каждый день, сколько влезет, смотреть на песцов!

Конечно, и мы не могли отказать себе в таком удовольствии. Тем более что раньше мне не удалось лично познакомиться с песцами — во время путешествия по Северу я видел лишь их следы. Из рассказов попутчиков я уяснил, что песцы обычно бродят за медведями и питаются крохами с августейшего стола. После этого разъяснения погоня за песцами как-то потеряла для меня свою прелесть.

Зато здесь, на звероферме, я с лихвой наверстал упущенное. В прямоугольных сетчатых клетках, возвышавшихся на высоких ножках, резвились серовато-бурые зверьки, ростом с шакалов. Летом их прославленные шкурки выглядят весьма потрепанными, но к зиме песцы начинают прихорашиваться и постепенно становятся серо-голубыми — как раз тот случай, когда красота приносит сплошные неприятности. Сомнительное удовольствие — расставаться с собственной шкурой только потому, что на мировом рынке эта самая шкура высоко ценится за прочность и красоту.

Взрослые песцы отличаются склочным и неуживчивым характером, и поэтому их расселили в отдельные квартиры. Зато щенки живут парами, причем подбирают их не по взаимной симпатии и духовным интересам, а по аппетиту: если один щенок съедает свою порцию быстрее другого, он немедленно бросается помогать приятелю, и начинается убыточная для совхоза драка, ибо могут пострадать шкуры. Поэтому неисправимых драчунов время от времени изолируют от порядочного общества.

— Например, вот этого. — Василий Георгиевич кивнул на клетку. — Отъявленный дебошир!

Мы подошли к наказанному. Щенок лежал в клетке такой трогательно-беспомощный, такой обиженный, что сердобольный Малыш расчувствовался, просунул в клетку палец и доверчиво погладил бедняжку по головке. Щелк! Юный хулиган не без сожаления проводил взглядом быстро отвернутый палец, облизнулся и вновь улегся — в той же трогательно-беспомощной позе.

Директор рассчитывает получить от зверофермы тысяч шестьдесят рублей чистого дохода — большие деньги, и даются они нелегко. Песцы — народ капризный, избалованный вниманием; если их не устраивает меню или не нравится уход, они могут учинить форменный скандал. Летом они требуют, чтобы их перенесли в тенек, осенью — чтобы им расчесывали линяющие шкуры, и каждый день — тщательной уборки помещения. Словом, у обслуживающего персонала забот не меньше, чем у горничных в гостинице, когда приезжают интуристы.

МЫ СВОРАЧИВАЕМ С БОЛЬШАКА

На Псковщине стояла устойчивая, редкостная для этого края жара. Поэтому в путь Травка предложила трогаться в пять утра, идти до одиннадцати и потом, в самую жару, отдыхать. Малыш тоже слышать не хотел о любом другом варианте: только в пять утра, и баста. Я знал, чем кончится дело, и не возражал. Усилия, которые я приложил, чтобы в девять утра выдернуть этих друзей из постелей, вполне заменили мне зарядку. Ровно в полдень мы вышли из дому. Травка и Малыш бормотали что-то насчет того, что завтра они как штык встанут в пять утра, но я уже не обращал на этот лепет внимания. Чтобы не возвращаться больше к данной теме, добавлю, что за все время путешествия лишь один раз нам удалось выйти в путь раньше полудня — кажется, минут на пятнадцать.

На прощанье мы еще разок полюбовались лошадками, приласкали свирепых львов, несущих вечную службу перед дворцом, раскланялись с Мухой и ее милыми дочками и посидели в парке под роскошными вязами, любимыми деревьями Анатоля Франса и его двойника г-на Бержере, который в их тени размышлял о природе добра и зла, о поучительных уроках истории и судьбах мировой цивилизации. Благоговение и любовь, которую я испытываю к профессору Бержере, заставляют меня признаться в том, что наши беседы под вязами были менее возвышенны и серьезного вклада в философию не внесли.

Итак, с Волышевом мы распрощались. Нас ждала дорога, а на ней Четверг, который раздувал ноздри, нетерпеливо бил копытом и вожделенно косил на телегу. Он отнюдь не мечтал, чтобы скорее отправиться в путь, отнюдь нет: много радости — тащить за собой груженую телегу! Но косить на телегу глазом было приятно, поскольку на ней лежал купленный в совхозе мешок овса. Четверг был лошадью, а какая лошадь не испытывает к овсу глубокого чувства нежности — часто, увы, одностороннего и безответного? И мерин бросал на мешок столь пламенные взгляды, что доброе сердце Дмитрия Ивановича не выдержало. Старик щедро отсыпал в ведро овса, Четверг с наслаждением захрустел, и у его ног немедленно собрались окрестные куры, подбирая упавшие зерна и вздорно склочничая.

Километрах в тридцати от Волышева находится Вышегород, одно из любопытнейших на Псковщине поселений. О его достопримечательностях я расскажу после, но об одной, весьма важной для туристов,— немедленно. Дело в том, что на Вышегород ведет лишь извилистая полоса, стыдливо обозначающая дорогу. Я спросил волышевского шофера, веселого и жизнерадостного парня, не ездил ли он в Вышегород. Шофер мгновенно изменился в лице, помрачнел, поскучнел и упавшим голосом пробормотал, что с моей стороны довольно бестактно будоражить ноющую рану: оказывается, на этой дороге его машина вывихнула все свои суставы и в расцвете сил перешла на инвалидность. В заключение шофер наградил дорогу на Вышегород эпитетами, простительными для человека в крайней степени раздражения, и голосом, в котором звучала плохо скрытая ирония, пожелал нам удачного путешествия. Услышав наш разговор, Четверг вытащил морду из ведра с овсом и тяжело вздохнул. На лошадином языке это означало: «Я, умудренный опытом мерин, не припомню случая, когда меня кормили бы овсом только за мои красивые глаза. Заставите небось работать, как последнюю ломовую лошадь...»

Однако первая половина пути не вызвала у Четверга никаких нареканий: до села Дубровка тянулся большак, укатанный добротной щебенкой. Мы шли за телегой, загорали и болтали о всякой всячине. Вскоре к нашему отряду присоединилась старушка с бидоном малины. Она сообщила, что в лесу малины сколько хошь, что малина полезна от костей и что в деревне за Пьяным Камнем налево живет ее племянник. А Пьяным тот камень называется потому, что подле него обычно спят мужья, которые не решаются приходить домой навеселе. Камень оказался массивным валуном. Трава вокруг него была заметно примята.

В Дубровке мы зашли в первый попавшийся дом, купили у смущенного мальчишки молока и перед поворотом на Вышегород устроили привал. Интуиция нам подсказывала, что перед второй половиной пути нужно как следует подкрепиться и отдохнуть. Дмитрий Иванович выпряг Четверга, который тут же повернулся к телеге и ласково посмотрел на мешок с овсом. На сей раз Дмитрий Иванович проявил твердость, и Четверг, бросив на мешок туманный взгляд, отправился щипать придорожную зелень. А мы уселись и набросились на еду с яростью, понятной каждому, кто несколько часов подряд мерил ногами дорогу на опьяняюще свежем воздухе. Малыш, которого за домашний обеденный стол приходилось загонять при помощи хитроумных логических конструкций, поедал толстые ломти ржаного хлеба с солью без видимых признаков насыщения и запивал их чашками молока, урча от удовольствия. Мы с Травкой тоже работали челюстями, как жерновами, и лишь Дмитрий Иванович ел степенно, с присущей ему аккуратностью подбирая крошки и снабжая нас полезными сведениями.

— В отличие от собаки, лошадь не обладает хитростью, — излагал он своим правильным языком. — Четверг, как вы видите, сейчас направился в рожь. Он хорошо знает, что я его туда не пущу, но не делает попытки меня перехитрить и зайти в рожь со стороны кустов. Собака же, безусловно, прибегла бы к этому способу. Она хитрее, а потому не так зависит от человека в смысле пропитания, как лошадь.

С этими словами Дмитрий Иванович направился к Четвергу и задержал его в шаге от ржи, к которой мерин уже протянул свою бесхитростную морду. Четверг понимающе вздохнул и побрел щипать зелень — тоже, между нами говоря, не последнее лакомство: едали и солому.

Затем Дмитрий Иванович прилег в теньке, а Малыш приступил к психологическому опыту. Выманив из дому длинного муравья, он переселил его в отдаленный муравейник и стал наблюдать за встречей, которую оказали незваному гостю. По доносившимся до нас репликам мы поняли, что перед глазами Малыша разворачивается подлинная драма. Так оно и оказалось. Малыш рассказал, что пришельца встретили недружелюбно. Для начала ему накостыляли по шее, а потом сообщили, что в гости его никто не приглашал, но раз он поставил хозяев перед фактом, пусть знает, что даром здесь не кормят. А посему будь добр — приступай к работе, таскай бревна. Муравей начал было оправдываться, размахивать руками и ссылаться на обстоятельства, но его обозвали пустобрехом и без лишних слов отправили на стройку. В заключение Малыш сказал, что на обратном пути он продолжит свои наблюдения за переселенным муравьем и лишь тогда сделает окончательные выводы.

Отдохнув, мы свернули с большака на проселок, который извивался в живописных кустарниках. Давно не видевшие дождя придорожные кусты были покрыты налетом пыли, которая взлетала легким облачком, когда на ветви садилась птица. То и дело Малыш и Травка радостно сообщали друг другу: «Поползень! Трясогузка!» — и вели шумный квалифицированный спор по поводу высоких розовых цветов, которые, будучи сорваны, тут же увядают. По словам Травки, эти цветы появляются на месте бывших пожарищ. Потом эти друзья разыскали целые заросли дикой малины, из которых ни за что не хотели выходить, пока я не заорал: «Еж!» Разоблачив мой обман, они бросились ловить жука, исцарапали ноги, спугнули ворону, поохали над стрекозой со сломанным крылышком и, взявшись за руки, замерли в восхищении перед большой лужей с квакающими лягушками.

Можете себе представить, с какой скоростью мы двигались вперед! Тактичный Дмитрий Иванович придерживал Четверга и снисходительно улыбался. Я понял, что, если не принять срочных мер, мое путешествие может затянуться до зимы, сообщил любителям природы, что ждать их не намерен, и взял вожжи в свои руки. Малыш и Травка обиженно пошли за телегой, вполголоса переговариваясь и — я знал, что это именно так, — глядя на меня с нездоровым интересом. Не прошло и минуты, как Четверг догадался о смене власти. Он остановился и покосил на меня глазом, давая оценку новому вознице и явно раздумывая, стоит ли ему подчиняться. Судя по выражению морды, оценил меня Четверг достаточно низко. Я решил утвердить свой авторитет и грозно произнес: «Но-но!» Четверг пожал плечами и поплелся вперед разболтанной походкой, равнодушно поглядывая по сторонам и деланно зевая. У меня зрело убеждение, что он нарочно выбирает самые скверные места, но проверить это я не мог, так как Четверг с открытой издевкой размахивал хвостом перед моим носом. А телега между тем начала хромать на обе ноги, скрипеть, трястись и на каждом шагу тошнотворно жаловаться на ломоту в костях. Меня швыряло, как огурец в пустой бочке, подбрасывало над облучком, я чуть было не расшиб нос о собственные колени, и лишь сознание того, что два бездельника за телегой изнемогают от смеха, придавало мне сил. Я бы наверняка укротил Четверга, но, когда на одном ухабе из телеги лихо выпрыгнули оба рюкзака, Дмитрий Иванович вежливо отстранил меня от руля. Вы не поверите, но то, что узурпатор с трона сброшен, Четверг понял сразу. Он вильнул мордой, подмигнул мне черным глазом и пробормотал: «Не в свои сани, браток, не садись». Тоже еще моралист нашелся!

За деревней Сергово дорога кончалась развилком. Мы остановились. На крыльце крайнего дома сидели три древние старушки.

— Бабушки, далеко до Вышегорода? — спросил я.

— Три километра. Километров пять. Восемь верст, — хором ответили старушки.

— Спасибо, — с чувством сказал я. — А по какой дороге ехать?

Старушки начали совещаться. Одна из них показывала клюкой назад, вторая — направо, третья — куда-то вверх. Не придя к единому мнению, старушки побрели в дом и вывели оттуда совершенно уж дряхлого деда с апостольской бородой. Третейский судья внимательно выслушал все версии, уселся на крыльцо и покачал белой головой.

— Дождя бы не было... — мудро прошамкал он, после чего медленно поднялся и побрел домой.

Старушки в конце концов пришли к соглашению. Дорога на Вышегород идет налево — такова была родившаяся в споре истина. Я заикнулся, что, может быть, дорога все-таки идет направо, но старушки отрицательно замахали клюками. Мы поблагодарили и поехали налево, томимые неясными предчувствиями. Вскоре дорога — если уместно применить этот термин к бесчисленным ямам и колдобинам — уперлась в озеро. Четверг остановился и дал нам понять, что он не водолаз и посему не сделает ни шагу. Пришлось возвращаться обратно. Старушки, все еще сидевшие на крыльце, приветствовали нас, как добрых знакомых. Одна из них даже сбегала за дедом, который вновь притащился на крыльцо и закачал белой головой. Старушки опять стали совещаться, куда бы нас еще загнать, но мы торопливо простились и поехали направо.

О дороге я рассказывать не буду. Когда я о ней вспоминаю, перед мысленным взором встают полные немой укоризны глаза Четверга, и я слышу наяву жалобные стоны содрогающейся в конвульсиях телеги. Да и стоит ли вспоминать о дороге, когда перед нами вдруг открылось совершенно волшебное зрелище!

На вершине поросшей лесом далекой горы, над высокими соснами взметнулась двуглавая церковь. Это была воистину нереальная, сказочная красота: внизу, в окружении глухих кустарников, замерли серебряные озера, а вдаль устремились лесистые холмы, волнами накатываясь к увенчанной церковью горе. Мы долго стояли и смотрели, не в силах оторвать глаз от зрелища, ради которого стоило преодолеть любое бездорожье. Каким утонченным чувством прекрасного нужно было обладать, чтобы выбрать для церкви столь удивительное место! Красота бесконечно разнообразна, она не поддается сравнительной оценке, и я видел на земле немало пейзажей, достойных восхищения. Но теперь, давно остыв от первых восторгов, я говорю самому себе, что ничего прекраснее этого зрелища мне видеть не довелось. Хотите — верьте, а еще лучше — проверьте. Не пожалеете. Только не на машине! Езжайте из Порхова автобусом до Дубровки, а оттуда — пешком по проселку, километров пятнадцать. Рекомендую выехать пораньше, так как вам нужно не только добраться до самого Вышегорода, но и пройти еще километра два, чтобы увидеть... Впрочем, по законам детектива, чуточку вас поинтригую, немного потерпите.

На берегу озера мы устроили привал. Вкусно пахло только что скошенным клевером, которому Четверг, как подлинный гастроном, уделил вполне заслуженное внимание. Мы нарубили сухостоя, развели костер и установили над ним треногу. Малыш принес из озера воды, и вскоре над огнем в казанке весело забулькала гречневая каша с мясом — та самая, о которой мечтала Травка перед началом путешествия. Пузырчатую, дымящуюся, свирепо горячую, божественно вкусную кашу Травка разложила по мискам, и мы глотали ее, обжигаясь и восторженно мыча. Потом мы заварили нашего любимого крепчайшего чая и пили его из кружек, заедая купленными в дубровском сельпо пряниками.

Между тем надвинулись сумерки. Все так наелись и устали, что о возведении шалаша не могло быть и речи. Травка предложила натаскать клевера и зарыться в него с одеялами. Но едва мы отошли от костра, чтобы приступить к осуществлению этого плана, как на нас с остервенением набросились комары. Мы били их десятками, но на место прихлопнутых садились сотни новых. Пришлось срочно пересматривать утвержденные планы. Четверг, которому Дмитрий Иванович намекнул на овес, согласился расстаться с клевером, и мы, отбиваясь от комаров, поплелись в близлежащую деревню Островна. Одновременно с нами к дому на окраине подъехал трактор, и на землю из кабины соскочил тракторист в засаленной спецовке.